Теория невероятности

У Лухана карма, один в один как зимняя речка на севере в период рыболовного сезона. Сплошь в лунках. Точно-точно! У людей, у которых все в порядке с кармой, таких на редкость противных, все портящих и отнимающих братьев по определению быть не может. — Ты где был?! — виртуозно скрипит зубами Крис, ангелом возмездия нарисовавшись в дверном проеме, пожелав лично встретить «мелкого гаденыша», которого так и не дождался вчера вечером, да и сегодня с утра не обнаружил. — Не твое дело! — привычно огрызается Лухан, проталкивая вперед пакеты с обновками, призванные выбить у Сехуна остатки самообладания. — Тао, заходи, не бойся этого идиота. Он только морали читать умеет. И то не убедительно. У Криса от такого нагло-пренебрежительного игнорирования даже венка на шее дергается: — Так значит? Не мое? Тогда я тебя отсюда забираю, и ты сидишь дома у Чон… В смысле в номере, до самого отъезда! — грозно припечатывает он, поджимая губы. А через мгновение удивленно моргает, внезапно осознав, что в течении каких-то жалких пары дней, проведенных в изоляции от своевольного братишки, окончательно растерял авторитет (наивно считая, что тот у него вообще был). — Ага, как же, — словно в подтверждении его домыслов кривится Лухан, цепляясь в поиске поддержки за руку Тао, все это время так и продолжавшего стоять в дверях глупо улыбаясь, не в силах отвести восторженного взгляда от идеального лица персонального принца, особо прекрасного в своем негодовании. — Я совершеннолетний и могу делать что хочу. К тому же, у нас с Тао есть дела, вообще-то. Эээ… Очень важные! — Хорошо, — цедит сквозь плотно сжатые зубы Крис. — Хорошо? — у Лухана даже челюсть от удивления отвисает. Где угрозы? Где шантаж? Где взывания к совести и другие репрессивные методы? Не то, чтобы ему так сильно всего этого не хватает, но не может же быть так легко. Столько лет не давать покоя, а потом просто: «Хорошо». — Хорошо! — уже с толикой раздражения повторяет альфа, в голове которого созрело коварное по своей циничности и гениальное по простоте решение. Ведь он давно понял, что именно в этом самом китайце, с хроническим недосыпом, к которому так прикипел его наивный братишка, кроется корень всех бед… Пропащий тип. Кто такого вообще в мужья в своем уме возьмет? — Только я сам хотел сегодня с Тао… В смысле в кафе его пригласить, — он разворачивается к парню, решив в случае отказа тащить его с собой силой. — Ты же не откажешься составить мне компанию? Тао мысленно делает сальто Мортале, тройной тулуп и четверной аксель, воздает благодарность высшим силам, великодушно прощает все проступки своим врагам, даже лично придуманные, а потому особо изощренные, расцеловывает Лухана (за брата), его родителей (за сыновей), Криса (потому что очень хочется) и себя (за гениальность). Внешне же принимает предложение с напускным равнодушием, изображая задумчивость, и даже, выдерживает правдоподобную паузу, чтобы затем величественно кивнуть в качестве согласия, словно делая великое одолжение: — Сегодня вечером я свободен. Смогу уделить немного времени… А в итоге все счастливы. Крис победно улыбается, пообещав зайти за ним вечером, и еле сдерживается, чтобы напоследок не показать братишке язык. Лухан старательно делает вид, что только что проглотил целиком лимон и не без удовольствия награждает брата парочкой нелестных эпитетов, показательно громко захлопывая за его спиной входную дверь, понимая, что вечер полностью в его распоряжении без неусыпного ока Большого Брата. И малодушно не предупреждает нового приятеля об его гипотетической незавидной участи рядом с ненадежным Крисом. Тао же и вовсе до такой степени счастлив, что грозит устроить геноцид друзей посредством дружеских объятий. Ребятам в какой-то момент даже становится реально страшно за собственную жизнь, но Кенсу героично всех спасает, невинно поинтересовавшись: «А что ты наденешь на свидание?». Это живо приводит друга в чувство, а квартиру и ее обитателей, вместе с гостями (не очень желанными), в хаос. Тао подходит к