Теория невероятности

— Главное не мямлить! Действуй решительно, непринужденно и уверенно, — вдохновенно вещает Кай. — Лучше всего, если ты не будешь стесняться использовать красивые обороты поэффектнее. Например, твои глаза, как два чистейших алмаза, губы нежнее лепестков дамасской розы… — Ну уж нет. Чему ты его учишь? — возмущенно перебивает его Бэкхен. — Настоящее признание от сердца должно идти. Общие фразы тут не прокатят. — А ты много знаешь, да? Много омег насоблазнял? Может, прекратишь мешать? Когда говорят альфы, омеги должны внимать, трепетать и молчать! — Кай сердито складывает руки на груди, оскорбленный до глубины души, что его навыки обольщения поставили под сомнение. — Надо Кенсу об этом рассказать. А то он, наверное, даже не в курсе, что ему трепетать положено. — Ну зачем угрожать-то сразу? Я просто пошутил. Чанель, у твоего омеги отсутствует чувство юмора, имей в виду… — Кай переносит вес с пяток на носки и решает с омегой больше не связываться. Потому что себе дороже. А с ним пусть вон истинный альфа мучается, раз выбора нет. — Так, Чонде, на чем мы остановились? Давай попробуем ситуацию воссоздать. Чонде кивает, краснеет и чувствует, как дрожат от страха колени, не в состоянии справиться с волнением, даже в импровизированной репетиции предстоящего действия, и пытается эти самые ловкие фразы с комплиментами придумать, которые как назло на ум приходить не хотят. А это его последний шанс на счастье, между прочим! Когда накануне позвонил Минсок и попросил прощения, он ничего не понял, посчитав это за банальное проявление вежливости и такой обидной жалости, которая только еще больнее ужалила в самое сердце. А потом узнал о чересчур поспешной поездке, в которую резко засобирался омега, и осознал, что у него еще остался шанс. Ведь от безразличия не убегают… — Эй, ты чего, уснул? Собираешься себе омегу возвращать или погуляли на свежем воздухе, пора и по домам расходиться? — хлопает его по плечу Кай, приводя в чувство. Примерно после двадцатой попытки — Я нашел в тебе все то, что так долго искал и не мог найти: загадку, душу, обаяние. Ты словно прекраснейший ангел, спустившийся на бренную землю, серую и пустую для меня до твоего появления. Именно ты сделал мою жизнь счастливой и светлой… — Уговорил, чертяка, — Кай дурашливо дарит другу поцелуй в щечку и смеется, довольный, что тот в пятый раз текст без запинки повторил. — Пошли. Ты готов, мой друг, возвращать своего омегу себе! Чонде не задумываясь кивает и направляется в сопровождении своих друзей в сторону кафе к поджидающему его Минсоку. Вернее, даже не догадывающемуся, что он его поджидает (но это сути не меняет). Альфу откровенно потряхивает от волнения и страха, что все старания бесполезными окажутся, несмотря на кропотливо отрепетированную речь. Он отряхивает невидимые пылинки с тщательно отглаженных брючин и подтягивает штаны немного вверх, отчего над туфлями показывается полоска голой кожи. Потом, одумавшись, опускает деталь одежды на место, протяжно вздыхает и умоляюще смотрит на друзей: — Давайте еще чуток погуляем? Отрепетируем, как следует… Я, кажись, не готов. — Перед смертью не надышишься. Может, возьмешь уже себя в руки? — ворчит Крис. — Умный такой? Забыл, что если у меня ничего не получится, то он уедет, а мои родители мне кого-нибудь другого впихнут? У меня нет шанса на ошибку. Я уже израсходовал все. — Хорошо, — обреченно вздыхает Кай, доставая телефон. — Скажу Кенсу, что ему еще с полчаса Минсока придется на месте держать. К радости зрителей, репетиции, которые произвели немаленький такой ажиотаж среди местного населения, продолжаются еще некоторое время. И если омеги просто хихикают, наблюдая за бледным парнем со стеклянным взглядом, пылко умоляющим о прощении жеманного смуглого альфу, который вертит короткие волосы на пальце и то дело порывается его обнять или поцеловать в ответ, то альфы смотрят на это действие с явным подозрением. Но Чонде не обращает на них никакого внимания, поглощенный составлением речи, которая, несмотря на все вариации, его совершенно не устраивает. Все эти нежные слова, приправленные изрядной доли флирта, неприкрытого интереса и испытываемой симпатией, несмотря на свой смысл не вызывают у него самого ничего кроме раздражения. Насколько он знает Минсока, положительного отклика за такую речь, он не получит. И все ожидаемо провалится. — А к черту! Это же не то, что я думаю на самом деле! — в итоге окончательно психует он, поднимаясь с одного колена, стоя на котором все это время изливал свою страстную речь. — Как не то? — у Кая, как раз в это время отвешивающего шутовской поклон мимо проходящим парням, крутящих пальцы у висков, лицо вытягивается от удивления. — Так он тебе не нравится что ли? Чего-то я не понял. — Конечно, не нравится, — фыркает Чонде. — Я уже давно перерос это чувство по отношению к нему. Поэтому, даже если он откажется от моих чувств, то я его так просто не отпущу. Попробую еще раз завоевать, а потом еще раз и еще… Пока он не поймет, что лучше, чем со мной