Triangle Love

Над Лондоном лениво всплывало утреннее солнце, орошая сгустки редких облаков над горизонтом нежными пурпурно-розовыми запалами. Твоей кожи касался свежий поток прохлады сквозь настежь распахнутые окна. Он беспокоил тончайшее кружево бежевых занавесей, сдвинутых в сторону, позволяя им мирно колыхаться, сталкиваясь с золотистыми, мерцающими пылинками в незамысловатом вальсе. Потянув руки навстречу солнечному свечению, ты соединила ладони и, щуря глаза, представила себе, что держишь в своих руках самую яркую звезду в небесной системе. Довольно промурчав, словно выспавшаяся кошка, ты окончательно пробудилась благодаря этой операции и начала неспешно приподниматься на локтях. Увиденное следом поразило тебя не меньше, чем благоприятное утро, но не в том положительном настрое: на твоих коленях вальяжно расположилась белокурая макушка, даже не сдвинувшаяся в сторону, почуяв пробуждение гостьи, оставшейся на ночёвку в поместье Транси. Расслабленные мышцы не сразу уловили чужое присутствие на себе, но тебе повезло, что Алоис поленился окончательно вставать, иначе бы увидел тебя в непригодном свете — в одной длинной, полупрозрачной рубашке. Какой был бы стыд для леди, не скованной узами брака с этим нарушителем её спокойствия! Опешив, ты помотала головой, сбрасывая с себя остатки сонливости, и рефлекторно подтянула к себе одеяло, стащив его из-под тела мальчишки, стыдливо натянув его до кончика подбородка. Ты и раньше замечала в хозяине поместья щепотку наглости, но не думала, что её индикатор дойдёт до превышающего все нормы уровня, хотя злиться на юношу, похожего на безобидный комочек пуха, у тебя не хватило силы воли. Однако выгнать его из своей девичьей обители, в которую он без разрешения вторгся, как смелый путник в сокровищницу дракона, стоило. — А-Алоис… — робко подала голос твоя персона, засмущавшаяся даже посмотреть в глаза мальчишке в таком положении; обычно такую картину, когда ты набиралась храбрости, навеянной тёмной ночью, которая прятала под своим покрывалом все самые потаённые и пикантные фантазии, ты представляла себе после заключения брака с мужчиной. Блондин лениво пошевелился, демонстрируя пробуждение, но зато охотно перевернулся на другой бок, оказавшись к тебе лицом. Твои щёки и нос порозовели, точно бутоны роз в саду Транси, и ты уже прятала за одеялом, как за надёжным щитом, поалевшие части лица. Алоис, совершенно не стесняясь твоей реакции, вольготно потянулся на твои ногах, точно обласканный и прирученный кот, не желающий покидать свою верную хозяйку, и, устроив подбородок на скрещенных ладонях, поглядывал на тебя одним глазом — другой был скрыт за упавшей ниже лба чёлкой. И смотрел он так пристально, что ты ощутила себя невероятно беззащитной и обнажённой; должно быть, так чувствуют себя мелкие звери, когда их загоняют в угол величественные хищники, чья власть была неоспоримой догмой. Или же так чувствуют себя под прицелом дробовика, никак иначе. — Доброе утро, — невозмутимо отозвался он, даже не пряча широкую, отдающую лисьей хитростью, улыбку. — Доброе, — сухо ответила ты, поглощённая давящим на нервы смущением. В этот момент двери комнаты отворились, впустив внутрь дворецкого семьи Транси, который с невозмутимым видом положил поднос с ароматным чаем и сладким десертом на деревянный шкаф. Клод, как и подобает традициям, не обратил ровным счётом внимания на то, что вы нарушили все правила этикета, оставшись наедине и столь близко к друг другу. Если его белое, как мел, лицо оставалось непроницаемым и по сию минуту, то твоё запылало ярче пожарного гидранта. Ты не желала, чтобы даже хоть какие-то слуги лицезрели вас в столь неудобном, почти позорном положении. Алоиса, как и обычно, ничто не смущало; кажется, он даже наслаждался тем, что Фаустус усиленно делает вид, что его не интересует ваше взаимодействие. И чтобы ещё больше привлечь его внимание, он начал намеренно фигурировать перед ним. — Эй, Клод! — прозвучал переливчато его голос, отчаянно пытающийся приковать к себе безучастный взгляд медовых глаз дворецкого; блондин, принимая различные позы, выгибаясь и то и дело притрагивающийся к твоему телу ладонью, провокационно улыбался и шуршал постельным бельём. — Мы не сильно шумели с (Твоё имя), когда проснулись? — несколько двусмысленно произнёс он, явно желая смутить каждого из присутствующих, но при этом издал совершенно невинный смешок, после которого тебе просто захотелось закрыть глаза на его проступок и снисходительно похлопать по голове. — Нет, Ваше Высочество, — безэмоционально отозвался Фаустус, но в глубине его зрачков плескалось отвращение от того, с какой дерзкой ухмылкой смотрел на него юноша, беззаботно болтающий в воздухе ногами. — Ты даже не ревнуешь меня? — насмешливо спросил Транси, намереваясь со скуки вызвать хоть какие-то эмоции у демона. — Нет, — прозвучало снова обыденно и терпеливо. — Позвольте мне помочь Вам с одеждой, Ваше Высочество, — предложил дворецкий-паук, бегло оглядев минимальное количество одежды на своём хозяине. — Какой ты скучный! — разочарованно буркнул мальчик. — Не нужно мне помогать! — наотрез отказался он. — Я хочу посидеть без этих дурацких костюмов. Так что ты свободен. Дворецкий отвесил учтивый поклон и неспешно удалился в коридор под твоё тихое «спасибо» в качестве благодарности за принесённый чай. Скучающий Алоис снова повалился на лопатки, утратив интерес к прислуге, и рассерженно посетовал: — Какой же он зануда! Верно, (Твоё имя)? — Он просто выполняет свою работу, — вступилась ты за дворецкого. — И поэтому он скучный. Помешанный на работе, пф… Скукота! — продолжал ворчать мальчик. — А разве тебе не стоит сейчас быть в своей комнате? — не испытывая интерес к его жалобам, сразу перешла к делу твоя персона, всё ещё напряжённая присутствием юноши здесь. — Нет, — просто ответил мальчишка, бездумно разглядывая причудливые узоры на потолке, и беззаботно добавил: — Я хозяин этого поместья, а значит, я имею полное право встречать утро там, где мне захочется, и никто мне ничего не скажет. Просто мне стало невероятно одиноко и скучно, вот я и решил прийти к тебе. Разве ты не рада видеть меня, (Твоё имя)? — он спросил это с каким-то недовольным укором, словно его разозлил твой неосторожный вопрос, и пугающе затих, вызвав у тебя частичку паники. — Рада… — неуверенно ответила ты дрогнувшим голосом, боясь пробудить в нём спящий вулкан, и тут же с терпеливым вздохом перевела тему разговора в то русло, где ты чувствовала свою правоту. — Но меня тяготит тот факт, что ты пренебрегаешь правилам приличия. Юноше нельзя спать рядом с леди, с которой он не связан узами священного брака. Даже просто заходить в женскую комнату, пока девушка ещё спит, считается дурным тоном, — поучительно сказала ты ровным тоном. На лице Транси показался отпечаток изнурённости и раздражения, будто он сейчас отсиживал шестой урок в школе, прослушивая одну и ту же лекцию по точным наукам миллион раз. Закатив глаза, он монотонно покачал головой, намекая, что ему откровенно наскучили твои бесполезные лекции, из-за чего тебе пришлось обиженно притихнуть. Настрой Алоиса в этот момент переменился быстрее, чем ты успела придумать следующий ход неудавшегося диалога. — Да кому нужны эти занудные правила? — скучающе протянул блондин и, растянувшись во весь рост, добавил с игривой ухмылкой: — Мы ведь и так состоим с тобой в достаточно близких отношениях, чтобы я мог заходить к тебе не только утром. — Что… что ты имеешь в виду? — растерянно спросила ты, не зная, куда деть свой взгляд, ибо ты не желала направлять его в сторону того, кто мог вогнать тебя уже одним своим видом в густую краску. Но ответ графа запаздывал прийти. Глядя прямо в упор на тебя с ободряющей таинственностью в глубине своих топазовых глаз, Алоис неожиданно приблизился к твоему лицу, протянув вперёд свою ладонь. Ты неожиданно замерла, не зная, чего ожидать от этого непредсказуемого юноши, и, глупо хлопая ресницами, растерянно уставилась на его кокетливую улыбку. Блондин, изобразив задумчивость, сделал вид, что желает прикоснуться к твоей горящей щеке, но затем быстро накрыл пальцами тыльную сторону твоей ладони и прошёлся подушечками по оголённой коже, которую ты обычно прикрывала длинными рукавами сложных платьев. Ты вздрогнула, впав в ступор, и от этого не предпринимала никаких попыток сопротивлений, что Транси принял за согласие полностью отдаться в его власть. Впрочем, этой личности не требовалось твоё «да», чтобы совершить задуманное; если он захотел чего-то — он сделает это, несмотря на твои воздвигаемые барьеры. Его пальцы проскользили выше, несильно стуча по твоей коже, и ты поёжилась от щекочущих ощущений, словно по тебе пробежал крупный паук. Но когда его кисть внезапно вспорхнула и застыла на пуговицах в области твоей тяжело вздмымающейся груди, в твою голову ударил электрический импульс, благодаря которому ты нашла в себе силы отринуть его бесстыдную ласку. Алоис посмотрел на тебя разочарованным взглядом, стоило тебе оттолкнуть его руку, и гневно поджал розоватые губы. — Тебе не понравилось? — беззастенчиво поинтересовался он, словно вы действительно были парой возлюбленных, которые уже привыкли к друг другу и могли свободно общаться на интимные темы. — Это было лишним, — как можно прохладней произнесла ты, борясь с терзающим тебя внутри жаром. — Ты слишком зажата, — с демонстративным зевком сказал Алоис, состроив огорчённую гримасу. — Хотя со мной тебе не стоит ничего стесняться. Мы ведь свои люди, — голос мальчика в этот момент звучал зовуще, приманивающе, даже немного просяще, будто он умолял тебя довериться ему и покорно расслабиться. — Поговорим об этом позже, — завершила ты разговор, и блондин сопроводил обрывающую фразу обречённым вздохом, повалившись от безысходности на бок — совсем как обиженный ребёнок. — А сейчас, прошу, выйди из комнаты. — Не хочу, — капризно пробурчал мальчишка, закинув руки за голову, используя мягкие ладони как подушку. — Ты что, устала от моего общества? — хмуро спросил он. — Алоис, мне нужно переодеться, — с нажимом пояснила ты, злясь на него за то, что он вынуждает тебя детализировать несколько смущающие вещи, когда как мог самостоятельно понять очевидные факты. — Да что я там не видел, ха-ха! — весело ответил Алоис, продолжая оставаться в том же положении, чем вызвал новый прилив возмущения в твоей душе. Тебе было достаточно одарить несносного графа укоризненным взглядом исподлобья, чтобы он, поняв, что ты так просто не согласишься провести с ним время вместе, с неохотой поднялся с кровати, сверля сейчас раздражённым взглядом всё, что находилось в комнате. Ощутив острый укол вины в груди перед ним, ты возжелала хоть как-то сгладить углы ситуации. — Прошу, Алоис, только не злись, — как можно мягче промолвила ты. — Это неправильно. И мне действительно будет неловко переодеваться в твоём присутствии. Юноши и леди должны заниматься такими вещами отдельно друг от друга. — Но Ханна же не стесняется снимать при мне свои тряпки, когда я приказываю ей, — пожал плечами блондин, нахмурив светлые брови при упоминании о служанке; ты же испытала противоположные эмоции от звучания её имени — лёгкое волнение, мелкую дрожь по телу и один учащённый удар сердца. Вместе с этим твои щёки накрыла алая краска смущения от того, что граф Транси раскрыл тебе частичку своей личной жизни с прислугой; почему-то тебе было неприятно знать, чем они занимаются, стоит тебе покинуть их поместье. — Хотя она совершенно не интересна мне. — Она — твоя служанка, которая не имеет право отказать тебе в твоей просьбе, какой бы она ни была, — объяснила ты спокойным тоном, однако в глубине души тебе совсем не хотелось продолжать данную тему разговора. — А если бы ты была моей служанкой, то ты бы тоже не отказала мне? — с ноткой провокации уточнил Алоис, с азартом приподняв одну бровь; его липкий взгляд обожёг твою плоть, словно он проник в твои внутренности. Кажется, что он поймал тебя в капкан и теперь от твоего ответа, — а он хотел услышать именно положительный, — зависит, согласится ли он проявить к тебе