Теория невероятности

— Поссорились? — проницательно интересуется Бэкхен. Словно у Минсока никаких других причин для грусти быть не может, не связанных с его альфой. — Быстро вы как-то. Только чувства в порядок привели. — С чего ты это взял? — Даже и не знаю, может, по твоему потерянному виду. Или потому, что у тебя чемодан собран. Я бы мог подумать, что вы одумались и, наконец, съезжаетесь, если бы ты добрые десять минут, пока я здесь, не сидел в обнимку с его кофтой с самым разнесчастным выражением на лице. — Хорошая попытка, но ты все равно ошибаешься, — хмыкает Минсок. — Мы не поссорились, мы расстались. Он уже отменил свадьбу. Так что… Прошло не больше одного часа, как позвонил папа и рассказал ему об этой «замечательной» новости. Всего жалких шестьдесят минут, как жизнь в очередной раз сделала крутой разворот, а реальность обрушилась водопадом, оглушая, не давая открыть глаза, сориентироваться в пространстве… — Но ты не переживай, дорогой. Подумаешь, Ким… Не такой уж он и красавчик. Глазки маленькие, улыбка заискивающая, худющий, словно год толком не питался… Тьфу… Посмотреть не на что. Ты же не переживаешь? Мы тебе такого жениха найдем… — соловьем заливающийся папа, пытающийся защитить остатки самолюбия сына, сам того не желая оказывал своими словами противоположный эффект. — Почему? — охрипший голос отказывался слушаться, но Минсоку было необходимо знать. — Что он сказал? — Да ерунда какая-то. Не бери в голову. — Скажи. Мне важно… Я должен знать. — Что сожалеет, но вынужден отказаться от тебя. Представь себе, ВЫНУЖДЕН! Кто его вообще заставлял изначально соглашаться? Продолжаю-продолжаю, не ругайся… Сначала сидел смирненько, меня выслушивал. А уж я, поверь, на "комплименты" ему не скупился. Никому не позволю тебя обижать! Потом извинениями сыпал… Вроде искренне, но я все равно еле сдержался, чтобы ногтями в его гнусную рожу не вцепиться. А потом он увидел нашу семейную фотографию на стене, и, не дослушав, сбежал. Невоспитанный парень, хорошо, что сбежал. Его отец сейчас, конечно, рвет и мечет. Обещает уладить этот вопрос до свадьбы, но я против! Пусть хоть на коленях приползет, но моего одобрения на этот брак теперь не получит!.. А что за вопросы? Ты что-то знаешь? Ничего рассказать не хочешь? Минсок многое бы мог рассказать. О том, что в двадцать четыре уже и не мечтал о любви, решив, что эта история не про него. Что поздно летать в облаках и грезить о прекрасных принцах. В двадцать четыре грезят о крыше над головой и надежно прикрытых тылах. И уж никак не о любви. А тут на тебе… Он оказался совершенно не готов. Сначала пытаясь улизнуть от этого невероятного чувства, так отчаянно сопротивлялся, что не заметил, когда устоявшийся мир вдруг перевернулся вверх тормашками. Мог бы поделиться, как злился вначале и срывался на друзей ни за что, как обвинял всех вокруг в происходящем и больше всех именно любящего родителя, как пытался бороться с собственными чувствами, как обманывал самого себя и искал оправдания, чтобы быть ближе, как умирал от отчаянья, счастья, желания… Но зачем, если все кончено? Реальность происходящего холодом пробрала до самых костей. — Ничего, папа… Просто у тебя очень глупый сын…