сборам на свидание со всей ответственностью, намереваясь воссоздать образ уверенного в себе молодого омеги, привлекающего внимание стилем и самодостаточностью. Переворачивает гору тряпок в своем шкафу, проводит экзекуцию на полках Минсока и Бэкхена, кривится от обилия мрачного черного в гардеробе Кенсу, бежит в магазин, возвращается обратно и решает никуда не идти, потому что голым далеко не уйдешь, а надеть нечего. Заново ворошит свой шкаф, ругается с Луханом на счет обновок, которые тот не дает, потому что «самому нужны», наконец, определяется с выбором (не то, чтобы на сто процентов). И облегченно выдыхает, удовлетворенно рассматривая результаты своих усилий в зеркале: — И кому же такая красота достанется? — Да уж, силы и терпения тому бедолаге, — соглашается Минсок, не до конца простивший другу утренние объятия и свое посиневшее по этому поводу лицо, а также позорное падение из-за воцарившегося в комнате кошмарного беспорядка и всем что последовало за этим. Тао легкомысленно отмахивается и мечтательно закатывает глаза, даже не пытаясь перечить, потому что: — Ребя-я-ят, он такой романтичный. Я его обожаю! Смотрите, что написал… — его глаза блестят, когда он с гордостью демонстрирует экран телефона, для пущего эффекта зачитывая вслух: — «Помнишь про наше свидание? Я пишу… просто напомнить. Уже жду встречи и все такое…». Вы когда-нибудь слышали что-нибудь романтичнее? «Все такое»! Он же под этим имеет в виду любовь? Хотя, что это я глупости спрашиваю? И так же все понятно. — Ребята переглядываются, решая промолчать и не портить другу настроение, подумав, что изящность слога альфы просто поражает своим богатством и многообразием. Тао же счастливо улыбается и наносит последние штрихи в тщательно созданный образ: — Это будет самое лучшее, самое романтичное и самое прекрасное свидание в моей, то есть нашей, жизни!.. К слову, не ошибается и весь вечер ловит завистливые взгляды встречных омег (что само по себе покруче всяких слов и комплиментов будет), а еще млеет под бархатным взглядом любимых карих глаз… Мечты все же сбываются, если сильно захотеть! Вот он не унывал и не сдавался. И пожалуйста, его альфа хорош собой, великолепно сложен и волнующе холост. Ничего удивительного, что омега им сразу же заинтересовался. А то что не почувствовал взаимности, так тот просто сначала его не разглядел. Все же путь пришлось преодолеть не близкий. Всякое бывает… Правда, второй и последующие дни, не принесшие никаких результатов, уже настораживали, но все же не настолько, чтобы в отчаянье впадать и начинать рыдать истерично на надежных плечах друзей. Он вообще кремень! И вот на тебе… Явился сам, как миленький, пал к ногам и пообещал любовь до гроба. Конечно, не напрямую, а пригласив вечерком прогуляться. Но это же почти то же самое? Тао больше всего на свете хочет, чтобы вечер никогда не заканчивался, но останавливать время легким взмахом руки или силой мысли, к сожалению, не научился, а потому печально вздыхает, заходя первым в подъезд, и успокаивает себя обязательным после каждого свидания прощанием, включающим совсем не дружеские объятия или вообще поцелуй! — Увидимся, — словно читая его мысли, подмигивает Крис, отлипая от стены, убедившись, что омега доставлен до квартиры в целостности, не забыв напоследок мазнуть подушечкой большого пальца по гладкой щеке. — Ага, — шепчет зачарованный этими бесхитростными, но весьма интимными, действиями Тао. И даже не успевает, как следует, расстроиться отсутствием домогательств в свою сторону (и намеков там всяческих, прелестно-непристойных), еще долго пытаясь взять себя в руки, не растекаясь при этом в ярко-розовую лужицу, булькающую счастьем. И как-то до него не сразу доходит, что идеальный принц перед уходом уточнить забыл, когда именно это «увидимся» свершится… Но ничего. Это он, наверное, из-за воспитанности показаться чересчур навязчивым не хочет. Тем более у них все взаимно. Минсок с Бэкхеном от шока на месте упадут, когда он им все расскажет. — Я роковой омега, — довольно хихикает омега и спешит на кухню делиться радостью…