милосердие или захлопнет ловушку на твоей щиколотке сильнее. — Ни в чём не откажешь? — сделал он особый акцент на последнем вопросе, который поверг тебя в немой шок. Он — хищник, и будет оставаться таким, даже несмотря на вашу дружбу. Как бы травоядный ни понимал плотоядного зверя, тот увидит в нём пищу, когда во время голода в его ноздри попадёт соблазнительный аромат свежего мяса. Чтобы продлить своё существование, придётся играть по его правилам. — Не откажу, — послушно отвечаешь ты, опустив голову, как только ощущаешь, как топазы глаз Алоиса лихорадочно загораются, точно полярные звёзды. — Слуга ведь не может отказать своему господину. — Ха-ха, верно, — гордо подтверждает довольный, как сытый лев, Алоис. И медленно, как под гипнозом, надвигается на тебя, растягивая уста в мечтательной ухмылке. Его рука неторопливо поднимается и бережно касается твоей щеки, вызывая у тебя волну мурашек. Юноша рассматривает твоё смущённое лицо, как произведение искусства, и говорит с едва различимым сожалением, но прямолинейно и без церемоний: — Жаль, что ты не являешься моей личной служанкой. Я бы мог делать с тобой всё, что захочу, — рука мальчика поднимается выше, зарываясь в мягкость твои волос, и пальцы невольно сжимают властным движением несколько прядей. — И жаль, что ты не бабочка в моей клетке, которую я могу выпустить только со своего позволения. Пока ты свободна, у тебя есть крылья и ты всегда можешь улететь от меня. При этих словах его лицо затуманилось, словно его накрыла призрачная вуаль, и ты увидела в глазах напротив оттенок грусти, которая при всей своей безмолвности мечтала кричать на весь мир и найти у кого-нибудь утешение. Повинуясь порыву немалодушного сострадания, ты накрыла ладонью его ладонь и ласково сжала её. — Я ведь не собираюсь улетать от тебя, Алоис. Думаю, каждое живое существо, будь то даже маленькое насекомое, способно на какую-то привязанность к тому, кто о нём заботится. А те, кто уже приручен, не покидают своего кормильца. — Значит, ты привязана ко мне? — с надеждой спросил Алоис. — Да. Ты ведь мой хороший друг. Я дорожу тобой и нашими отношениями. «Только друг? Пф!» — недовольно фырчит про себя голубоглазый, не желая уживаться с таким приговором. — Но при этом не можешь даже раздеться при мне? Друзья ведь доверяют друг другу, — снова открыл старую тему мальчишка, не в силах уняться, хотя в этот раз он не давил на тебя, не показывал раздражения, а был крайне спокоен, как ледник в океане, и преподнёс своё предложение как простой факт без враждебного упрёка. — Это совсем другое, Алоис, и я не хочу заново объяснять тебе свои принципы, — как можно мягче отмахнулась твоя персона, не отпустив его руку даже в тот момент, когда он пытался отдёрнуть её на эмоциях. — Ладно, я тебя понял, — приглушённо пробормотал явно недовольный мальчишка, всё-таки сумев освободить свою конечность из твоих тисков. Ты хотела остановить его, чтобы ещё раз оправдаться, но поняла, что это было бесполезно; Алоис являлся непредсказуемым морем, которое в любой момент могло изменить своё привычное движение, и обычно ему требовалось время, чтобы его буйные волны наконец-то обрели умиротворение и стихли в своём напоре на влажные скалы. Море невозможно было успокоить своими руками, потому что оно само знало, когда наступит пора затишься перед следующей бурей. Не став продолжать беседу, ты дождалась, когда он оказался возле двери, и озвучила свою последнюю просьбу: — Позови сюда, пожалуйста, Ханну. — Ханну?! — Алоис встрепенулся и его глаза округлились в негодовании; на плохом настроении сказалось и твоё упоминание о ненавистной горничной. — Эту бесполезную служанку? — Я бы хотела, чтобы она помогла мне затянуть корсет, — спокойно объяснила ты, хотя в сердце бушевала глубокая обида за то, что он позволял себе так грубо отзываться об этой доброй женщине, которая успела занять особое место в твоей жизни. — Я могу и сам помочь тебе с этим, — тон Алоиса стал мрачным. — А если не получится, то ты можешь ходить и без этой чертовщины. Мои слуги ничего тебе не скажут — я приказал им держать рот на замке. Алоис продолжал надавливать тебя, пытаясь пригвоздить тебя в тупик своими аргументами, но ты оказалась непреклонна, хоть и чувствовала себя при этом глубоко виноватой перед ним; иначе себя не ощутишь под его жалостливым, умоляющим тоном, точно перед тобой пресмыкался бездомный щенок, просящий косточку. Ты устало выдохнула, ломая голову над тем, как его стоит выпроводить из комнаты, при этом не вызвав его гнев. А тот будет как котёл с кипящим маслом, который на тебя выльют пронзительным криком, содрав кожу. Если Алоис злился, то страдали все: его любимый дворецкий, другие слуги, посторонние люди и даже близкие друзья. Он не умел сдерживать себя и походил тем самым на взрывчастку с замороженным таймером, которая могла детонировать в любой момент, стоит только неосторожно нажать на кнопку с активацией. — Матушка с отцом не так поймут меня, если я вернусь в поместье без своего верного бастиона. Позволь мне не гневать их, иначе я больше не смогу навещать тебя. Ханна лучше разбирается в таких вещах. — Клод тоже научится, если я ему прикажу, — не унимался взбешёный мальчишка, капризно выпятив нижнюю губу. — Чего ты привязалась к этой бестолковой? Пусть и дальше драит полы. Она не имеет право прикасаться к тебе своими грязными пальцами. В сердце свернулся жгучий пучок боли, застывший и затвердевший, как медь, и повис в грудной клетке, причиняя как моральный, так и физический дискомфорт; ты ненавидела моменты, когда Алоис так небрежно отзывался об этой доброй женщине, которая стала особенной для тебя. Пришлось приложить всё усилие воли, чтобы сдержаться от скаберзных комментариев на его счёт. — Алоис, — медленно, но твёрдо и предельно громко проговорила ты его имя. — Пожалуйста, — звучало почти как приказ. Несколько секунд юноша напряжённо стоял на месте, словно его конечности одеревенели, переваривая твои слова: медлительно, тяжело, невыносимо. — Ладно! — рявкнул он, как сорвавшийся с цепи пёс, и громко хлопнул дверью, заставив тебя поёжиться от неприятного звука. Испуганно потираешь ладонями плечи и локти, будто ощутив укол мороза, хотя в комнате было крайне душно; и всё же эти мерные движения помогают успокоиться и согнать часть тревоги. Алоис всегда был слишком резким и переменчивым, но ты утешала себя мыслью, что он обязательно придёт в себя со временем. Так было всегда. Он не изменит традициям. Главное просто дождаться. Но ждала ты совсем другого — с жарким нетерпением горничную поместья Транси. Тебе не столько нужна была её помощь с переодеванием, сколько само её присутствие, уединение с ней. Похоже, эта отчуждённая женщина, которая открывалась тебе, обладала мистическим эффектом усыпления твоих страхов и сомнений. С ней было невероятно спокойно, точно ты находилась в уютном доме с горячей чашкой кофе в руках, и она всегда могла безмолвно выслушать тебя. Даже один её взгляд заполнял тебя теплом и походил своим индиговым цветом на летнее вечернее небо, под куполом которого хотелось лежать всю ночь на траве и любоваться звёздами. Ты не знала природу своего притяжения к ней, но осознавала, что тебе необходимо её присутствие, необходима её привязанность и ненавязчивые прикосновения, хотя она и вовсе боялась прикасаться к тебе. После недолговременных конфликтов с Алоисом, которые оставляли осадок в твоей душе, услужливая и нежная в своей заботе Анафелоуз была для тебя сокровищем. Тем временем граф Транси, не заботясь о цене собственного имущества, выливал свою злобу на ближайшие предметы: пинал комоды, шкафчики, грубо вырвал стебель колокольчика в хрустальной вазе и с ненавистью отбросил его на сияющий чистотой пол, вопреки своей любви к сорванному цветку. Ханна, неудачно попавшаяся ему на глаза, пробудила в нём ещё большую ярость. Мальчишка застыл на месте, вперив угрюмый взгляд на горничную, которая тоже остановилась в полуметре от графа, с меланхоличным видом ожидая его приказ. Да что же ты могла найти в этой невзрачной и бесхарактерной идиотке?! Транси переворошил все свои мысли и варианты, оценивающе разглядывая с ног до головы Анафелоуз в поисках её достоинств, но так ничего и не нашёл привлекательного в ней, сочтя её сплошным сгустком для отвращения. А её вечно отсутствующее выражение лица и безгранично преданный взгляд вызывал нескончаемые приливы презрения — она ведь только давит на жалость, как побитый жизнью инвалид, чтобы привлечь к себе внимание, которое принадлежит только Алоису. Она ворвалась в его поместье, чтобы быть центром Вселенной, оттеснив его на второй план, а теперь ещё и пытается присудить себе твоё снисхождение. Даже повязка, скрывающая её пустую глазницу… Она ведь могла бы полностью скрыть выколотый глаз своей длинной чёлкой, а не открыто демонстрировать его, пряча волосы за бинтами, тем самым акцентируя особое внимание на своём внешнем недостатке. Он считал её внешность отвратительной с учётом отсутствующего органа зрения, и ты должна была по закону жанра перенять его чувства. Но всё оказалось наоборот, что только выбивало Алоиса из колеи, расшатывая его хрупкие нервы и подливая больше яда в какую-то нездоровую зависть к этой служанке. — Господин… — подаёт она свой тихий, чуть флегматичный голос, обеспокоенная его долгим молчанием. И её голос, отдающий мягкостью, окончательно добивает графа Транси; блондин делает широкие шаги, ступая тяжёлой поступью, как надвигающийся гром, и, обойдя женщину, грубо хватает её за затылок, зарываясь в небрежно уложенные густые, как заросли джунглей, волосы. Служанка даже не издаёт ни единого звука; лишь неровно дышит и покорно ожидает своей расплаты, не задумываясь о том, почему она послужила причиной его дурного настроения. Всё это раздражает Алоиса ещё больше; он мечтает услышать её исполненный страданиями крик, когда как она, как назло, молчит, чтобы не тревожить твою персону. Святая до тошноты. Притворная невинность, чтобы получить незаслуженное восхищение. Эта женщина для него — хитрая кобра, прячущаяся в овечьей шкуре. Когда-нибудь он обязательно сдерёт с неё фальшивую кожу и выставит обнажённой на суд той, что так добра к ней, а ведь Анафелоуз совсем не заслужила обращения, как с драгоценным бриллиантом. — Зачем ты ходишь здесь? Опять пытаешься привлечь к себе внимание, грязная блудница? Больше ведь ты ничего не умеешь, кроме как фигурировать при всех и вызывать чью-то жалость! — голосил Алоис, осуждающе махая перед её лицом пальцем и унизительно опуская её голову ещё ниже одним нажимом руки. — Я бы с радостью выпорол тебя за твоё отвратительное поведение, но ты сейчас нужна (Твоё имя). Помоги ей с корсетом и возвращайся к чистке поместья, чтобы я тебя больше не видел. И не вздумай задерживаться у неё! Впечатав подошву сапог в поясницу горничной, Алоис резко пихнул её вперёд, вынудив Ханну выпустить из груди вздох и, пошатываясь, приблизиться к двери твоей комнаты. Служанка обернулась, обратив опустошённый взор на разгневанного блондина, с сожалением смотря в плескающуюся ревность в его зрачках. — Быстрее исчезни с моих глаз, Ханна! — взревел юноша, требовательно топнув ногой, и женщина, рефлекторно опустив голову, почти неслышано постучала кулаком в твою дверь. Алоис проводил её злым взглядом, и хмурая тень на его лице стала гуще, как только ты впустила в свою обитель рассеянную служанку, учтиво поклонившуюся тебе, прежде чем войти. «Да что она только строит из себя?! Сама невинность! Так и хочет доказать (Твоё имя), что она чиста, как ангел, но на самом деле является хитрой дьяволицей. Как же меня раздражает её жалкое и бесполезное существование!» — ворчал внутри себя неугомонный мальчик, не в силах стерпеть ваше уединение; все фибры его души противились принимать факт вашего сближения, каждая жилка нервно дёргалась, а губы складывались в кривой оскал. Вопреки тому, что он хотел заняться скучными бумажками в своём кабинете, Алоис ощутил жгучее желание проследить за вами, заранее подготовив горячий котёл для этой ведьмы, которая пытается бесстыдно очаровать тебя своим видом.

