Теория невероятности

— Подъем! — Бэкхен прыгает на кровати, хохоча, еле удерживая равновесие и грозя в любой миг свалиться на недоуменно хлопающего сонными глазами Чанеля. — Вставай-вставай! Проснись и пой! У нас столько дел сегодня. Как ты вообще можешь спать? Чанель этого утреннего воодушевления не разделяет (потому что ключевое слово: утреннее) и только сильнее кутается в одеяло, собираясь на личном примере показать, как такое кощунство, как высыпаться на каникулах, выглядит в реальности. Правда вовремя вспоминает, что собственно сам является виновником переполоха, а значит, Бэкхен точно не отстанет. А началось все с того, что не далее как вчера, перед самым сном, он зачем-то обнял пушистую подушку, зарываясь носом в приятно мягкую ткань, явно следуя чьей-то привычке (точно не своей), сверкнул глазами, улыбкой и силой мысли, и торжественно объявил: — Я знаю, что нам делать! Мы пойдем в храм! Бэкхен в это самое время пил воду и чуть не поперхнулся от неожиданности: — Что? Прямо сейчас? — Можно и завтра, — милостиво согласился подождать альфа. Тем более что понятия не имел, работают ли храмы по ночам. И ему собственная идея казалась новаторской, удачной, и вообще обреченной на успех… Но только до тех пор, пока Бэкхен, не смерил его подозрительным взглядом, примерно таким, каким смотрят на шпиона, невозмутимо гакающего, с неповторимым отечественным акцентом, в американском посольстве и яростно замотал головой: — Не пойду! Я не готов! — Ты точно не вампир? И не демон? — окрестил его альфа святым знаменем, стараясь омегу из поля зрения не выпускать. Просто такой ужас в глазах и почти паническое нежелание идти в святую обитель навевали… — А ты точно нормальный? Ради какого-то секса мужем обзаводиться?! — Все же зря он альфе накануне наврал, что против секса до свадьбы. Вот, пожалуйста, свадьба! — Ха! У меня не было секса целый месяц!.. Стой! Только причем тут муж? — Вот и я спрашиваю, причем? Найди себе кого-нибудь. Я не против, — скрестил за спиной пальчики Бэкхен. — Ну у тебя и фантазия, — альфа сглотнул ком в горле, оглядел с ног до головы потенциального жениха и содрогнулся. Брать самого себя в мужья — верх извращения. — Вообще-то, я предлагаю в храм сходить и попросить помощи у высших сил. Это же все странно, что с нами творится… И вообще, магия! А значит в юрисдикции высших сил. Тут главное искренне попросить и вид понесчастнее принять. А если еще жертву подходящую принести… — Жертву?! — Чтоб наверняка, — пояснил Чанель. — Взятка… — Вот ты псих! — деланно-восторженно ахнул Бэкхен. — А давай тебя? — Меня никак нельзя. Ты куда переселяться обратно будешь? — Точно… — омега в задумчивости постучал пальцем по подбородку и просиял, вспомнив о не менее (а может даже более) подходящей для такой благой миссии жертве (он даже переживать не будет… Наверное). — Как на счет Лухана? Его не жалко. Альфа сделал вид, что всерьез задумался над предложенной кандидатурой, но благодушно внес контрпредложение: — Думаю, лучше принести в жертву фрукты. — Фрукты? Ты серьезно? — А что? Фрукты все любят! — Ну, не знаю… Как-то не солидно… — расстроенно пробурчал Бэкхен. «Минус Лухан» звучало очень соблазнительно, даже в мыслях. — А в какой именно храм пойдем? — Не то, чтобы он был рьяным завсегдатаем обителей поклонения высшим силам, тем более что крохотную просьбу о получении в личное пожизненное пользование одного конкретного альфы, так и не вымолил… Это, кстати, частично объясняло его скепсис. Ведь, ладно бы просил что-нибудь сверх нереальное, как Кенсу, мечтающий из хрупкого мелкого паренька превратиться в большого и сильного, чтобы все альфы в ужасе разбегались от вида одного напрягшегося бицепса (или о чем он там мечтает), или как Минсок, похудеть на пару килограмм и больше не набирать, даже шаря в холодильнике по ночам, или как Тао, встретить идеального альфу, уйти с ним в закат, нежиться в заботе и любви и не работать ни одного дня (и чтобы все завидовали)… А тут всего лишь один какой-то альфа (правда, умный, красивый, сообразительный и вообще идеальный), каких почти таких, но урезанной комплектации (очень урезанной), по улицам только его города бродят тысячи… Так вот именно благодаря прежним стараниям на нелегком поприще повержения Сехуна в пучину страсти, со звучным именем Бен Бэкхен, тот был прекрасно осведомлен, что в городе расположено сразу шесть храмов. Шесть зданий для поклонения шести разным богам, ни один из которых любимого человека ему на блюдечке так и не преподнес. Печально… А он, между прочим, даже плакал. Да так горько и отчаянно, что когда открыл глаза увидел перед собой небольшую кучу смятых купюр, пожертвованных парочкой попрошаек, постоянно ошивающихся у входа с постными выражениями на лицах и несчастными историями о нелегкой судьбе в арсенале. Бэкхен тогда подумал, что