***

Если бы у Минсока была такая возможность, он бы непременно зарылся в землю головой, или побежал бы в ближайшее отделение полиции проситься под арест. Срочный. Лишь бы не видеть злость и ненависть в этих глазах… ЕГО глазах. Но вместо этого просто выпадает из жизни на четыре дня, мастерски избегая встреч и не отвечая на звонки, воспылав острой необходимостью съездить к родителям. И почти убеждает себя, что жизнь продолжается. Но когда все же возвращается в квартиру и видит в своей комнате изведенного ожиданием Чонде, то сердце снова заходится в быстром рваном ритме, словно и не было той передышки, которую альфа до обидного прямолинейно и справедливо назвал трусливым бегством и безответственным шагом. Чонде, осознавший, что их с Минсоком связывает даже больше, чем он мог рассчитывать в самых смелых мечтах, выходил из дома родителей жениха, потерянный, не способный поверить в происходящее. Ведь какова вероятность, что это все лишь череда совпадений, приведших их друг к другу? Он даже на минутку подумал, что и обмен телами Чанеля с Бэкхеном — не что иное, как злой розыгрыш, но быстро одумался, отгоняя от себя эту мысль. Друг не мог его предать … А Минсок? — Ты знал? — Он рывком разворачивает омегу к себе, уже догадываясь об ответе с того самого дня, как вернулся и не застал его дома… — Знал. Правда, нелепо все вышло? А я ведь когда-то наивно надеялся, что у нас может получиться подобие нормальной семьи. А потом на пороге появился ты и не узнал меня… Да ты даже моим именем поинтересоваться у родителей не удосужился. Я уже не говорю о личном знакомстве, — в голосе у Минсока насмешка, а в глазах боль. Он словно разделился, раскололся надвое. Одна его часть насмешливо смотрит в грустные глаза напротив, язвительно отвечая на глупые и болезненные вопросы, а вторая обливается кровью, понимая, что в этот момент собственными руками рушит остатки хрупкого недолговременного счастья. — Я все это время был не нужен тебе, а теперь мне не нужен ты. Вот так парадокс. И что ты теперь будешь делать? — Я не верю. Скажи, что это все неправда, — Чонде напоследок прижимается, отчаянно цепляясь, стискивая в объятиях до боли, не давая пошевелиться… Если бы Минсок сейчас соврал, он бы непременно ему поверил. Черт! Он так хочет, чтобы Минсок сейчас соврал! — Тогда скажи это! Попроси тебя в покое оставить раз и навсегда! — Это правда, — омега отводит взгляд в сторону. — Видимо, мы не пара… Чонде в изумлении поднимает голову, явно не ожидая этого услышать. И даже оглядывается по сторонам, в надежде, что кощунственные слова были предназначены кому-то другому, стоящему за его спиной. Но нет… Ругань, просьбы все забыть, извинения, обвинения… Он готов был вытерпеть что угодно, только не конец. Разве можно так просто отказываться от всего, что их связывает?.. Когда за альфой закрывается дверь, Минсок чувствует, как из него выскальзывают остатки сил и скользит спиной по стене, останавливаясь, только когда оказывается сидящим на полу. Что ж, он сам виноват… Странное ощущение. Словно все чувства выключили одним резким движением тумблера. Ничего не тревожит, не трогает, не радует… Пустота. Хочется закрыться, как в тот раз с бывшим, и отгородиться от целого мира… Думается, миру будет все равно… — А хочешь, я его убью? — Тао не то чтобы утешать умеет, но почему-то становится гораздо легче. — Или попросим Кенсу сглаз на него навести, —  с энтузиазмом машет головой Бэкхен. — А поможет? У него правда получится? — Да кто знает? Но попробовать стоит! — Бэкхен гладит друга по спутанным волосам и смотрит так