***

— Вы звали меня, госпожа? — вежливо осведомилась Ханна, не успев войти в твои покои; она задержалась у двери и почему-то смущённо отвела от тебя взгляд, как только заметила, что ты стоишь перед ней в одной ночной рубашке. Раньше она всегда спокойно смотрела на тебя, но в последнее время между вами начали возникать неловкости. — Да, — преодолев странное волнение, ответила ты. — Я хотела, чтобы ты помогла мне надеть корсет. Горничная слабо кивнула головой, демонстрируя свою готовность оказать тебе помощь, и сделала несколько неуверенных шагов в твою сторону, не поднимая свой взор. А тебе вдруг нестерпимо захотелось посмотреть в её глаза, напоминающие бездонное море, в глубину которого тебе хотелось окунуться с головой и не выплывать оттуда — уж слишком приветливыми и ласковыми казались его волны, как и сам нежный голос служанки, обволакивающий ореолом особенного тепла. — Ханна, ты снова не смотришь на меня, — снисходительно, будто журя непоседливого ребёнка, замечаешь ты с зовущей улыбкой, которой пытаешься привлечь к себе отчуждённую женщину. — Здесь нет Алоиса, так что ты можешь больше не прятать свой взгляд. Демонесса чувствует, как её сердце пропускает громкий удар, стоило твоей ненавязчивой просьбе слететь с твоих уст. Ей чудится, что они кружатся лёгкими мотыльками вокруг неё, а затем осторожно садятся на её плечи и приятно щекотят кожу на её смуглых щеках. Она не краснеет, но чувствует, как её внутри истязает жар. Это не то пекло, к которому она привыкла в аду; подобная температура тела походила на чистые и искренние объятья, которые могли согреть даже в самую ледяную и суровую стужу. И Ханна смело поднимает свой единственный целый глаз, который медленно темнеет от потаённого удовольствия. Последний раз она чувствовала себя такой окрылённой только с Лукой. Но это чувство несколько отличалось от того, что она переживала несколько лет назад — оно было более странным, но при этом вызывало наркотическую привязанность: потому что от него за спиной ощущались ангельские крылья, которые хотелось поскорее использовать по назначению, даже не имея полного представления о том, как ими пользуются противоположные её духу мифические существа. — Вот так-то лучше, — хвалишь ты за послушание демонессу, не замечая, как щёки предательски розовеют и как на её сиреневых губах расцветает незаметная улыбка. Встретившись со смущённым взглядом горничной, ты невольно начала ностальгировать о прошлых временах, как только тебе впервые довелось посетить поместье Транси. Тогда, завоевав пристальное и одержимое внимание Алоиса, ты встречалась с противоположным взглядом Анафелоуз: ревностным, хмурым и недоверчивым. Женщина, поглощённая в свои чувства к мальчишке, эгоистично не желала принимать тот факт, что его сердце будет принадлежать какой-то незнакомой особе, кажущейся неправдоподобно идеальной. В голову Ханны зачастую проникали недобрые мысли о том, что рано или поздно твой мирный темперамент не выдержит напора Алоиса и ты сдашься, создав прореху в его сердце, заберёшь последние краски из его жизни, а вместе с ними и смысл жизни демонессы, которая решила посвятить своё существование звонкому, как золотистый колокольчик, смеху блондина. Каждый раз она с сомнением поглядывала на тебя, как охотник на добычу: выжидающе, с осторожностью и ружьём на плече. Горничная, не терзая себя поспешностью в действиях, терпеливо ожидала подходящего момента, чтобы сомкнуть клыки на твоей артерии. Но, углубившись в свои исследования, она не заметила, как те переросли в необходимость и привычку, которая приобрела нежелательный для неё положительный оттенок. Ведь всё, что ты делала, было искренним, а демонесса влюблялась именно в честность и душевное богатство; твой храм мирских ценностей заставил её перенести ошеломляющий удар молнии, чьи электрические импульсы полностью изменили её мировосприятие и отношение к твоей личности, отныне представившейся жемчужиной затерянной Атлантиды. Ханна не заметила, как покорилась твоему пленительному обаянию, и со временем подчиниться этой почти слепой влюблённости казалось ей долгом. Она могла наблюдать за тобой часами, как за мирным течением хрустального ручейка, и с каждой секундой познавала, насколько может шириться грудь от брызжущей, нежащей мощи прогретой энергии, которая исходила из тебя и мягко входила в её податливое нутро. Как бы она ни пыталась отгораживаться от твоего магического влияния, но твоя ласковая улыбка, которой ты пыталась стереть грубые черты с её души, омывала лучистым теплом все её страхи и напряжения. Горничная не хотела обрекать себя на чувства к созданию, к которому неровно дышал её любимый господин, потому что она считала это жестоким предательством. Но ей никак не удавалось прогнать с твоего образа горячий блеск неподозреваемой любви — Ханна не умела, вопреки сказаниям о демонах, контролировать свои чувства и эмоции, как и в случае с трагедией Луки. Она была слишком слаба, чтобы отвергнуть привязанность к тебе, но отныне старалась подавить её, чтобы отсвет её чувств уже не обжигал так мучительно её сердце. Ей нужно было всего лишь сдерживать себя… Это ведь не так страшно. Вспомнить только священников и монахинь, которые давали обет воздержания от плотских утех, но Анафелоуз понимала, что людям проще держать свои прихоти в узде, нежели созданиям тьмы, которые не привыкли встречать на своём пути ограничения. Проще упасть со скалы и разбиться вдребезги, точно керамическая чашка, чем находиться с предметом своих воздыханий и до последнего, морально уничтожая себя, болезненно расщепляя желание на крупицы, сдерживать себя от тяги хотя бы вдохнуть опьяняющий аромат его волос. Слишком тяжело, слишком невозможно. Лучше действительно умереть, чем подвергаться этим пыткам. — Как твой глаз? — обеспокоенно спросила ты, всмотревшись на её бинт, уголок которого пропитался крошечной каплей крови; Ханна поразилась тому, что от твоего взора не скрылась и такая мелочь, но женщина устыдилась того, что не смогла упрятать от твоей альтруистичной натуры такую вещь. Алоис бы сейчас тоже разгневался — снова бы накричал на неё за то, что та всячески привлекает к себе внимание, даже путём самобичевания, и на этой мысли служанка поняла, что будет правильней не внимать твоему трогательному волнению. — Больше не болит? А то в уголке кровь скопилась… У тебя хоть есть время ухаживать за ним? — Простите, что волную Вас по такому пустяку, госпожа, я не имею право заставлять Вас думать о таких вещах… — начала было стыдливо оправдываться Ханна, но ты тут же прервала женщину. — Это не пустяк, Ханна. Не люблю, когда ты так пренебрежительно отзываешься о себе. Ты ведь тоже живой человек, а не бесчувственный механизм, который выключается по щелчку. — Вы слишком добры к обычной прислуге, госпожа, — замечает неоднозначным тоном горничная, но в глубине её тёмно-синих глаз сдержанно плещется восторг. — Но Вам не стоит так беспокоиться обо мне. Глаз уже давно зажил. Я просто запачкала его по своей неуклюжести вишнёвым вареньем, пока готовила десерт для господина. — И я должна в это поверить? — грустно усмехаешься ты одним уголком губ и подступаешь ближе к Ханне, которая оказалась омрачнённой в своей внутренней борьбе, вставая на цыпочки, чтобы сравняться с её ростом. — Позволь мне самой проверить, пока у нас есть свободное время от Алоиса. Ханна вздрагивает и благоговейно замирает, не в силах оттолкнуть тебя, когда это было так нужно. Вся её отшлифованная выдержка дала сбой, позволяя плоти наслаждаться прикосновением желанных рук. Синева глаз потемнела, обличая острое желание оставаться в таком положении целую вечность. От её воспламеняющего взгляда у тебя внезапно участился пульс и подскочило кровяное давление, но значение реакции ты не могла правильно растолковать. Ты машинально и аккуратно, страшась причинить ей малейший вред, словно она была хрупкой скульптурой, развязала повязку на её глазу. Ханна, не отрывая от тебя затуманенного взгляда, перестала дышать и даже шевелиться. Даже волнение ветра, которое раздуло её чёлку и заставило упасть её на раненный глаз, не пробудило её от ступора. Ты же с нежностью раздвинула мешающиеся пряди одним пальцем, заправив их за её ухо. На губах Анафелоуз невольно нарисовалась редкая, но несомненно искренняя улыбка, пронзившая стрелой твоё сердце. Твоя ладонь механически упала на грудную клетку, где доселе было слабое биение, а теперь там словно кто-то стучался молоточком. — Госпожа (Твоё имя)… — встревоженно шепчет твоё имя Ханна, и ты по рефлексу стираешь с лица отпечаток волнения, стараясь слабо улыбнуться. — Вам не нужно заниматься моим лечением, если это вызывает у Вас отвращение. — О каком отвращении ты говоришь, Ханна? Я просто… Просто задумалась о том, почему ты ещё не ушла от Алоиса с учётом того, как он издеватся над тобой, словно ты для него пустое место. Ты же заслуживаешь большего, — ляпнула ты первое, что пришло тебе в голову, и тут же пожалела об этом; ты же сама лично видела, каким взглядом смотрит на него Анафелоуз, и временами тебе даже становилось завидно — ты не сталкивалась с подобной собачьей привязанностью, а тебе, овеянной романтическими грёзами, хотелось бы пережить то же самое. Однако ты была уверена, что Ханна является единственным существом, которое способно на такие высокие чувства, потому что тебе прежде не приходилось сталкиваться с такой безграничной любовью. Поэтому в глубине души тебе хотелось, чтобы именно эта женщина подарила тебе ключ от своего сердца. — Прости, мне не стоило поднимать эту тему. Ваши личные отношения должны быть за завесой тайны от постороннего человека, — поторопилась исправиться ты, однако сказанное тобой ранее уже успело пробудить в тебе любопытство. Демонесса молчала несколько минут, будто анализируя свои истинные чувства и обдумывая подходящий ответ, а после, когда ты уже начала нервно перебирать и сгибать костяшки пальцев, она сказала: — Господин, несмотря на свой весёлый нрав, очень одинок и жаждет любви. Пусть он и не понимает в силу своего возраста, что означает это понятие, но я хочу дать ему по возможности то, в чём он так нуждается. Потому что для прислуги счастье заключается в радости их хозяина. Но ему нужно время для того, чтобы понять, что я испытываю к нему, и я готова терпеливо ждать этот период, — миролюбиво заявила Ханна. — Господин также похож на человека, который когда-то был мне очень дорог, поэтому я перенесла свою любовь на него. — А что случилось с тем человеком? Где он сейчас? — Его… больше нет здесь, — тихо обронила Анафелоуз, сделавшись невероятно печальной и недосягаемой для реального мира и времени. Ты ощутила тугой комок в горле при мысли о том, что Ханна уже любила кого-то и до сих пор оплакивает его потерю. Ты почувствовала ещё один грубый и острый укол зависти, который словно бы пустил яд по твоим венам, мучительно медленно отравляя непримиримостью со стечением обстоятельств. И почему ты вдруг ощутила себя по-странному опустошённой и разбитой? В горле появилась сухость, из-за чего ты потёрла пальцами основание шеи, пытаясь сбавить силу давления. — Но сейчас во мне хранятся те самые чувства, только более сильные к другому человеку, и с ними я чувствую себя снова живой, пусть я и не могу раскрыться перед ним, — добавила более бодро Ханна, и на её смуглом лице отразилась какая-то возвышенная просветлённость. — И кто этот человек? — не сдержалась ты, сгорая от нетерпения услышать ответ, хотя чувства были противоречивыми: ты боялась услышать его имя и вместе с этим хотела с жаром узнать, какая личность может завоевать