***

Лухан решает использовать шикарную возможность, великодушно подаренную Тао, по полной. В его ситуации терять время - это как идти без страховки по канату, натянутому под самым куполом цирка: смело и эффектно, но глупо и безрассудно. Он тяжело вздыхает и посильнее сжимает в подрагивающих от волнения ручках плитку элитного дорогущего темного шоколада, торжественно перевязанного алой лентой, и снабженного запиской с трепетным признанием. И мысленно проигрывает возможные исходы реакции Сехуна на его признание в чувствах. Как тот поступит? Свалиться в обморок от счастья? Сделает ответное признание? Или, может, даже сразу предложение?.. О возможных негативных результатах омега старается даже не думать, также как и о том, что в случае плохого исхода точно провалиться на месте под землю от стыда, и никто его на поверхности земли не удержит. Тао-то у него брат отобрал… Примерно догадывающийся о неминуемо надвигающемся на него неотвратимом счастье Сехун, в этот день решает позаниматься дополнительно. Тем более что его друг вернулся с новостями, что по траектории движения домой уже час курсирует тот «отпадный блондинчик», а приставучего Бэкхена не наблюдается. Альфа усиленно занимается час, потом второй, не обращая внимание на хватающегося за сердце тренера, утирающего слезы счастья и умиления со своих суровых тренерских глаз. Тот уже и не чаял увидеть в своих игроках такого похвального рвения к делу всей его жизни, а потому обещает себе уделить пареньку больше внимания. Заканчивает альфа только когда почти падает от усталости, а тренер многозначительно гремит ключами от зала, намекая, что еще немного и парню здесь заночевать придется. Немного поразмыслив, он решает, что ночевка на матах не так уж и плохо, но его мнением почему-то не интересуются, беспардонно выставляя за порог. На улице темно и тихо, и нет никаких подозрительных личностей на пути. Сехун радостно улыбается этому событию и даже поздравляет самого себя за предусмотрительность, хитрость и изворотливость, которые просто не могли не развиться за столько лет влачения непосильной ноши идеализирования омеги с грозной рогаткой, живущего по соседству, как слышит подозрительный всхлип прямо над головой. Он бледнеет, немного приседает от неожиданности (хотя это все перетренировка виновата и непривычное напряжение в мышцах, он же не трус какой) и даже подумывает пасть на землю и притвориться мертвым, почти убедившись, что попал в долбанный хоррор и сверху парит призрак какого-нибудь невинно убиенного в школе омеги, поджидающего усталых альф с тренировки, чтобы отомстить за свои недопрожитые годы. Но вопреки здравому смыслу и негласному правилу второсортных ужастиков — открывает «ящик Пандоры», медленно поднимает голову вверх, вглядываясь в хитросплетения веток и стараясь не паниковать еще больше… Но все же паникует еле сдерживаясь, чтобы не завопить от ужаса и отчаянья… — П-п-привет… — На не внушающей доверие своей надежностью ветке прямо над самой дорогой расположился его новый преследователь. Альфа тут же вспомнил о старом, усмехнулся от экспромтом придуманного каламбура и загрустил, отмечая, что у него начинает входить в привычку плохое настроение. Вот почему он вовремя не разглядел Бэкхена? Воротил нос, когда тот делал очередное признание, раздражался и воспринимал, как нечто само собой разумеющееся все его попытки сблизиться. Высмеивал надоевшие до раздражающего скрипа на зубах приятелей, семьи, знакомых, да и его самого, чувства. А теперь… Хоп! И возле омеги, у которого всегда в глазах были сердечки и тупое обожание к прекрасному идеалу, появился другой… Он их видел вместе. И не раз. Высокий, лопоухий… красивый, с раздражающей (исключительно самого Сехуна) улыбочкой и наверняка серьезными намерениями. Альфе нестерпимо хочется прикинуться мертвым или, что еще лучше, сбежать, воспользовавшись моментом и форой. Лухан — не Тарзан же, в самом деле. А за время, которое омеге понадобится, чтобы сменить место дислокации, он будет уже