сочувствующе, что в носу начинает щекотать и просто до невозможности себя жалко становится. И Минсок, растеряв последние капли мужества и силы воли, утыкается ему в грудь, отчаянно ища человеческого тепла. Нуждаясь в поддержке, способной хотя бы немного заглушить боль в сердце. Главное пережить. Перетерпеть. Он сможет… — Не думал, что он плакать умеет, — трагично шепчет Тао, шмыгая носом, не в состоянии равнодушно терпеть душевные терзания любимого хёна. Особенно теперь, когда сам так счастлив, что даже стыдно. — Умеет конечно. Он же человек, а не робот какой-нибудь там, — печально вздыхает Бэкхен, не прекращая ласково поглаживать мелко подрагивающую спину друга. — И часто он так плачет? — Лухан в успокоительной операции не участвует, чувствуя себя немного лишним. Потому что до сих пор на стороне Чонде и ничего с этим поделать не может. В конце концов, он его знает гораздо дольше. — Никогда! Минсок, решительно вытирает тыльной стороной ладони мокрые щеки, недоумевая как так получилось, что он стал таким ранимым с появлением в жизни одного конкретного альфы. Никто не знает, но ведь он даже позвонил Чонде. Потом, когда тот только ушел, оставив его одного… Дурак. Ну и пусть, что Минсок сам настаивал на этом, осознанно втаптывая альфу в грязь, нанося со страху удары по его самолюбию, озвучивая такую ересь, что самому вспоминать противно… Но ведь он мог остаться, встряхнуть, обнять… Защитить от самого себя… Омега вслушивался в долгие телефонные гудки, и шептал: «Прости», переступая гордость, когда после томительного ожидания на вызов все же ответили неживым, безэмоциональным голосом, словно его обладателю все равно. Всегда было безразлично… — Ты мне ничего сказать не хочешь? — тихо спросил Минсок, давая последний шанс. Боясь услышать… — Нет… Все же в его жизни, кошмары имеют обыкновение сбываться и наяву… — Ну ты даешь! Разве можно так убиваться из-за какого-то там альфы, — требовательно тормошит его Бэкхен, обеспокоенно заглядывая в словно остекленевшие глаза. — Он не какой-то. Он три языка знает. — Ну да. Это достойная причина с ума сойти, — кривится Тао. — Еще он плодовитый… — Не очень, как выяснилось, — безжалостно отрезает Бэкхен. — Ну, хорошо, — обреченно выдыхает Минсок, вытирая рукавом глаза. — Он добрый, умный, заботливый, веселый, начитанный, образованный, нежный, страстный, сексуальный… И да! Я его люблю… Вот обязательно надо было мне глаза открывать? Сейчас себя даже еще больше жалко! — он распахивает окно, впуская в комнату по-летнему плотный горячий воздух и опасно перевешивается через подоконник. — Ребята, мне придется вас покинуть… Извините. — Вот дебил! — друзья синхронно взвизгивают, втягивая неудавшегося суицидника обратно в комнату. — Совсем рехнулся?! Ты же понимаешь, что выходить в окно — вообще не выход? Каким бы не было сейчас твое состояние, идти на столь необдуманный, отчаянный шаг… — Понимаю, — кивает Минсок без тени улыбки. — Поэтому выйду все же в дверь… В пятницу. В пятницу я уезжаю в… — Китай? — печально интересуется Бэкхен. — Почему Китай? — Не знаю… Потому что всех туда тянет. — Нет, не в Китай, — старший омега недоуменно трясет головой. — Меня давно зовут поработать в Американском филиале. Это определенно пойдет мне на пользу… И даже не лукавит. Ведь за его спиной рушится по кирпичикам целый мир, горит и взрывается реальность… Так стоит ли оставаться, чтобы наблюдать за этими необратимыми разрушениями? — Уууу… А друг-то совсем плохой, — Бэкхен делает «страшные» глаза и чуть слышно шепчет Тао на ухо. — Тут требуются радикальные меры. Зовем Кенсу.