благосклонность этой женщины. — Я не могу сказать Вам об этом, госпожа (Твоё имя), — с сожалением обронила демонесса. — Любовь подразумевает готовность к самопожертвованию и отречению эгоизма. Для того, чтобы дорогой тебе человек был счастлив, иногда приходится отказываться от своих чувств к другому. — И какого же жить со знанием того, что о твоих чувства, которые, возможно, обретут взаимность, никогда не узнает любимый человек? — Это тяжело, госпожа… Но знание того, что пока я держу их в тайне, всё будет как прежде, поддерживает во мне силу воли безмолствовать. Так будет лучше для всех. После этих слов между вами воцарилось тягостное молчание. Лёгкие жжёт от частого дыхания, не поспевающего за ударами раненного сердца, сжимаемого тупой ноющей болью. Как же хочется вырезать его из груди, освободиться от тяжести и обрести покой. Отрешение длилось несколько минут, а казалось, что прошлая целая вечность. В Ханне тоже будто что-то изменилось, как только она завершила этот разговор. В индиговых глазах, подёрнутых влажной и блестящей пеленой, было что-то более отдалённое от простой грусти. Казалось, она не знала границ и обрела оттенки с других миров, обрушившись на неё вселеннской трагедией. Увиденное заставило тебя по наитию найти источник утешения, поэтому ты быстро вернулась к своему прошлому занятию, чтобы отвлечь и себя, и горничную от душераздирающих раздумий. — Позволь мне закончить осмотр, — объявила ты, чтобы не спугнуть её, и уже без прежнего смущения обхватила ладонями её смуглые щёки. Ханна покорно поддалась вперёд, чтобы ты смогла лучше разглядеть её отсутствующий глаз, который она прикрыла опущенным веком. Какое-либо раздражение отсутствовало, но в уголке находилась небольшая кровоточащая царапина, которая окропила собой повязку. Повинуясь собственным эмпатическим чертам, ты, не страшась запачкать рубашку, аккуратно протёрла рукавом её ранку, стерев тканью неряшливые мазки кровью. Служанка попыталась неловко сопротивляться, но ты чуть надавила свободной рукой на её скулы, вынуждая её оставаться на месте и не вертеться. — Вам не стоит пачкать об меня свои руки… — Плевать, — чётко отрезала ты, продолжая очищать её безупречное лицо. В этот момент ваши взгляды встретились. Твои глаза внезапно защипало от того, что ты невольно подумала о человеке, по которому может гореть её индиго. И почему это пламя, которое ты неосознанно пыталась разжечь, не принадлежало тебе с учётом твоего рвения завоевать её без остатка? Строить догадки было ещё больнее. Не получив прямого признания, ты продолжала думать о том, что ты была безразлична служанке, когда как всё было наоборот: находясь совсем близко к твоему лицу, она сгорала в адском пожаре своих чувств, которые не находили себе покоя и мечтали вырваться наружу. Как вулкан не может сдерживать свои извержения, так и она с трудом подавляла в себе эти горячие потоки, причиняя себе сплошные страдания. А после этого твёрдого «плевать» она ощутила, как всё внутри перевернулось, словно после смертоносного урагана. Тебе были безразличные установленные высшим обществом правила, и это окончательно свело с ума Анафелоуз. — Алоис снова причинил тебе вред? — осведомилась ты, закончив свой осмотр, и отстранилась от горничной. — Вы об этой царапине? — Ханна задрожала при упоминании о мальчишке и встревоженно закрыла ладонью повреждённый участок кожи. — Я сама виновата в своей оплошности, господин тут не при чём. Его и не было рядом, когда я ударилась об дверной косяк, почувствовав внезапное головокружение. С твоих уст последовал обречённый вздох. — Меня ты не обманешь, — с улыбкой предупредила ты, и Ханна ощутила внутри себя приятную вибрацию от осознания того, что ты проявляешь к ней столь повышенное внимание; от Алоиса подобной милости было не дождаться, а ты… Для демонессы ты была лучиком солнца, который ей хотелось впитать в себя, чтобы ты светила отныне только для неё. Но… твоё свечение было нужно ещё одному человеку, у которого она не имела право отнимать его. — Это, конечно, хорошо, что ты делаешь всё для блага своего господина, но нужно иногда и о себе подумать. Кто, если не ты, позаботится об Алоисе или поможет мне натянуть корсет? Помни об этом, Ханна. Помни о том, что у тебя есть своя личная жизнь, которой не грех посвятить внимание. Служанка обомлела, медленно анализируя твои слова и глубоко задумавшись об их смысле, а затем с какой-то умиротворённой улыбкой сказала в поклоне: — Да, госпожа. — Теперь поможешь мне одеться? — посмотрев на настенные часы, спросила ты, достав из шкафа своё платье. Ханна кивнула макушкой и, взяв в руки твой корсет, начала ждать, когда ты снимешь своё ночное одеяние. Рубашка плавно соскользнула с твоих плеч и, приятно пощекотав кожу, рухнула на пол, превратившись в горку складок. Твои волосы были обвёрнуты алой лентой, концы которой легли на твоё обнажённое тело, точно полоски свежей крови. Столь красочная ассоциация заставляла демонессу волноваться, вносила полный разлад в её далёкие от реальности мысли, связывающие происходящее с вами в эти часы с историей какой-нибудь до невозможности стилизованной сказки, в которую ей захотелось безумно верить. Анафелоуз часто и тяжело задышала, словно только что взобралась на вершину горы. Ты неспешно накинула на своё тело платье, чувствуя за спиной сразу несколько обжигающих взглядов: Ханны, от которого по телу сновала сладостная дрожь, и взгляд кого-то постороннего, от которого тебе становилось зябко. Ты рефлекторно приложила скрещённые руки на грудь, пряча своё достоинство, и вся пугливо сжалась. Женщина проводила твои действия обеспокоенным взглядом. — Госпожа…? — позвала она, желая узнать причину твоего внезапного страха и стеснения, в глубине души мечтая уберечь тебя от всех невзгод. Но ты, ничего не ответив, молча повернула голову в сторону образовавшегося дверного проёма, в который глядела пара небесных глаз. Алоис, недовольный тем, что вы задержались, следил за вашими действиями; он не столько хотел узреть тебя в непристойном виде, сколько убедиться в том, что ты не занимаешься с Ханной тем, что могло бы разозлить его. Впрочем, он всё же невольно загляделся на твою оголённую спину, на соблазнительные ямки в области поясницы и провёл языком по пересохшим губам в этот момент, прильнув теснее к двери, чуть ли не наваливаясь на неё всем весом. Голубые глаза маниакально загорелись. Но как только ты заметила его нежелательное присутствие, Алоис утратил весь настрой продолжать наблюдение и получать от этого извращённое удовольствие. Весь кипучий ритм во всех членах его разгорячённой плоти потух, как свеча от дуновения ветра. Светлые брови укоризненно опустились. Незваный гость вышел из своего укрытия, не заботясь о том, что его присутствие сможет смутить полураздетую леди. Ты напряглась, как взвинченная пружина, и полностью отвернулась от него, ещё сильнее сжав руками свои локти, словно бы данное объятье смогло бы скрыть твою неполноценную наготу. — Ты следил за мной? — хмуро бросила ты через спину. — Вы слишком долго находились в одной комнате и я уже начал думать, что вы занимаетесь тут грязными вещами, — без зазрения совести кинул тебе нелепое обвинение юноша. — Мы просто разговаривали, — холодно резюмировала твоя персона. — А теперь, когда ты убедился, что всё в порядке, выйди, пожалуйста, из комнаты. Я даже ещё не оделась. — Вот ещё! — нагло парировал мальчишка, недовольно скривив губы. — Я должен контролировать всё, что происходит в моём поместье. Вдруг эта служанка решит распустить руки? Вы и так что-то долго подходили к переодеванию, хотя я приказал ей сделать всё быстро. Она предала моё доверие, поэтому я останусь здесь и подожду, когда ты переоденешься, чтобы быть уверенным в том, что она ничего не сделает с тобой. — Алоис… — ты процедила его имя почти сквозь зубы. — Гости тоже должны подчиняться правилам хозяина дома. Так что переодевайся при мне, — Транси дразняще высунул наружу язык, ощущая своё превосходство. — Я жду. Скрипя зубами, мысленно горя от возмущения от тирании Алоиса, ты, всячески стараясь не оборачиваться, подозвала шёпотом Ханну. Даже не глядя на мальчишку, ты чувствовала, что он не отрывает от тебя внимательно взгляда, от которого хотелось взвыть волком и упасть под землю, хотя он наверняка бы нашёл тебя и там. Держа ладонями лямки платья на плечах, ты, трясясь от смущения, с непривычным нетерпением ждала, когда Анафелоуз закончит со шнуровкой. Обычно ты любила растягивать такие моменты, походя при этом на игривого блондина: намеренно задевала завязанный бантик, распуская его, чтобы Ханна ещё раз прикасалась к тебе и опаляла шею тёплым дыханием. От её прикосновений ты хмелела и уносилась в космос. Осторожные движения на коже вынуждали выгибаться, тлеть и томиться. В этот раз хотелось всё быстрее закончить, невзирая на смутную негу наслаждения, и поскорее отправиться в свой особняк, вопреки желанию ещё немного побыть с горничной — Алоис сегодня особенно напрягал своей настойчивостью, что от него хотелось просто сбежать и трусливо спрятаться, поджав хвост. А лучше всего — прихватить с собой Ханну и, не отпуская её ладонь, схорониться с ней в одном месте на целый день. Как только Анафелоуз завершила последний штрих, ты, как марионетка на ниточках, повернулась лицом к Алоису, скромно демонстрируя свой наряд. Убедившись, что вы закончили с приготовлениями, юный граф кивнул с довольной ухмылкой. Однако, заметив, каким заинтересованным взглядом разглядывает тебя демонесса, он взбесился. — Ханна, прекрати так омерзительно пялиться на (Твоё имя)! Тебе что, второй глаз выколоть? — служанка, вздрогнув и осознав свою ошибку, опустила по велению голову. Алоис был удовлетворён. — Всё отлично, (Твоё имя)! — радостно захлопал в ладоши мальчишка в манере маленького ребёнка, который получил желаемую игрушку. — Хотя в ночнушке ты смотрелась даже лучше. Но зато теперь мы можем приступить к чаепитию. Ханна, принеси нам ещё сладостей! — повысил тон блондин, надменно вздёрнув подбородок. — И в этот раз не задерживайся, иначе выброшу тебя из поместья за никчёмность. — Знаешь, Алоис, мне на самом деле уже пора вернуться в особняк, — стушевавшись, сказала ты, поняв, что на сегодня твой лимит терпения к нему уже исчерпан. — Проводишь меня? — Как это «вернуться»?! — рассердился Транси. — Я не разрешал тебе уходить! Мы же только начали веселиться! — Прости, но остаток сегодняшнего дня я хочу провести в стенах дома. Обещаю, я приду завтра к тебе, как только в мои окна ворвутся первые лучи солнца. Не дождавшись его ответа, ты неспешно ретировалась к двери, но Алоис, подбежав, прижался к ней спиной и раскинул руки в стороны, преградив тебе тем самым путь. Ты обвела его недоумённым взглядом, по-прежнему проявляя милосердие к его вычурному поведению, которое изрядно смущало тебя. — Что за игру ты устроил? — приподняв бровь, со вздохом спросила ты, в глубине души чувствуя, как тобой овладевают щупальца страха от его непредсказуемого поведения. — Я не выпущу тебя отсюда! — почти на грани истерики закричал Алоис. — Я не хочу, чтобы ты уходила сейчас, чёрт тебя дери! — Изволь не выражаться так при мне, — нахмурилась ты, начав приходить в лёгкое раздражение. — И выпусти меня, пожалуйста. Я правда чувствую себя нехорошо и хочу уйти. — Не позволю! Я что, зря старался сделать твоё утро счастливым, когда пришёл сюда?! Алоис делает резкий рывок, упираясь ладонями в твою грудь, и валит тебя с ног. Обескураженно хватаешь ртом воздух, смотря застывшим взглядом в глаза Транси. Ханна пугливо вздрагивает, сжимая до телесной боли кулаки, но