очень далеко, где-то в районе своего дома (или Канадской границы). Но гребанное воспитание… «Нельзя просто оставлять человека в беде», — говорил папа. «Особенно омегу», — добавлял отец. «Даже гражданина другой страны», — надоедливым москитом в самое ухо зудела совесть. «И даже такого доставучего», — грустно вздыхал Бэкхен. Слова вырываются сами собой: — Ты чего делаешь на дереве? Тебе помочь? Чуть ранее Лухан, проводив взглядом альф, возвращающихся с тренировки, к своему удивлению Сехуна среди них не обнаружил, и сам было сунулся в здание, чтобы убедиться, что с тем все в порядке, но суровый охранник на входе отрезал: «Никого нет! Все ушли». Омега удивленно похлопал ресничками, окинул недоуменным взглядом освещенное искусственным светом окно, примерился к растущему неподалеку высокому дереву, и, неожиданно для самого себя, молниеносно взобрался почти на самую макушку (воображение рисовало страшные картины любимого, находящегося при смерти в полном одиночестве). Но к счастью, с Сехуном все было в порядке. И Лухан, мечтательно погладив шершавый ствол дерева, такой же твердый и непоколебимый, как и его альфа, в этот самый момент, старательно выбивающий пыль из матов с невозмутимым выражением на лице, неожиданно вспомнил, что панически боится высоты, и как будет спускаться, понятия не имеет. Так и просидел на дереве жалея себя, пока светлая макушка любимого не оказалась аккурат под ним. Просто он ради этой встречи полдня провел в салоне, подкрашивал отросшие корни волос, делал маникюр, педикюр и депиляцию… И даже пожертвовал почти другом! И все зря! Сехун его даже не увидит и не оценит такую красоту. Вот омега и, не удержавшись, всхлипнул… Хотя ни за что в этом не сознается! — Да нееет. Мне и здесь неплохо. Вид такой хороший… — и в доказательство уставился взглядом вдаль, даже руку ко лбу приложив для правдоподобности. Сехун проследил за его взглядом. «Даль» упиралась в деревья стоящие рядом, плотным строем, даже не освещенные фонарем, и заинтересовать вряд ли могла. Впрочем, у всех свои причуды… — Хорошо. Не буду тогда тебе мешать, — он с явным облегчением подхватывает с земли сумку и закидывает себе на плечо. Причем так эффектно, что Лухан на мгновение забывает из-за чего вообще сидит на подозрительно тонкой и крайне ненадежной ветке. Ровно до того момента, пока альфа не начинает удаляться, кинув напоследок безразличное: — Пока. — Сехун, подожди! Я это… Хочу слезть, но не могу… — у парня, оставшегося в этот судьбоносный момент совсем без дружеской поддержки, да еще и оказавшегося в такой нелепой ситуации, от волнения ломается голос, появляется заикание, нервный тик и недержание (к счастью, пока только словесное). Самое смешное, что он прекрасно понимает, как глупо себя ведет и злится. Ведь умеет же нормально разговаривать, так чего лопочет, как дурачок? Хотя лучше пара минут позора, чем одному остаться… В темноте. Альфа тяжко вздыхает, ругает себя за медлительность и хорошую реакцию. Теперь, когда остановился от неожиданности, сделать вид что не услышал, уже не получится: — И почему не можешь? — он снова возвращается под дерево, обреченно задирая голову вверх. И только сейчас замечает, что омега слишком крепко цепляется руками за ствол и, судя по всему, действительно перепуган почти до слез. — Мне страшно… — И как умудрился только? Позовем спасателей с пожарным краном? — Сехун сам не знает почему, но начинает потихоньку хихикать, представляя, как омегу снимать будут с ветки, как пугливого котенка. Хотя тот и реально выглядит как беспомощный котенок. Не трудно перепутать. Лухан же разрывается между желанием смертельно обидеться и тоже рассмеяться (потому что у его альфы даже смех божественен), и звонко хохочет, выбрав последний вариант, прильнув к дереву еще ближе… Почему-то спускаться на землю, когда тебя подбадривает любимый человек, обещая поймать в случае чего, гораздо легче. Вот только в голове хаотично мечутся сотни мыслей, и все как на подбор идиотские. То и дело сталкиваются друг с другом, оглушая и не давая