ему не будет ни с кем. А в случае необходимости последую за ним, куда бы он ни направился… Потому что я люблю Минсока! — Уау! — коротко, но емко прокомментировал эту эмоциональную речь Кай, стараясь запомнить основные моменты, чтобы модифицировать и преподнести своей изо всех скромных омежьих сил сопротивляющейся половинке. Хотя, настоящие слова должны непременно от собственного сердца идти! Какая все же ему мысль интересная неожиданно в голову пришла… — И что, готов за мной уехать на край света, отказавшись от привычной жизни? От бизнеса родителей? Учебы в престижном универе? Разве я стою таких жертв? — слегка дрожащий от сдерживаемых эмоций голосок, раздавшийся из-за спины, заставляет Чонде подпрыгнуть на месте от неожиданности. Признаваться он не планировал… Вернее планировал, но совсем не так. Не теми словами. Да и не при таком большом количестве народа вокруг. А потому, он еще некоторое время неловко переминается с ноги на ногу, словно решая, что делать дальше. И пока не решил, безжалостно терзает пуговицу на пиджаке, с особой тщательностью выбранном для столь важного признания… Признание — это нечто интимное, сокровенное, личное… Чему свидетели не нужны. Но что-то исправлять уже поздно, и настал этот его пресловутый шанс, который самый-самый последний. — Конечно. Не задумываясь бы всем пожертвовал! — Чонде решительно разворачивается к жениху, решив, что хватит с них лжи, недомолвок и недопониманий. — Но ты достоин самой лучшей жизни, а потому страдать в нищете своему омеге я бы ни за что не позволил. Как только бы ты понял, что я самое лучшее, что может тебе преподнести судьба и пал перед моим природным обаянием, мы бы вернулись и покаянно кинулись в ноги к родителям, которые бы нас пожурили и простили. Минсок в этот момент выглядит совсем не воинственно, и убегать паковать чемоданы явно не собирается, что радует: — А знаешь, что меня смущает в этой истории? Ты весь такой прямой и независимый, а с решением родителей безропотно согласился. Смирился? — Родителей слушаться надо, — Чонде заискивающе улыбаясь, решается на объятия, позволяя легкому летнему ветру трепать их волосы, ласкать кожу и наслаждаться теплом… — А вообще, я изначально не против был. Решение-то смысла не лишено. Единственное, с чем не был согласен, так это с тем, что выбор претендента не учитывая моего мнения сделали… Но сейчас я им благодарен, что это именно ты… Простишь дурака? — уже серьезно, без тени шутки, просит альфа. — Больше я тебя никуда не отпущу. — Да простил уже, — выдавливает Минсок, выдыхая от облегчения и зарывая свое лицо в отворот чужого пиджака, подавляя судорожный всхлип, рвущийся из груди. — И ты меня прости. Глупый тебе омега достался… Они еще долго так стоят, вглядываясь друг другу в глаза и как-то по особо глупому улыбаясь. И если кто-то в этот момент решит, что эти двое счастливы, то жестоко ошибется. На самом деле такому состоянию еще и названия не придумали! — Если бы я не был настолько рад за этих балбесов, тот точно бы прибил обоих. Развели тут, понимаешь, розовых соплей. Не отмоешься! Чанель усмехается над замечанием Кенсу, которое, несмотря на ворчливые интонации, звучит весьма растроганно, и переводит взгляд на Бэкхена, сжимающего в руке платочек и прилюдно разносящего в прах его имидж альфа-самца. И, словно на что-то решившись, тянет его за собой подальше от толпы. Насмотревшись на попытки друга сделать лучшее признание, Чанель лично позвонил Кенсу, попросив того привести в парк Минсока, чтобы тот смог послушать, что Чонде чувствует на самом деле, без заученных фразочек и показного смирения воле родителей. Сильно рисковал, но, к счастью, все прошло гладко… Что же касается их с Бэкхеном… Быть может, ответ все это время был на самом виду, но два слишком похожих характером человека не смогли его разглядеть, словно искали очки, которые все это время были на голове. К тому же раз у Чонде все получилось (хотя ситуация, конечно, была не столь мистически-запутанной), то может и у них есть шанс. А признания… Они должны делаться наедине. Делиться своими чувствами с посторонними все же не стоит. Они шли рука в руке и беззаботно делились впечатлениями о судьбе друзей, которая вообще-то благодаря им двоим сложилась так удачно. Громко смеялись, вспоминая выражения их лиц и не замечали ничего вокруг, поглощенные друг другом. Сначала Сехун даже растерялся. Он стоял в парке, прижавшись спиной к шершавому стволу дерева, и смотрел на них. Не отрываясь. И хотел было уже окликнуть, разрушить эту чертову атмосферу счастья, перетянуть внимание на себя, рассорить… И даже набрал воздух в грудь, но так и замер, не произнеся ни звука. А они просто прошли мимо. Не замечая. Рука в руке. Счастливые, беззаботные, веселые, чужие… — Не грусти. Он тебе не подходит просто, — Лухан, появившийся рядом бесшумно, как показалось основательно задумавшемуся Сехуну, встал рядом и сжал его ладонь в своей руке. — А я тебя никогда-никогда не брошу… — Знаю. Потому и грущу, — опечаленно вздохнул Сехун, но руку не отдернул.