ничего не может сделать. Блондин прерывисто дышит, не сводя с тебя напряжённого, тяжёлого взгляда, от которого всё внутри покрывается льдистой коркой. Ты чувствуешь, как незаметные волоски на руках начинают вставать дыбом, но боишься даже пошевелиться, чтобы сбросить с себя нависнувшего, как грозовое небо, юношу. Крепко жмуришь глаза, ожидая звонкой пощёчины, но Алоис лишь продолжает опалять тебя горячим дыханием. Теперь он становится похож на шаровую молнию, которая может сжечь до тла любого, кто сделает первый движение. Через некоторое время, будто данная манипуляция помогла ему прийти в себя, он поднимается с тебя и сверлит взглядом одну точку, даже не помогая тебе встать. Анафелоуз взволнованно смотрит на твою персону, мечтая подать свою руку, но боится снова получить наказание, что ты и понимаешь, самостоятельно опираясь на ватные ноги. Голова идёт кругом, виски энергично пульсируют. Ты обращаешься в неподвижный камень, покорно ожидая, когда Алоис сам отпустит тебя — в моменты его нервных срывов ему лучше не перечить. — Ты точно придёшь завтра? — пустым голосом роняет он, точно робот. — Д-да… приду… — испуганно отвечаешь ты, глядя затравленным взглядом ему в спину. Мальчика словно отпускает злой бес, который руководил его агрессией, и он, поворачиваясь к тебе, предстаёт совершенно другим: воодушевлённым, спокойным и дружелюбным. Его перемены не на шутку пугают тебя. — Что ж, тогда буду ждать тебя, (Твоё имя)! — преподносит он как обещание с широкой улыбкой. — Только не забудь прийти. Не огорчай меня, ладно? — при этих словах он сощуривает глаза, как леопард, приготовившийся вцепиться тебе в глотку, и ты, глотая ком, рефлекторно киваешь головой несколько раз. — Ханна, проводи её. У меня что-то голова разболелась. Но только не позволяй себе лишнего, ясно?! Демонесса безмолвно кивает и спешно выходит из комнаты, пропуская тебя вперёд. Чувствуешь невероятное облегчение, когда уличный воздух, смешанный с нежным ароматом чайных роз, попадает в твои ноздри, заполняя лёгкие, где ранее висела страшная тяжесть от пережитого. Несколько раз оборачиваешься, глядя в окна поместья, надеясь не узреть там следящего за тобой, как мстительного призрака, Алоиса. — Да что с ним творится такое?! — не сдерживаясь, вопрошаешь ты, эмоционально всплеснув руками. — Вы очень дороги господину, поэтому он боится потерять Вас, — объяснила Ханна, шагая позади тебя. — Но я же не собираюсь навсегда покидать его. — Господин страдает даже тогда, когда Вы отсутствуете недолгое время. Он, как и любой живой человек, боится одиночества. А Вы — та самая личность, с которой он заглушает пустоту в своей душе. Именно с Вами он перестаёт чувствовать себя одиноким. — Но… разве можно вести себя таким образом, когда человек дорог тебе? — в замешательстве спросила ты, остолбенев на месте, погрузившись в свои раздумья. — Мне казалось, что если кто-то небезразличен тебе, то ты будешь изо всех сил стараться порадовать его, проявлять к нему нежность, оберегать его, волноваться за него и бояться причинить боль или даже просто осудить за неосторожный поступок… Как ты, Ханна, — ты внезапно повернулась к женщине, вперив в неё мечтательный взор. — Ты всегда проявляла доброту и заботу по отношению ко мне. Алоис так не может. Пока длится ваш зрительный контакт, остальной мир не существует. Время вдруг остановило свой ход и замерло для вас, давая прощальный глоток скупой связи. Вы обе смакуете каждый миг, но Ханна, вопреки острому желанию продлить это волшебство, обрывает момент немого сближения. Она ощущает, как сердце, гулко ухнув в висках, срывается, оседает где-то в животе. Перед глазами начинают стремительно разрываться мириады разноцветных вспышек. Они безжалостно мельтешат, обжигают, вынуждают прозреть. — В силу своей неопытности господин не может правильно выразить свои чувства, а со страхом наткнуться на возведённую Вами стену он неосознанно проявляет агрессию, чтобы защититься и подавить Вашу волю, склонив на свою сторону. Он жаждет всеми фибрами души Вашей взаимности и, страшась получить отказ, внимает импульсивным поступкам. Он не виноват в том, что его не учили любить, госпожа (Твоё имя). Но я уверена, что если Вы приложите все усилия, то сможете смягчить его душу и научить её любить нежно, всепоглощающе, отдаваясь без остатка… — она проговорила последнее предложение медленно, словно пробуя его на вкус, узнавая в нём отражение собственных чувств. — Прошу Вас, не отталкивайте его. — Я не отказываюсь от дружбы с ним, Ханна, но и не могу дать гарантию того, что она перейдёт грань, за которой находится что-то большее. Я и сама даже не знаю, что такое любовь… Я чувствую нечто тёплое к другому человеку, но не могу понять, что это точно значит. Может, я просто восхищена им, потому что любить его… было бы неправильно, — возведя глаза к небу, с оттенком печали проговорила ты, ощущая себя в тупике. — Подумайте на досуге о своих чувствах, госпожа, и сделайте правильный выбор, — говорит перед уходом Анафелоуз, когда ты уже садишься в свой экипаж. Она провожает тебя долгим, томительным взглядом. Ханна мечтает оказаться тем самым человеком, которого ты любишь, но понимает, что ради счастья других приходится отказываться от собственного…

***

На следующий день Алоис возжелал перемен и устроил бал в своём поместье, пригласив первым делом и твою персону. Свободное время ты провела в размышлениях над словами демонессы, взвешивая на чаше весов свои чувства к Ханне и Алоису. Чаши неопределённо шатались, а затем и вовсе падали, окуная и тебя в омут безысходности перед неизвестностью. Казалось, что в поисках выхода из ситуации ты натыкалась на железные стены, увитые колючей проволкой и электрическими проводами. Мама часто говорила тебе, что романтический наплыв имеет свойство рассеиваться, как пыльца на ветру, и к этому же понятию ты пыталась отнести свою влюблённость в Ханну, которая считалась по всем меркам неправильной и по законам общества ты должна была пережить своё мимолётное влечение. Алоис казался идеальным вариантом и был одобрен твоими родителями, перед которыми он предстал скромным юношей со слащавой улыбкой и озорством невинного ребёнка. Но твоя душа не лежала к нему и, думая о нём, ты всё время находилась в смятениях. Он вызывал противоречивые чувства: был симпатичен тебе внешне, напоминая типичного ангела из мифологии с чистым взглядом льдисто-голубых глаз, но характером походил на злорадного чертёнка, искушённого в человеческих пороках. Покачиваясь лодочкой на неспокойном море, сидя на полу с согнутыми коленями, ты часто опускала голову, пряча её за ногами и глухо всхлипывая от того, что происходило с тобой в последние дни. Измотанная душа требовала определённости, поэтому ты возлагала все надежды на бал. Оказавшись в роскошном зале, который был усеян вычурными украшениями и экзотическими фруктами, ты скромно спряталась в углу, выискивая взглядом среди шумной толпы хозяина вечеринки. Алоис стоял возле стола, вульгарно смеясь над шутками незнакомой тебе дамы, и, кокетливо улыбаясь, неторопливо пил в её компании искрящееся шампанское, напоминающее издалека жидкое золото с вереницей мелких пузырьков внутри. Ты заметила, что он неотрывно поглядывает за тобой краем глаза, но сам не выдвигается навстречу тебе, а продолжает всё также беззаботно вести беседу с эффектной незнакомкой, будто намеренно игнорируя твой выжидающий взгляд и то, что ты, не испытывая тяги к самим балам, всё-таки пришла на это мероприятие только ради него. Создавалось впечатление, словно он специально игрался с тобой, провоцировал, пытался пробудить ответную ревность, но ты была досягаема только для негодования. Выискивая взглядом ещё одного главного для себя здесь гостя, ты, минуя прочих графов и баронов, остановилась возле небольших круглых столиков с лёгкими закусками, над которыми работали Тройняшки и Ханна. Коротко поприветствовав стоящего рядом с демонессой Томпсона, который раскладывал салфетки, ты составила компанию женщине. — Госпожа… — почти протестующе молвит Ханна, когда ты с невозмутимым видом отнимаешь у неё бокалы и ставишь их на назначенные места. — Что о Вас скажут другие сливки общества, если увидят, что Вы помогаете простой служанке? — Пусть говорят, что их душе угодно, но это не остановит меня. В этом деле мне важно только твоё мнение, — с улыбкой отвечаешь ты, чувствуя прилив радости от того, что она обратила на тебя внимание, снова оказалась рядом с тобой, внеся в твой разбушевавшийся дух нотку спокойствия. — Вы… — женщина, ошеломлённо округлив глаза, осекается, не находя нужных слов и даже просто дополнительного кислорода, потому что она ощущает в груди стеснение. — Вы поразительны, госпожа (Твоё имя)… — говорит она, как загипнотизированная, и, встретившись с твоей польщённой улыбкой, окончательно теряется в эмоциях. — И ты тоже, Ханна, — внезапно проговорила ты, повинуясь порыву чувств, вызвав своим выражением румянец на щеках демонессы. Заметив, что ты теперь находишься в компании Анафелоуз, Алоис ощутил слепящую ярость, которая не имела даже шанса быть сдержанной его усилиями. Впрочем, к своей горничной он даже не желал искать долю снисхождения. Девушка рядом с ним над чем-то хихикала, маняще хлопала длинными ресницами, призывая его ещё раз вступить в легкомысленный флирт, но Транси уже не обращал на неё внимания. Незнакомка, чья гордость была грубо задета, начала было сеять скандал, как Алоис с ледяной оболочкой, не глядя на неё, вручил ей свой бокал, не заботясь о том, как тот был подан; он буквально пихнул ей предмет, вынудив жидкость внутри хаотично всколыхнуться и упасть ей на белоснежное платье, оставив отвратительное пятно на её груди грязно-жёлтого цвета. — У тебя всё равно дурацкое платье, которому уже ничего не поможет, — лишь язвительно бросает он напоследок через спину, не желая скрывать от этой дурнушки жестокую правду. Её дальнейшие крики возмущения не достигали ушей юноши, словно он находился в непроницаемом вакууме; его взгляд неотрывно прожигал силуэт горничной, посмевшей заговорить с тобой, и он был твёрдо намерен остановить этот театр абсурда. — Тебе что, заняться больше нечем, Ханна? — подойдя к вашему дуэту, встрял в разговор блондин, уставившись на горничную пепелящим взглядом. — Иди лучше соблазняй всяких старых и вонючих старикашек, коих здесь тьма тьмущая, но только не лезь к (Твоё имя) и не мозоль мне глаза. Я всё ясно сказал? — Да, господин, — женщина стыдливо опускает взгляд в пол и делает реверанс, прежде чем торопливо ретироваться в сторону, точно вспугнутая выстрелом лесная птица. — Прошу простить меня. Ты огорошенно проследила за уходом Ханны, чувствуя закипающее возмущение; ну почему Алоис был так ужасно настроен по отношению к этой безупречной женщине?! Ты хотела что-то сказать ему, но слова застряли на уровне гортани, когда два топаза его глаз приковались к твоему одеянию. Растерявшись, как смущённая школьница, ты отвела в сторону взгляд, лишь бы только не встречаться с взглядом юноши, который одержимо исследовал тебя, как учёный рассматривает свой новый экспонат. — У тебя довольно вызывающий наряд, (Твоё имя), — наконец-то проговорил каким-то загадочным тоном Алоис, не отрывая от тебя липкого взора, которым он, кажется, оголял не только твоё тело, но и твои внутренности. — Вызывающий? — удивлённо переспросила ты, оглядев себя с ног до головы: скромное платье цвета дымчатой розы закрывало все интимные участки тела, в том числе и полную грудь, которую так любили оголять здешние женщины с помощью глубоких разрезов. — Мне так и хочется вызвать тебя