мог бы сделать это своей профессией и заработать кучу денег не напрягаясь, но помешал Тао, который поморщился от его вида: «Фу, какой же ты страшный, когда плачешь». Пришлось планы на будущее снова пересматривать. — Может, к богине света, семьи и любви? — предложил свой вариант Чанель, который у нее никогда альфу «в безраздельное» не просил (что радует), а потому пока считал всемогущей и понимающей. Бэкхен почесал левое ухо… Хотя какая разница? — Ладно, убедил. А если опять ничего не получится, я тебя всегда могу убить и устроить очередной переворот за свободу омег… — Кенсу, ну я же просил ему не рассказывать! — обиженно проорал Чанель вглубь квартиры. Естественно ни ответа, ни оправданий, ни уж тем более извинений не дождался (потому что не в принципах Кенсу слушаться всяких альф). — Это всего лишь легенда! И вообще давно было, а сейчас тебя посадят за такое. К тому же, за что ты бороться собираешься? Права омег уже вроде как отстояли в далеком прошлом. — Этот организую, омегаархат! Безраздельное властвование омег! — важно поднял указательный палец вверх Бэкхен, не скрывая лукавого огонька в глазах. — Омегаархат? Сам будучи в теле альфы? Умно! — фыркнул Чанель, снова зарываясь в подушку, ища поддержки от этих страшных людей, которые его продолжают окружать. И кто сказал, что омеги нежные, кроткие и милые? — Чего только не сделаешь на благо потомков!

***

Еще один повод восхититься собственной сообразительностью и предусмотрительностью, представился Чанелю как-то слишком быстро, когда он заметил хмурого Криса, над головой которого уже успели собраться тяжелые черные тучи братского негодования, готовые излиться своим не особо приятным нутром на макушку одного светловолосого омеги. Естественно, когда тот соизволит появиться. Пока же эмоциональный момент семейных разборок на тему: «Я твой брат!», и ответного: «Обязательно было напоминать?», не настал, парень сверлил сердитым взглядом входную дверь и бурчал вполголоса что-то о глупых омегах, непослушных братишках и неправильных китайцах. А так идут спокойненько вдвоем с Бэкхеном по дороге. Дома рассматривают, прохожих… Мечтают… Кстати, о мечтах: — Слушай, а если получится давай еще по миллиону долларов попросим? — он прибавляет ход, чтобы не отставать от длинноногой пары. — Или всемирную известность и талант. С таким комплектом миллион долларов вообще не проблема… Наверное… Ха-ха… Нет?! Не хочешь? Или думаешь, наглеть не стоит? Жаль, я бы от миллиона долларов не отказался… — Как ты мыслишь узколобо… Приземленно. Деньги это такая ерунда. Есть гораздо более значимые вещи… И люди. — Да? А что ты попросить хочешь? — Сехуна, перевязанного шелковой ленточкой, — мечтательно выдохнул Бэкхен. Хочет, но просить не будет. Так как бесполезно. — Фууу, — кривится Чанель, стараясь не обращать внимания на легкий укол обиды от подобного заявления. Ведь разве они не истинная пара? Да, миллион долларов однозначно лучше. Что эти омеги понимают? — Ну что «фу»-то сразу? Можно и без ленточки. Это не существенно… О, смотри, мы пришли! Храм оказался красивым таким. Белоснежным. С несколькими десятками фигурных колон, позолоченными колоколами и мирными старцами-храмовниками, облаченными в почти римские тоги. Внутри же оказалось даже еще красивее: стены, украшенные позолоченной лепниной; множество разноцветных витражей, наполняющих помещение разноцветными красками; блестящий, почти зеркальный пол отражающий голубое небо, просвечивающее сквозь стеклянную крышу. И да, стоящий в самом центре залы внушительный алтарь, призванный вызывать у пришедших поклониться богине священный трепет. По крайней мере, Чанель с Бэкхеном, глядя на него покладисто затрепетали. Правда не понятно от чего больше, от помпезного вида или от страха перед неизвестностью. Немного свыкнувшись с обстановкой и поняв, что никому до них никакого дела нет, ребята с интересом осматриваются вокруг и решительно направляются прямо в центр, к возвышенности с алтарем. Униженно умолять и все такое… По плану. — Думаешь, раньше сюда ссыпали конфетки? — скептично спрашивает Бэкхен, оказавшись на месте назначения. На каменной поверхности, испещренной непонятными знаками и иероглифами, которые, судя по всему, насчитывали ни один век, имелось небольшое углубление под ритуальную чашу с тоненьким желобком (предположительно для крови), сбегающим к самому центру. — Я же говорил, надо было Лухана тащить. Или курицу. Черную. — Почему черную? — удивленно переспрашивает Чанель, нервно переступая от волнения с ноги на ногу. — Так страшнее... И Кенсу любит черное… — Шикарная логика! — Он колдун! — многозначительно напоминает омега. — В любом случае уже поздно сожалеть. Так что будем даровать то, что с собой притащили. Ну, кто просить будет? — проникшийся окружающей атмосферой Чанель говорит шепотом и