***

Кенсу звать не приходится. Он появляется на следующий день сам, вяло отмахиваясь от ехидно перемигивающихся младшеньких: — Хэй, Кенсу. Кай хотя бы жив? — Что ему станется, — с некоторым сожалением в голосе отвечает омега, при этом сам имеет вид весьма цветущий. — Несколько царапин на спине, пара вырванных клоков волос в неожиданных местах, слегка сломанная психика… Шучу! Он… — психолог на мгновение останавливается у зеркала, подозрительно долго вглядываясь в собственное отражение, прежде чем не сообщает спокойно, что с выводами о здоровье Кая малость поторопился, так как тот этой течки точно не перенесет. Или ее последствий. — Пусть он мне только на глаза попадется, — приговаривает Кенсу, наклоняя шею вбок. Хорошее настроение и рабочий настрой исчезают в одно мгновение. — Пусть вот только объявиться посмеет! — Ты чего? — Бэкхен удивленно провожает взглядом злобно сопящего омегу, заворачивающего на ходу рукава рубашки. Но не успевает последовать за ним, чтобы услышать подробности внезапно испортившегося настроения, как слышит звук скандала, приближающего к ним по нарастающей. И желание оказаться в центре событий, как-то само собой пропадает. — Это что я тебя спрашиваю? Да как ты… — глаза Кенсу горят праведным негодованием, а из гневно-разувающихся ноздрей разве что пар не валит. — Да что случилось-то? — не выдерживает Тао. Столько экспрессии в психологе он еще не видел. — Да засос на шею поставил, — снисходит до объяснений Кай. — За пять дней течки один какой-то несчастный засос, подумаешь… Устроил из этого трагедию. — ПОДУМАЕШЬ?! Да ты мне карьеру испортил! Я теперь ванильная омежка с личной жизнью и трескающимся от счастья лицом. Приятно познакомиться! — Кенсу с сияющей голливудской улыбкой (довольно-таки жуткой) пожимает руку опешившему Тао и взбешенной фурией снова накидывается на альфу: — Да кто теперь ко мне на прием пойдет? С проблемами?! Что обо мне подумают клиенты? — Что их всемогущий психолог и колдун хорошо провел последнюю течку? — не то спрашивает, не то предполагает Кай, вжимая голову в плечи в ожидании очередного витка скандала. — Можно водолазку надеть и ворот натянуть повыше… Или замотать горло шарфом. Пусть думают, что ты болеешь, — вносит рациональное предложение Чанель. — Летом? — все на что способен в этот момент пострадавший от чужого скудоумия психолог — так это на сарказм. — Это как зимой в сумерках в солнечных очках ходить. Верх идиотизма! — Да ладно тебе. Пройдет скоро. Это же не навсегда, — заискивающе юлит Кай, предпочитая больше не нарываться. — Вот-вот. Смотрите как у альф все просто. А я авторитет себе пару лет зарабатывал, чтобы хоть немного на ноги встать! А у него: «да ладно»! — Кенсу напоследок бессильно взвывает, подняв голову к потолку и стремительно выходит из комнаты, громко хлопая дверью. — Мне кажется, я ему нравлюсь, — улыбка на лице Кая вопреки ситуации, довольная и ленивая. Видимо, последние дни прошли весьма успешно. А еще от него ванилью несет. Ванильный омега — это еще ничего, а вот ванильный альфа — это сильно! — Не знаааю. Это было мало похоже на проявление особой симпатии, — тянет Чанель. — Ну не убил же! — легкомысленно пожимает плечами его друг, вальяжно, по-царски откидываясь на спинку дивана, явно довольный собой. — И то, правда… — соглашаются ребята. — Вы долго отсутствовали, у нас такое случилось…