в свою комнату, чтобы мы остались там наедине и занялись более интересными вещами, чем этими скучными балами, от которых челюсть сводит зевком, — многозначительно усмехнулся он. — Как тебе такая идея? — Ты с-смущаешь меня. И нам лучше остаться здесь… — краснея, проговариваешь ты, не понимая, что за настроение сейчас правит им. — Зачем? Чтобы смотреть на жалкие кривляния этих аристократов? — Алоис презрительно сузил глаза, разглядывая своё окружение, и скучающе зевнул. — Но ты же сам устроил этот бал. Со стороны хозяина будет невежливо покидать своих гостей. — Да плевал я на них, — бесцветно отозвался Алоис, намеренно игнорируя косые взгляды тех, кто услышал его слова. — Я устроил это дешёвое мероприятие, чтобы развеять свою скуку. Но мне всё равно ничего не помогло. Поэтому я бы хотел остаться с тобой наедине. Вдвоём нам было бы гораздо интересней. — Я хочу остаться здесь, — неуверенно отвечаешь ты. — Да что тебя здесь держит?! — переполошился мальчишка, всплеснув руками. — Ханна? — он подозрительно прищурил свои голубые глаза. Ты непроизвольно дёрнулась, как от укола иглы или внезапного озноба. Ум лихорадочно искал выход из опасной ловушки обстоятельств, где ценою была жизнь дорогой тебе служанки, в то время как душа ушла в пятки при одном допущении о том, что правда выльется наружу таким неприглядным образом. — Нет… — твой взгляд рассеянно метался по сторонам, как паникующая птица, которую только посадили в клетку, отняв драгоценную возможность свободно парить в небесах. — Мне нравится здесь: все такие весёлые, живые… Приятно смотреть на людей, которые могут отдохнуть от души на подобных мероприятиях. Возможно, и я когда-нибудь смогу полюбить благодаря их заразительному настрою балы, — ты сильно смутилась и попыталась улыбнуться, но улыбка получилась виноватой и неестественной, как полагается при том, что ты совершила нечто, заслуживающее порицания. Глаза Алоиса недоверчиво сверкнули, губы вытянулись в одну ровную линию, не меняя своего положения, что чудовищно насторожило тебя; тебе было спокойно только в те времена, когда он беззаботно улыбался, не предвещая ничего дурного. — Почему ты тогда заговорила с этой бесполезной идиоткой? — похоронным тоном поинтересовался он, однако его брови при этом хмуро опустились вниз. — Мне нужно было кое-что уточнить у неё… — затораторила ты, по-настоящему страшась развития диалога. — И? Выяснила, что хотела? — с напускной холодностью спросил Транси, заносчиво вскинув одну бровь. — Да… — сглотнув выросший ком, скорбно выдавила ты. Алоис отвёл посуровевший взгляд куда-то в сторону, будто размышляя о философских вещах, а затем, смирившись с твоим ответом, сказал: — Я всё равно когда-нибудь вырву её поганый язык. И запру её в подвале, чтобы эта падшая женщина не привлекала к себе чужое внимание. Она совсем потеряла страх и уважение к своему хозяину. Я запретил ей даже смотреть на тебя, а она всё равно делает всё по-своему. — Ты преувеличиваешь, — осмелилась вступиться ты за горничную. — Ханна всего лишь занималась своей работой, я сама подошла к ней, чтобы спросить, что сегодня подают. Она всегда молчит, даже когда мы находимся наедине, и не смотрит на меня, пока я не попрошу её нарушить твои правила. Во всех её проступках виновата я, так что тебе не стоит гневаться на неё, для этого нет причин. Я сама по своей глупости провоцирую её на ошибки. Алоис, смолчав, сделал несколько решительных шагов в твою сторону. Ты хотела было отступить, но ноги будто налились свинцом. Чувствуя нестерпимый жар в области щёк, ты опустила голову, чтобы ниспадающие волосы, завитые волнистыми локонами, скрыли твою поалевшую кожу. Транси не побеспокоил твой отстранённый жест; носки его ботинков оказались близки к твоим, они почти соприкасались. Ощутив прикосновение чужих пальцев на своём подбородке, ты невольно подняла голову, встретившись с улыбающимися глазами мальчишки. Алоис катастрофически приблизился к твоему лицу, вынудив тебя сжать губы в тонкую, едва заметную линию, а тело напрячься натянутой струной арфы. Он, пропустив твои уста, потёрся щекой об твою щёку, как изнеженный кот, и выпустил тёплое дыхание на твоё ухо; от этой процедуры ты покрылась мурашками, а твои вспотевшие ладони на нервной почве сжались в кулаки. Ты неожиданно выпрямилась, будто ощутив ломоту в области позвоночника. — А-Алоис… — беспомощно шепчешь ты, уперевшись ладонями в его грудь, внутри которой ощущались дикие прыжки сердца. Оглядываешься по сторонам, замечая прикованные взгляды к вашей паре, и застенчиво утыкаешься носом в чёрный бант на его шее. — На нас же все смотрят… — Ну и пусть, — хохочет тебя прямо в ушной канал мальчишка, точно безумец, сошедший с ума от любви. — Мне не жалко. Пусть смотрят, завидуют или возбуждаются — мне будет без разницы. Но ради тебя я могу приказать Клоду вырезать их всех, если тебя будут раздражать их взгляды. Поверь мне, Клод — превосходный дворецкий, он сделает всё в лучшем виде. Ты бы хотела посмотреть на это? Могу устроить кровавое шоу специально для тебя, — неразборчиво и горячо шептал он так, будто это были не угрозы посторонним людям, а интимные вещи, от которых твердеет плоть, а внизу живота появляется тяжесть от витающих там бабочек. Он приближается без предупреждения, введя тебя в ступор, когда его влажный язык касается мочки твоего уха и рисует линию по всей раковине. Дёргаешься, но всё равно продолжаешь оставаться в плену. А он усмехается, как настоящий дьявол, довольный своими трудами. — О чём ты говоришь…? — тяжело дыша, роняешь ты, пытаясь отпрянуть от него, но его руки не позволяют тебе сдвинуться с места. — Не нужно ничего этого. Просто отпусти меня и всё… Ты смущаешь меня в конце концов! — ты надавливаешь на его грудь руками, едва ли не стуча по ней кулачками, но всё без толку. — Это ведь хорошо. В такие моменты ты начинаешь пылать ярче ликориса, а мне это нравится, — промурлыкал мальчишка, проведя пальцами по твоим ключицам. — А ещё я буквально чувствую жар внутри тебя. Это тоже не оставляет меня равнодушным, — многозначительно хмыкнул он, сделав ещё один шаг к тебе, хотя, казалось бы, ему уже некуда наступать, кроме как на твои ступни. Создавалось впечатление, будто он желает целиком поглотить тебя. — Прошу тебя, перестань… — смущённо взмолилась ты, пытаясь скинуть с себя его руки, а сама уставилась на других людей, словно безмолвно прося о помощи. — Лучше скажи, ты скучала по мне? — он кладёт ладони на твои плечи и самостоятельно отстраняет тебя от своего тела, заглядывая в твои глаза. — Т-такие вопросы не принято задавать леди… — бормочешь почти себе под нос, ища взглядом защиту от его словесных нападок, которые заставляют тебя дрожать и чувствовать себя необычайно неловко. — Да плевать мне, что там можно, а что — нельзя, — Алоис меняет тон, звеня только набирающей силу злостью. — Если я задал вопрос, значит, ты должна ответить на него. Представь, что ты моя служанка. Прислуга ведь не имеет право отказать своему хозяину, верно? — с нажимом напомнил он, властно встряхнув твою персону. Зашкаливающеие эмоции били гонгом по голове. Потрясённая, ты пошатнулась, ощутив, как подкашиваются колени, но Транси продолжал удерживать тебя в одном положении, не дав упасть. Ты старательно игнорировала притаившийся внутри комок почти животного страха перед тем, что должно было произойти между вами дальше, но это всё ясно отражалась на твоём лице. — Во… возможно… — туманно слетает с твоих уст и ты тут же в очередной раз опускаешь голову, мысленно шипя от того, как от малейшего движения холодит ещё чуть влажное ухо. — Прекрати врать. Я знаю, что ты скучала по мне. Я видел, как ты смотрела на меня, когда я болтал с той дурой. Ты ревновала? Завидовала ей? Или злилась на меня и хотела, чтобы я был только твоим Высочеством? — неистово вопрошал он, бессознательно вдавливая ногти в твою кожу, из-за чего ты поморщилась и, резко поведя плечом, вырвалась из его хватки. — Мне было обидно только от того, что ты намеренно ни во что не ставил меня и при этом буравил высокомерным взглядом, словно обыграв в чём-то. Это было крайне некорректно с твоей стороны, — пояснила ты, не вдаваясь в подробности своих ощущений, однако и там шевелилась слабая, как тлеющая сигара, своеобразная ревность. Алоис выглядел так, будто ему дали совершенно бесплатный денежный приз за красивые глаза; весь сиял от счастья и полубезумно улыбался, не скрывая своего мрачного ликования. Он растолковал твои слова иначе, поэтому наперекор твоему хмурому выражению лица чувствовал себя главным победителем вечера, однако успех требовалось ещё закрепить. Услышав озорную музыку в зале, он начал одобрительно отбивать себе ладони, напрочь забыв о вашем конфликте. — Оле! — выкрикнул он свою излюбленную фразу, как знак того, что пора пуститься в энергичный пляс. — Давай лучше потанцуем, (Твоё имя)? Закружимся в танце страсти! — он протянул тебе раскрытую ладонь, вызывающе улыбаясь, но ты оставила данный жест без должного внимания. — Алоис… — начала со вздохом ты и тут же помедлила, пытаясь совладать с собой и со всеми сумбурными словами, которые вертелись в черепной коробке и сталкивались друг с другом, образуя неразбериху аварий. Голова раскалывалась от пережитого, хотелось просто скрыться в каком-нибудь тихом и безлюдном закутке. — Неужели ты не понимаешь, что причиняешь людям боль своими неосторожными словами? Ты ужасно вёл себя и столько наговорил мне, что я просто не могу найти настроение для танцев… Я просто хочу где-нибудь уединиться. Прости меня. Мы поговорим с тобой только тогда, когда ты поймёшь, что не всё будет так, как ты захочешь, и для желаемого иногда нужно постараться собственными усилиями. Голубоглазый застыл. Его взгляд стал безучастным и отчуждённым. Вот только несколько секунд назад над ним светило радостное солнышко, а теперь его скрыли хмурые, как обозлённые псы, тучи. Несколько секунд он просто смотрел на тебя, будто ожидая, что ты осознаешь свою ошибку, признаешь её, извинишься и пойдёшь ему на уступку. Но ты, к его глубокому разочарованию, молчала, оставаясь при своём. Подобная вольность разыграла в нём пламя злости, растекающейся неразбавленным кипятком по венам. Но он не позволил гневу вырваться наружу, пока все эти ненавистные люди на его празднике веселились и смеялись за его спиной. Гордо расправив плечи, он натянул добродушную маску и ринулся в круг танцоров, нахально схватив за кисть какую-то девчонку, буквально заставив её танцевать с ним под звучащий ритм. Твои плечи осунулись при осознания того, что он так ничего и не понял. Алоис непринуждённо веселился с окружающими, но при этом не отрывал от тебя напряжённого взгляда, намереваясь вызвать новый прилив ревности в твоём сердце, чтобы ты поиграла на публику: притянула его к себе и собственнически впилась поцелуем в губы. О другом он и не мечтал. Поэтому позволил себе ещё одну провокационную вольность: начал туже стискивать в своих объятьях незнакомку, которая залилась краской и смущённым хохотом под его дерзкий оскал. Это, к твоему удивлению, стало для тебя серьёзным ударом, точно в твою грудину вошёл громоздкий нож, раскрошив с шумным треском кости. Твой взгляд стал почти стеклянным, как у мертвеца, и застыл он на танцующем Алоисе. Кулаки остервенело сжались. И почему ты так вспыльчиво отреагировала на его выходку? Ты не могла представить его с другой девушкой, от этой мысли всё внутри вдребезги разбивалось к чертям собачьим. Ещё немного — и на глазах бы появилась солёная влага, но ты нашла в себе силы двигаться и чуть ли не унелась в пробежке подальше от графа.