вроде как даже благоговейно. Правда, торжественную атмосферу слегка портит шуршание бумажного пакета, который тот нервно мнет в отчего-то вспотевших руках. — Конечно я, — фыркает Бэкхен и смотрит на Чанеля. — Ты опять все испортишь. Чанель делает умное лицо и пытается подобрать слова, чтобы возразить: — Да когда я что-то портил?! — А мое тело и психика уже не в счет? Вот если бы на твоем месте был Сехун, я бы даже спорить не стал. А так… Извини! — Тут у нас обоюдно вообще-то, — шипит Чанель, перетягивая пакет с жертвенными дарами на себя. — И я сам все сделаю. Получше всяких Сехунов. Вот увидишь! Шум и посторонняя возня, привлекают внимание священнослужителей, и седой храмовник укоризненно покачав головой, грозит им указательным пальцем, прежде чем встать во главе процессии, знаменующее ежедневное чествование Богини. Бэкхен стыдливо тупит взор, а альфа, пользуясь ситуацией и временной деморализацией противника, триумфально возвращает себе пакет. Потому что сколько нужно Сехунов, чтобы ввинтить лампочку? Нисколько! Достаточно одного Чанеля! Уж с таким пустяковым делом он справиться точно в состоянии… Проникнувшись важностью момента, и то и дело косясь на Бэкхена, невинным замечанием: «Только не испорть ничего», подлившего масла в разгорающийся костер его эго, он направляется к жертвенной чаше, чтобы наполнить ее дарами, которые обоюдно были признаны лучшими (а самое главное вкусными), после получения которых божественные силы непременно смилостивятся над маленькими несчастными смертными и исполнят столь пустяковую просьбу. И даже выражение на лице меняет с обычного смешливого на торжественно-церемониальное. Такое что тот самый храмовник, во главе священной процессии, вместе со всей своей паствой, с уважением на него смотрит и еле сдерживается от восхищенных аплодисментов. Вид портили только предательски подрагивающие руки, сжимающие чашу, наполненную до самых краев всевозможными снеками, избавленными от упаковок, чтобы точно умаслить высшие силы. А то вдруг обидятся и подумают, что они не от всей души? А тут вроде как угостили, накормили и даже поухаживали… Почти… Чаша постоянно балансирует в мгновенно вспотевших от небывалого напряжения ладонях, высыпая горсти содержимого то вправо, то влево. А потом и вовсе выпрыгивает из его рук самым мистическим образом, делает неожиданный кульбит, издевательски перевернувшись в воздухе раза три, и с грохотом скачет по ступеням вниз. Бэкхен завороженно наблюдает, как освобожденные от металлического плена бусинки-конфетки, с задорным перестуком брызгают в разные стороны залы. Особенно было жалко почему-то желтые кругляши, его любимые, которые Чанель запретил пробовать (вообще ни одну!). «Тук», — издало звук последнее драже, самое стойкое. «Бамц!» — не согласился одинокий, последний оставшийся на ногах прихожанин, повалившийся на груду таких же несчастных стонущих тел. Омега, все это время стоящий на безопасном постаменте вместе с Чанелем, не к месту думает, что перед ним еще никогда штабелями не укладывались, и вообще он сногсшибателен. Доказательства на лицо, то есть на полу… Вот только похихикать по этому поводу не успевает, столкнувшись взглядом с явно паникующим Чанелем. Морально пострадавший парень, который мгновением ранее встретился взором с десятками глаз свирепых хищников, готовых броситься, если он сделает хотя бы одно неосторожное движение, неловко сгребает ногой часть угощения, чудом оставшегося на постаменте, в кучку, изображает на лице виноватое выражение, призванное показать всю степень раскаянья и взвывает, надеясь на элемент неожиданности: — Уходим! Бэкхен шокировано наблюдает, как тот молниеносно группируется, в пару прыжков преодолевает расстояние до выхода, с шумом захлопывает массивные двери за собой и оставляет на растерзание озлобленной толпе сильного и здорового снаружи, но нежного и ранимого внутри его. И осторожно, не поворачиваясь спиной к поднимающимся с пола людям, посматривающим на него слегка плотоядно, пятится к двери, понимая что проиграл… Да уж, не так он представлял себе свой конец… — Ты чего так долго? — возмущается Чанель, приоткрывая массивную дверь и вытягивая его за руку на белый свет. — Ты что, смертник? Бежим! И они, взявшись за руки, побежали… — Вот страх-то… — выдыхает альфа через пару кварталов, где они остановились, когда поняли, что охота за головами богохульников отменяется, и никто их даже и не подумал преследовать. — Здорово, да? Бэкхен не отвечает ничего, а только продолжает внимательно всматриваться в безоблачное небо. И понимает, как ничтожны были его по-детски глупые диверсии с рогаткой в лучшие беззаботные юные годы. Чанелю даже сейчас удается действовать более масштабно, причем, не прилагая к этому никаких усилий. — Ты чего? — Удивляюсь, как в тебя до сих пор молния не ударила?..