сосредоточиться на главном. Впрочем, совсем скоро они и вовсе позорно капитулируют прочь, оставив после себя только оглушающую тишину, когда крепкие руки смыкаются на талии, а под ногами чувствуется желанная твердая поверхность. — Пошли на свидание, — омега решительно смотрит на своего спасителя, решив, что записки — удел слабаков, да и альфа явно к нему не ровно дышит (что было понятно с самого начала), иначе бы не стоял сейчас вот так близко, заботливо изучая его ладони на предмет получения заноз. — Что? — удивленно переспрашивает Сехун, отступая на шаг. — Ты точно не ударился головой, пока спускался? Лухан выдыхает и решается: — Ты мне нравишься! — И что? — нелогично глупо переспрашивает альфа, сделав еще одни шаг назад. — Как что? — потрясенно хлопает ресницами омега, не в силах поверить, что его отвергли. Причем, объяснения, в виде незримого, но беспрерывно наблюдающего ока брата, у него на этот раз нет. — Ты разве не рад? — Нет, — пожимает тот плечами и останавливается, с какой-то обидной жалостью посмотрев на парня. Теперь-то он может понять его чувства. — Еще скажи, что я тебе не нравлюсь! — Почему же? Нравишься. Ты красивый… Ну раз так… Омега торжествующе улыбается, и, не тратя времени на ненужные слова, с которыми у них явно не задалось, стремительно приближается к альфе, скрепляя с трудом полученное признание трепетным поцелуем любви и страсти, знаменующим начало их долгой и счастливой совместной жизни… И недоверчиво замирает получив ответ, к сожалению, отрицательный. — Ну нееет! — обреченно стонет Сехун. Напротив них, по всем законам кинематографического «мыла», стоит Бэкхен в сопровождении того… лопоухого с улыбкой. — Ты специально? Лухан шокировано мотает головой, не решаясь радоваться страданиями поверженного соперника. Тем более что не специально, но действительно сам все подстроил. Он на самом деле забыл, что полчаса назад вызвонил Бэкхена, как самого высокого и почти не имеющего отношения к Крису, с просьбой спасти его нетленную душу, расшатанную психику и хрупкое тельце. Истинная пара, как раз возвращающаяся из храма, решила, что приключений с них на сегодня предостаточно и направлялась домой, культурно беседуя за жизнь. В частности они обсуждали, какие глаза были у прихожан в момент массового коленопреклонения или даже полосоприкосновения. Бэкхен считал, что они были размером с яблоко, а Чанель настаивал, что видел как минимум, арбузы… Очень злые арбузы. Постоянно одергивали себя, что это, вообще-то, не смешно, тут же срываясь на хохот, и прервались только, когда у Бэкхена подал жизнь телефон. — Абонент вне зоны действия сети, — отозвался омега после пары длинных гудков и басовито захихикал, явно довольный собственной шуткой. — Я серьезно вообще-то, — обиженно всхлипнул аппарат голосом Лухана. — Мне помощь нужна. Непримиримый враг, находящийся в этот момент в на редкость добродушном настроении, даже не смотря на очередной провал в храме (а может, и благодаря ему, подарившему много позитивных впечатлений), все же изменил маршрут и потащил Чанеля спасать «тощий зад китайского задохлика». Предложив в качестве благодарности нацедить с того литр-другой кровушки и попытать удачу завтра в другом храме. И как-то не ожидал увидеть вместо трясущейся от страха недобелочки картину, способную заставить его самого рыдать кровавыми слезами. На мгновение все четверо застывают в нелепых позах (хотя поза Сехуна и Лухана была как раз очень изящной и романтичной), как в игре «море волнуется раз», и разом приходят в движение, только когда Чанель, первым оценивший ситуацию, подхватывает Бэкхена под локоть, утягивая за собой, посчитав, что этот альфа не должен увидеть его слез… Потому что их просто не достоин… Сехун сдавленно стонет, почти грубо отталкивая от себя Лухана: — Нравишься, как человек и омега! Но люблю я Бэкхена! — и пожирает взглядом спину любимого омеги, не решаясь остановить. И не видит, как у его лопоухого спутника (того что с намерениями и улыбкой) скатывается по щеке слеза. Это был нокаут. В самое солнышко…