***

Ты прячешься на кухне, где шуршит посудой Кантербери. Ты чувствовала себя так, словно тебе со всего размаха ударили в грудь, и весь воздух вышел из лёгких. Не понимая, что тобой руководит, ты просто зарыдала, закрыв опухшее и красное лицо ладонями. Один из Тройняшек, поняв, что он здесь лишний, на всякий случай отвешивает поклон и удаляется из комнаты, гремя в руках горой чистых тарелок. Ты стиснула челюсти, чтобы не выпустить недовольный рык, полный отчаяния и настойчивой агонии, хотя сейчас хотелось рвать и метать — задумке мешали шаги за дверью, а показывать свои слёзы при посторонних людях считалось для тебя слабостью. Хаотичность мыслей через некоторое время обернулась пугающей тишью, хотя это спасло рассудок от плена эмоций, при которых бы сердце начало предательски ныть. Ты не понимала, чем были вызваны твои всхлипы: не то от унизительной пытки Алоиса, не то действительно от ненормальной и внезапной ревности, о которой ты никогда не задумывалась, пока находилась рядом с ним. Прохлада ночного воздуха казалась единственным спасением, но ноги не двигались и приросли к кафельному полу. Пока никто не видел, ты пользовалась возможностью и шумно шмыгала носом, давая волю эмоциям — дома бы тебе не дали проходу, а здесь все веселились, всем было наплевать на то, что какая-то белая ворона отделилась от всеобщего праздника жизни. Кроме… — Госпожа, что с Вами случилось? В комнату вошла встревоженная Ханна. Чем дольше ты молчала, тем бледнее становилось лицо горничной, которая ощутила волну многогранной тоски при виде твоих слёз. Ей невыразимо захотелось преодолеть это чёртово расстояние между вами и, прижав тебя, как собственное дитя, утешить и скрыть под своим крылом от всего мира. Но положение обязывало только чёрство оставаться на месте и молча держаться за собственное сердце, чтобы не позволить ему, истекающему кровью, пробить грудную клетку и вырваться наружу в поисках завесы безразличия, потому что оно не могло вместить в себя столько горя. Даже демоническое сердце было слабо против простых страданий, свойственных человеку. — Ханна… — сквозь мутную пелену слёз ты разглядела знакомый силуэт и назвала его по имени. — Не обращай на меня внимания, всё в порядке. Тебе стоит и дальше заниматься своими делами, пока Алоис снова не начал ругаться. Хотя… он ему сейчас настолько весело, что он навряд ли вспомнит о ком-то из нас. Ханна чувствует смятение и противоречия в душе, похожие на жуткий вихрь. Потому что в ней борятся сразу несколько чувств: любовь к тебе и к Алоису, которая буквально рвёт её на части. С одной стороны, она хочет проявить понимание к эгоистичному мальчику, а с другой, уберечь тебя от него же, отказаться от своей привязанности к нему и встать грудью на твою защиту, пока её не сожгут на костре. Она всем свои существом хотела быть с тобой, заботиться о тебе, но отчётливо понимала, насколько вы далеки друг от друга и боялась сделать следующий шаг, потому что он был тем самым рубежом, который отделял вас от гармонического слияния или полного самоуничтожения. — Я не смогу оставить Вас одну, — говорит Анафелоуз, и в её обычно ровном голосе слышится нерушимая твёрдость, от которой ты начинаешь трепетно дрожать, чувствуя нутром, что ты на самом деле жаждешь её присутствия здесь и ответно хочешь обнять её. Служанка подступает к тебе совсем близко — только рукой дотянуться. И она делает это… Тянется, увязая в своей слабости, и почти тут же отдёргивает себя, сталкиваясь с твоим вопросительным, а позже — расстроенным взором, когда она сжимает руку в кулак и обратно кладёт её на белый фартук. Нельзя. Так неправильно. Она должна сдерживаться, до последнего сцепляя жемчужины зубов. — Почему? — глупо спрашиваешь ты, мечтая услышать от неё правильный ответ: потому что нужна, потому что необходима, потому что она действительно единственная, кто любит тебя. — Потому что Вы небезразличны мне, — без колебаний заявляет Ханна, в этот раз не сумев сдержаться; дотягивается ладонью до твоей щеки и ласково стирает мокрую дорожку, потому что она не может выразить любовь словами — так будет слишком откровенно. — Ты говорила, что я небезразлична и Алоису, но тем не менее он отвратительно ведёт себя со мной и причиняет мне только одну боль. Что такое вообще любовь, Ханна? Разве Алоис знаком с этим понятием? А я знакома? Потому что я уже запуталась в себе… Я почувствовала отчаяние, когда увидела его с другой девушкой, а с тобой вся эта мука почти сошла на нет. Скорее всего, это была просто дружеская ревность или обида на то, что он так ужасно обошёлся со мной. А с тобой, как я поняла только сейчас, всё совсем по-другому. — Вы находите во мне утешение, — коротко объяснила демонесса, убрав руку с твоего лица, но ты резко вцепилась мёртвой хваткой в её кисть. — А что, если это и есть любовь? — внезапно спросила ты, не контролируя отчаянный импульс. Ханна широко распахивает в неверии глаза и приоткрывает рот. Душа пела и плавилась в горниле от подобного предположения, но трезвый разум приводил причины, по которым она должна остановить своё купание в чувствах. Женщина вынужденно тряхнула головой, в которой появился густой туман. — Вы не можете любить меня, госпожа. Мы слишком разные. И мы обе женщины… — Знаешь, есть одна легенда о человеке по имени Нарцисс. Он влюбился в собственное отражение в воде и утонул в нём, не сумев стерпеть неразделённые чувства. Звучит глупо, не правда ли — влюбиться в самого себя? Но эта история доказывает, что человек может влюбиться в кого угодно: в себя, в картину, аристократ в бедняка, мужчина в мужчину… — Женщина в женщину, — продолжила за тебя каким-то томным голосом Анафелоуз, ощутив прилив небывалого вдохновения. — Главное, чтобы любили. И неважно кто. — Вот и я смогла влюбиться в тебя. Потому что ещё никто не проявлял ко мне столько тепла. Я поняла это, увы, только сейчас, когда Алоис глубоко разочаровал меня. Казалось, что этот разговор был самим подарком судьбы, осталось только щедро принять его. Но Ханна пугливо медлила. Она не могла допустить такой исход событий, хоть и разрывалась от того, что не может принять твои чувства, о которых она мечтала. — Господин любит Вас, а Вы — его. Вы не осознаёте этого, но чувства живут глубоко в Вашем сердце, — продолжала настаивать Ханна, приложив для демонстрации ладонь к твоему главному органу жизни. — А ты? — с надеждой спросила твоя персона. — Смею ли я надеяться, что ты любишь меня? У демонессы напрочь перехватило дыхание. Руки предательки задрожали. Как ни силилась, как ни уговоривала себя, как ни ругала за малодушие — она не могла произнести звука, глядя на любимое лицо напротив. Угроза потерять тебя внезапно накатила на неё ужасом осознания собственного безрассудства. Она загнала себя в топи, из которых не было обратного пути, а любое движение подразумевало ещё большее увязание в привязанности к твоей светлости. В голове далёким эхом звучали предостерегающие утверждения Алоиса, но Ханна уже умышленно отказывалась внимать им. Она горела, как зажжённая свеча, и не могла потушить это пожирающее пламя. По ощущениям будто бы прошло всего лишь несколько секунд, но в действительно вы смотрели друг на друга очень и очень долго. Синеглазая металась, как мышь в лабиринте, между своими сомнениями и всё же поневоле осознавала, что в реальности для неё имело значение твоё отношение к ней. — Да, — смело и достаточно громко произносит Ханна, чувствуя, что она только что наступила на хрупкую мёрзлую почву. — Я люблю Вас, госпожа. Нарцисс на Востоке означает возобновление прежних чувств. Когда я увидела глубины Вашей невероятно сильной, чистой и доброй души, я поняла, что снова хочу о ком-то заботиться, снова хочу жить, снова мечтаю оберегать кого-то и видеть его улыбку. В каждой клетке твоего существа разливалось жгучее желание, которое ты ещё недавно не понимала и не принимала в себе. Твоё сердце с трудом выносило такое количество трепета и счастья. Мысли об Алоисе почти сразу же покинули тебя, вытесненные чувством эйфории. Ты ощущала головокружение от любви, затухание сомнений и взращенные Ханной импульсы желания примкнуть к Анафелоуз, обрести свободу и раскованность в действиях, потому что тайн больше не было, боять нечего. Всё казалось нереалистичным, но по-настоящему прекрасным сном, из которого тебе не хотелось выходить. Страшась упустить такой момент, ты шагнула к женщине и посмотрела на её губы, из которых вылетало рваное дыхание. — Тогда поцелуй меня, — настойчиво и без страха попросила ты, мысленно удивившись своей решительности и храбрости; неужели любовь смогла стать превыше правил приличия, которых ты строго придерживалась, отбрасывая в моменты, когда стоило проявить простое человеческое добродушие? Да плевать! Если ты не познаешь это чувство, то наверняка умрёшь от распирающего любопытства. — Госпожа (Твоё имя)… — Ханна почти взмолилась, отговаривая тебя от безумной затеи, но ты намеревалась зайти дальше, осуществив её тайные фантазии. — Вы уверены…? — Прошу, — требовально сказала ты, изумляясь своей бестактности. — Я хочу узнать, что это такое именно с тобой. Никто нас не увидит. Не лишай меня удовольствия, умоляю… Околдованная демонесса непроизвольно и ненавязчиво коснулась твоей щеки, и для тебя это стало как удар грома. Твоё тело болезненно дёрнулось, а по коже побежали мурашки. Ты будто провалилась в иную реальность и только могла думать о том, чтобы почувствовать на себе губы Ханны. Под флёром мистического обаяния горничной воображение пустилось в бессознательное путешествие по миру сладких грёз. Анафелоуз осторожно наклонилась, а ты едва не поперхнулась от прокатившегося по телу жара, а затем мелкого озноба. Разум, мораль и принципы Ханны бунтовали против порывов плоти и зова захваченного чудесным огнём сердца. Но, только получив робкое согласие на шаг вперёд, демонесса открыла в себе свою истинную сущность, которая всегда поддавалась эмоциям, обещающих наслаждение. Она