***

Кенсу не лезет в душу с расспросами, от которых уже почти тошнит, словно все задались целью причинить побольше боли, чтобы не заживало… Он просто молча садится напротив и одобряюще сжимает его ладонь. И смотрит, смотрит, смотрит… А Минсоку выть хочется от отчаянья и реветь в голос, так чтобы в соседних домах услышали, но не может: — Я все же выиграл… — радости в голосе, как у спортсмена с «деревянной» медалью. Такой же и взгляд потерянный. — Иногда победа не приносит радости… — Знаешь, как поменять ветер в противоположную сторону? Нужно просто развернуться. Все гениальное просто. Минсок сверлит друга недовольным взглядом: — Красиво. А теперь нормально скажи, без цитирования чужих умных мыслей. — Нормально хочешь? — кивает Кенсу. — Хорошо. Тогда объясни мне, какого ты в первую балетную позицию встал? Баран упертый! Ты же и так должен был именно за него замуж идти, а теперь еще и влюбился. В чем проблема? — Тогда он просто был эфемерным альфой, который стерпится-слюбится. — Продолжай… — Ты меня анализируешь?! — возмущается Минсок. — Именно. Я — психолог, — так невозмутимо подтверждает омега, что и возражений как-то не остается. — Я его люблю, но не могу простить того пренебрежения… Если бы он изначально со мной встретился, а не повел себя, как мудак, то все бы могло сложиться по-другому… — Например, как? — Он бы смотрел на меня другими глазами, как на навязанного жениха… Обузу… А сейчас получилось, что я его люблю… И он… Он же тоже что-то должен ко мне чувствовать, если решил помолвку разорвать как он думал с другим человеком? — Минсок снова запинается. — Я дебил? Что же я натворил… Он меня точно не простит. И понимает, что только Кенсу умеет так многозначительно молчать. — Как знать? Но лучше попробовать, чем сожалеть об упущенном всю жизнь. — Я дам нам шанс, — тихо обещает омега. — Если он попросит, то я останусь… Лишь бы попросил… — Вот и правильно, — весело подмигивает психолог. — Главное сделай так, чтобы он вовремя узнал, о чем просить надо. Хотя, зная длинные языки твоих соседей, думается, уже в курсе. В любом случае, мы получили первые сдвиги в решении проблемы. Клиент задумался и сделал разумные выводы. Психолог может уходить, — и подхватывает вместительную сумку, все это время стоящую рядом на полу. — Если что я рядом. Стоит только набрать мой номер и я в твоем распоряжении. Минсок взволнованно подскакивает с места, такого развития событий он не ожидал: — Ты куда? — К себе. Пора уже домой возвращаться. Заходи как-нибудь. Спиритический сеанс проведем. Наведем порчу на Кая, наложим пояс верности на Чена, диадему разумности на Тао и ожерелье адекватности на Бэкхена, — в глазах Кенсу плещется несвойственная ему теплота и Минсок просто не может не вернуть улыбку, забывая на мгновение о собственных проблемах. — Боюсь мне не хватить финансов на ваши услуги, гуру, — усмехается он, вспоминая, как совсем недавно грозился дополнительные замки на двери навесить, чтобы от посторонних отгородиться, а теперь будет очень скучать: — Может, все же останешься? — Сдурел? — психолог показательно широко раскрывает глаза. — Ты же сам или из страны свалишь, или пойдешь плодиться и размножаться с Ченом. А во мне не столько самоотверженности и человеколюбия, как в тебе. Это ты своих спиногрызов на меня кидать собрался? Нетушки. Мне одного хватает. — Кай? Кенсу кивает, а Минсок искренне улыбается, радуясь за этих двоих. Паренек Кай, с именем ледяного мальчика, сумел-таки растопить сердце омеги, с губками-сердечком и непоколебимым мнением. Они достойны счастья. И он за них очень рад. А еще у него самого дела остались… — А как же Чанель с Бэкхеном? Нобелевка? Человечество? — Ну, не всю же жизнь мне с ними жить, надеясь, что Пак себя снова альфой почувствует и свой клинок в ножны Бена вставит, — возмущается колдун. — К тому же, они обещали без меня ничего не делать. И пригласить свечку подержать.

***

Кенсу краснеет и смущается от сыпящихся со всех сторон требований не забывать их и приходить почаще в гости. Он и не думал, что настолько дорог этим людям стал, и это приятно, до того, что глаза предательски пощипывать начинает и чужие объятия почти не раздражают. И лишь только Кай не принимает участия в общей суматохе, а просто сидит на подоконнике с самым несчастным видом, наблюдая как во дворе роется в мусорке бездомная собака, такая же брошенная и никому не нужная, как и он сам… — А ты чего сидишь? — на лицо альфы падает тень, когда кто-то встает напротив, закрывая свет от лампы. — Принцесса, чего в окно, спрашиваю, печально смотришь? Рыцаря ждешь? Зря. Рыцари уже не те. — Ты уезжаешь, — не поддается на провокацию Кай. — Не хочу этого видеть. Мы же так вообще видеться перестанем. — Мечты-мечты, — вздыхает Кенсу, сбрасывая тяжелую сумку с плеча. — Я уже говорил, что рыцари нынче не те? Мог бы благородство проявить и предложить мне эту неподъемную тяжесть до дома донести. Я ведь типа омега, — психолог пускает на губы легкую улыбку, наблюдая за тем, как альфа несмело улыбается в ответ и поспешно, словно опасаясь что он может передумать, хватает сумку. — И почему я за тебя предлоги остаться наедине и узнать где я живу должен придумывать? — Это значит?.. — Последняя стадия — принятие…