***

— Ну и куда мы так торопились? Там должна была начаться сцена с поцелуем, а ты меня утащил на самом интересном моменте! — в голосе омеги, несмотря на тираду, не чувствуется и тени раздражения, скорее удивление и интерес. А еще у него уши покраснели, и это особенность организма альфы. Это именно у него уши краснеют, когда он чем-то смущен. У самого Бэкхена в этот момент мило краснеют щечки… — Бэк, мне все равно, останемся ли мы такими навсегда или в одно прекрасное утро вернемся каждый в свое тело… — Как это все равно?! Так и знал, что ты мое тело себе захапать хочешь! — возмущенно вскинулся Бэкхен, специально не давая Чанелю договорить. Потому что от такого непривычно-серьезного тона становится действительно страшно. Альфа коротко смеется, скорее нервничая, чем поддерживая не особо удачную шутку: — Дай мне закончить. Просто выслушай… Мне все равно, в каком обличии нам предстоит прожить свою жизнь, но хочу я это сделать именно с тобой. Хочу засыпать и просыпаться вместе с тобой, смотреть, как ты смеешься над моими даже самыми глупыми шутками, обниматься на диване, болтая о всякой чепухе, готовить завтраки каждое утро, для тебя… И это вовсе не потому, что у нас вариантов больше никаких нет, а потому что мы же с тобой родственные души, половинки одного целого, инь и янь, замок и ключик, болтик и гайка… — Вилка и розетка, — подсказывает омега, еще не решив, что делать: разрыдаться или рассмеяться.  — Именно! И знаешь, без тебя так пресно и неполноценно, что я уже и не представляю, как можно жить без тебя… А еще так и не научился глаза подводить. И как вы, омеги, с этим справляетесь? — Вот дурачок, — все же хохочет Бэкхен, слегка истерично, почти рыдая. — Ладно, твое убийство и переворот отменяются, и я согласен доверить тебе самое дорогое — себя. И это даже несмотря на то, что ты мое тело в наглую стырил! Утопая в не по-омежьи крепких объятиях альфы, Бэкхен подумал, что это вот и есть тот самый момент, когда две сущности, наконец, признали друг друга, приняли, прекратили сопротивляться судьбе, пусть и кем-то неведомым решенной за них, но такой единственно правильной, настоящей и непременно счастливой. Ведь вместе… И словно в подтверждении его мыслей, рядом зазвонили небесные колокольчики, наполняя торжественностью момента, заставляя зажмуриться и замереть от страха. Насколько он знал, чудеса обычно мистическими вспышками сопровождаются, электрическими разрядами и обязательным торнадо, который всякую дрянь в глаза может закинуть, а у него линзы. Стук сердца отдавался в ушах, и омега, чтобы хоть как-то отвлечься и не сойти с ума в томительном ожидании, начал отсчет, вторя ему: — Один, два, три, четыре… Пять! — пора открывать глаза и принимать свою судьбу… Неопрятно одетый альфа, с недельной щетиной и стойким перегаром, на представителя высших сил походил слабо. Бэкхен почувствовал острое разочарование, разлившееся горьким ядом сожаления по всему телу… Вот и верь в сказки. Ничего не поменялось. — Какого х…?! — незнакомец держал в руках коробку, набитую… Да, металлическими колокольчиками, которые при каждом его движении издавали приятный перезвон, принятый им за знак свыше. — Какого, спрашиваю, встали на проходе?! А ну брысь отсюда, шпана! — Я у тебя все еще есть, — с улыбкой напоминает Чанель, слегка сжимая ладонь омеги, понимая, насколько тот разочарован, потому что и сам надеялся. — Плевать… Бэкхен смотрит в глаза альфы, которые вообще-то его собственные, давно знакомые, привычные, родные, но словно принадлежавшие другому человеку в этот момент, наполненные нежностью и необъяснимым теплом, которое заставляло поверить, что все хорошо у них будет. Не смотря ни на что. К тому же, они еще не все варианты попробовали… — Плевать! — он улыбается в ответ, утягивая Чанеля за собой в сторону дома. — Представляешь? Вся квартира в нашем распоряжении. Никого-никого нет. Ни единого человечка… — Точно. Это же впервые на моей памяти! — заходится громким хохотом альфа, обрывая себя на высокой ноте и пристально вглядываясь в глаза напротив: — Ты уверен? — А ты?

***

— Ну не могу я так… Мне же никогда… Это я сам всегда, причем успешно. А тут… Я ведь все же альфа, хоть и заключенный в теле омеги! — Чанель почти плакал от отчаянья, сидя на порядком развороченной кровати, в то время как Бэкхен примеривался к собственному филею, отмечая, что он вообще-то аппетитный со стороны, больше некуда. — Сексуального омеги, заметь. Как-нибудь уж переживи свою премьеру. Или, стой… — омега бросился к шкафу, что-то отыскивая на полках, а потом коротко ругнулся и выбежал в коридор, под недоуменным взглядом Чанеля. Это вроде как он должен сейчас бегством спасаться… — Надевай, — Бэкхен буквально лучится самодовольством, протягивая ему черно-белую маску для сна. — Только не говори… У тебя будет секс с пандой, — хохотнул Чанель, принимая неожиданный презент. — У Тао взял. Другой нет, — виновато пробормотал Бэкхен, цепляя на макушку собственную маску, с желтым подмигивающим смайлом. И прижал указательный палец к губам, призывая к молчанию, прежде чем погрузиться в таинственный, не изведанный ранее, мир чувственности… — А теперь представь, что перед тобой я — Бэкхен. В своем собственном теле… И молчи… Словно они вообще умеют молчать… — Фуууу, ты же небритый. Побрейся сначала, а потом целоваться лезь. — Так мы без поцелуев? Хорошо… — Как это без поцелуев? Ну-ка сюда иди! — Хи-хи-хи. — Ну что? — Представил небритую панду с недельной щетиной. — Бэк… — Ладно-ладно, я серьезен. Серьезнее, чем предвыборные обещания. На чем мы там остановились? — Хи-хи-хи. Куда руками-то полез? Руками я и сам могу. — Не-не-не. В шею целовать не надо. Не хочу с засосами ходить… Альфа с засосами это вообще не брутально… — Хэй. Ты чего? Если бы не маска, то выколол бы мне глаз. Носом!.. Ладно хоть носом. Хи-хи-хи. — Чего ты ржешь постоянно? Мы вообще-то серьезными делами занимаемся! — Щекотно же! — Знаешь, а ты не романтик. — А куда ты свои ручонки суешь? Ах, привычка?! — Хи-хи-хи. А прикинь, ты залетишь. — Или ты… — Ну как? Попал? — Нууу. Смотря куда целился… — Эй, эй! А разве это не я должен был?.. — Ах… Черт… А, вот так да… Ммм…

***

Чанель со стоном перевернулся на бок, пытаясь укрыться от настырных солнечных лучей, проникающих сквозь окно, которое вчера ночью никто из них не удосужился загодя зашторить, и схватился руками за голову, вспомнив о произошедшем с ним ночью, мысленно поклявшись друзьям ничего не рассказывать, замечая кое-что странное… Все еще не веря, он подошел к зеркалу и замер от неожиданности. Перед ним стоял он. То есть реально он — он. С 188 сантиметровым ростом, 46 размером ноги и брутальным запахом бергамота. А это значит… Он оглянулся на омегу, все также лежащего на кровати и за это время даже не сменившего позу: — Бэкхен, зараза ты моя ехидная, скажи сейчас же, что ты жив и с тобой все в порядке! — он больно бухается перед ним на колени, не рассчитав высоты своего вернувшегося роста. — Я пока сам не совсем уверен. Спроси меня попозже… — мычит омега, натягивая одеяло на голову, и зарываясь в подушку, когда альфа откидывает ткань в сторону. — А я альфа! — Поздравляю, — сонно бубнит Бэкхен, даже не открывая глаз. — Я вот сейчас досмотрю сон, где ты рожаешь нашего первенца, и откручу тебе уши, чтобы меня так рано не будил больше… — Нет, ты не понял, рожать точно тебе придется, — не гася широкой улыбки на лице сообщает Чанель, отчего его фраза звучит чересчур радостно и позитивно, что коробит. Омега приоткрывает сонные глазки, и застывает, глядя на лицо альфы перед собой: — Чанель? Ты мне снишься?.. — и снова зажмуривается, не особо надеясь, что это не очередной его сон, отказываясь верить, что жизнь вот-вот войдет в полагающееся адекватное русло…