более смело прислонилась ртом к твоим щекам, слизав с них языком скатившуюся слезу. Твоё сознание заметалось в смутном испуге. В кроткой и тихой служанке проявилось нечто новое — умелое, доминирующее, предельно расчётливое. Тебя посетила глупая мысль, что перед тобой предстала другая личность — надменная, самодовольная, преисполненная собственным величием. Но Ханна, упрятав демоническое сверкание в глазах, посмотрела на тебя всё тем же нежным и ласковым взглядом, которому хотелось верить. И ты с жаром прильнула к ней, для начала обхватив её стан объятьями, а затем позволила ей зайти дальше после недолгих ожиданий. Она приоткрыла рот, сначала изучающе коснувшись губами твоего выступа, захватила его ртом и слегка оттянула, вынудив тебя уже издать слабый стон на грани счастья. Ты почувствовала, как дивное прикосновение прошло сквозь твою душу, окутало, озарило, согрело, ослепило щенячьим восторгом. Внутри Ханны взвились огненные бабочки, обжигающие её нутро нетерпением; для демона не было ничего хуже сдержанности, но сейчас ей требовалось преодолеть свою истинную натуру, запрятать поглубже тёмные желания, норовящие проявить страсть и грубость. Чтобы сдержать внутри бушующий вулкан, грозящий опалить тебя, Анафелоуз вогнала ногти под кожу на ладонях, пустив тонкие багровые ручейки, омывших своей прохладой кипение тела. Физическая боль позволила туману в голове частично рассеяться и мыслить трезво. Она лишь позволила своей чистой руке коснуться твоей щеки, погладить её большим пальцем и спустится на талию, несильно сжав её. От этого действия ты ощутила, как в ноги забилась вата, а на ней было с трудом удержаться. Конечности подкосились, пробуждая желание беспомощно упасть на колени, но Ханна продолжала держать тебя в своих объятьях. — Госпожа (Твоё имя), — взволнованно позвала тебя женщина, словно пытаясь помочь тебе прийти в себя. — Всё… всё хорошо… даже очень, — опьянённо проговорила ты, облизнув онемевшие под чужим натиском тёмно-розовые уста. — Не останавливайся, прошу. Просто я переволновалась… Это потрясающее чувство! На губах Ханны нарисовалась благоговейная улыбка, от которой у тебя чаще забилось сердце; как же ты мечтала всегда видеть её с таким светлым и умиротворённым лицом. — Вы даже не представляете себе, как я жажду слиться с Вами воедино, госпожа (Твоё имя), — совершенно спокойно призналась она, но её взор при этом оставался хмельным, словно она не понимала, о чём говорит, и несла без раздумий неразбериху своих неправильных чувств. — Так сделай это, — неосознанно выпалила ты, даже не предполагая, какой смысл несут её слова, но слепо веря своей возлюбленной. — Нет, — отрицательно мотает головой демонесса, пробираясь пальцами в твои волосы, приближаясь к прядям кончиком носа и вдыхая с прикрытыми глазами их аромат жасмина. — Ещё рано. Я не готова прикасаться к Вашей душе. Оберегать её и целовать Вас — это всё, что я могу позволить себе, чтобы не навредить Вам. — А разве ты можешь навредить мне? — наивно хлопая глазами, мысленно утопая в облике Ханны, спросила ты. — Мне кажется, ты можешь приносить мне только радость… — Надеюсь, так будет всегда, пока не придёт Ваше время, — загадочно проговорила женщина, снова впившись нежным поцелуем в твои губы. У тебя кружило голову от того, как её руки скользили по твоей спине, и все лишние вопросы сразу ушли на второй план. Следующее взаимодействие обрело нотку неистовства, но Анафелоуз продолжала благоразумно заставлять слабеть затвор желаний. Она проводила языком по твоей верхней кайме, линии смыкания, уголкам. Её пальцы припали к твоему подбородку и, осторожно подняв его и чуть придвинув твоё лицо к себе, она раздвигала твои уста, соединяя со своими. Пульс участился. Вы обе ощутили тёплую вспышку в груди — её искорки побежали по нервным окончаниям. Ты то и дело вставала на цыпочки, пытаясь оказаться ещё ближе к горничной, прижаться плотнее к её рту, волнительно вцепляться пальцами в её плечи и надавливать на них. За всем этим процессом наблюдали Тройняшки, ставшие случайными свидетелями воцарившейся идиллии, которые просунули головы в дверной проём, молча изумляясь поведению своей бывшей хозяйки. — Эй, Одинаковые, где (Твоё имя)? — на повышенном тоне спросил подошедший Алоис, заставив парней суетливо оторваться от интригующего зрелища. — Не знаю, — пожал плечами Томпсон. — Наверное, там, — Тимбер указал пальцем в правую сторону. — А может, там, — Кантербери противоположно указал в левую. Каждый из них закружился на месте, как волчки, бормоча что-то непонятно про ложные направления. Алоис, потеряв терпение, оскалился и пошёл напролом, грубо расстолкав молодых людей, и широко распахнул двери, которые представили ему ошеломляющую картину. Вы с Ханной, испугавшись, мигом отстранялись друг от друга и сконфуженно опустили головы, не решаясь посмотреть в округлившиеся глаза мальчика. От увиденного он скатывается в бездну безумия, от бессилия кусая до крови губы. Замеревшее сердце отказывалось принять такой приговор. Нервы натянуты звенящими струнами. Алоис у края пропасти и вот-вот случится срыв. Страшно побелевшее лицо, которое вытянулось от голого шока, походило на застывшую маску. Затем осознание отравляет горьким ядом, который вынуждает прозреть. Маска покрывается трещинами и сыплется мелкими осколками к ногам, обнажая дрожащие губы. На смену пустоте приходит семя зреющей агрессии, которая оплетает резвыми побегами изумлённую и преданную душу. — Что за дерьмо тут происходит?! Гнев и ярость теснили грудь кипением так, что даже дышать было невозможно. Алоис чувствовал, как грудь сдавливает что-то неимоверно тяжёлое, но скинуть этот груз не получалось, каких бы усилий он не прилагал. Он хватается за сердце, чувствуя, как его рвёт в клочья, словно дешёвый лоскуток ткани. Хочется надрывно закричать, ободрав криком горло, но спёртое дыхание мешает это сделать. Получается только сухо кашлять, обдирая нёбо, и сплёвывать вязкую слюну. — Господин, — зовёт дико испуганная Ханна, намереваясь подойти к нему, но тот резко швыряет в её сторону книгу, лежащую на маленьком столике. Демонесса не уворачивается от мощного удара, а принимает всё с готовностью. Ты зажмуриваешь глаза, дрожа всем телом, как осиновый лист, пока женщина вытирает струйку крови со лба, куда пришёлся острый край предмета. Но это не утешает Алоиса. Ему мало. Он чувствует, как его тёмная натура требует чего-то сумасшедшего, чтобы его раздирающая заживо ярость обрела ещё больше силы. — Да как ты посмела поцеловать её?! Мерзкое животное! — захлёбываясь собственным криком, ругался блондин, бешено вращая зрачками, словно ему ввели какой-то сводящий с ума наркотик. — Я убью тебя, похотливая тварь! Испытав первобытный ужас, ты подбежала к Ханне, вопреки доводам рассудка, и сжала её ладонь в своей, словно это могло как-то обеспечить её защиту. Крепко сомкнув горящие сухостью веки, ты прижалась к ней со спины, ожидая и своей расправы. Алоис не понимал, что с ним случилось при этой картине, но он, отбивая зубами ужасающую симфонию, выкрикнул: — Сделай это ещё раз! Давай! Если ты ослушаешься меня, вы обе пожалеете! — Алоис, ты не в себе… — осторожно подала ты голос, больше похожий на птичий писк. — Это ты не в себе! — кричал наперекор юноша, глядя диким взглядом на твоё побледневшее, как у мертвеца, лицо. — Променяла меня на какую-то грязную служанку! Как тебе вообще хватило наглости? Ты вдребезги разбила мои чувства, дрянь! И я хочу ещё раз увидеть твоё истинное лицо! Давай, сделай это! Или хочешь, чтобы я прямо сейчас вырвал сердце Ханны?! — как в бреду кричал блондин. Жуткий, непреодолимый страх захлестнул тебя, сотворив парализующий эффект. Широко распахнутые глаза смотрели с недоумением на Алоиса и немой просьбой прекратить для его же блага это сумасшествие, но он оставался твёрд в своих безумных намерениях. Его прожигающий взгляд лишил вас на время самообладания, но уже через несколько секунд Ханна, выйдя из оцепенения, с дрожащей плотью вплотную подошла к твоей персоне. Встретившись с её обречённым взглядом, ты очнулась, только сейчас ощутив безысходность ситуации, которая походила на фильм ужасов с драматическим концом. — Ханна, не нужно… — ты выразила желание не делать этого, но мёртвый взгляд Алоиса создал обратный эффект. Содрогаясь всем телом, как в предсмертных конвульсиях, ты, всхлипывая, послушно закрыла глаза, позволив Анафелоуз совершить задуманное по прихоти мальчишки. Она касалась губами твоих губ, пытаясь увлечь в полноценный поцелуй, но ты ощущала внутри неё явственную борьбу и сама зеркально переживала то же самое, отказываясь играть по этим идиотским правилам. Тяжело дыша, ты лишь для вида изредка раздвигала губы, соприкасаясь складками с Ханной. Ты была скованной, точно ледяная фигура, и даже старалась не дышать на неё. Первобытный страх забрался в самые укромные уголки души. Тебе казалось, что ты не даришь поцелуй желанной женщине, а стоишь перед палачом в свои последние минуты жизни. А она, как тебе казалось, покидала тебя с каждой секундой, как только взгляд Алоиса, который мазохистски наблюдал за вашим взаимодействием, темнел до черноты, превращаясь в две пустые дыры, кишащих внутренними демонами и монстрами мальчика. Он начал тяжело и шумно дышать и, впиваясь ногтями в кожу до крови, чтобы облегчить физической болью моральную, стремительно двинулся к оторвавшейся от тебя Ханне. Как только демонесса повернулась к нему лицом, Алоис замахнулся ладонью, влепив ей хлёсткую пощёчину: наотмашь, раскрытой ладонью, после удара которой перед её глазами запрыгали бело-жёлтые пятна, а след от руки на её щеке обрёл яркий малиновый оттенок. Ты испуганно пискнула, став свидетельницей насилия над любимой, а рядом стоящие Тройняшки начали перешёптываться между собой. Горничная, прикрывая горящий след ладонью, смотрела опечаленным взглядом на разбитого мальчика, который мечтал выместить на неё всю злобу. Услышав утробное рычание со стороны Транси, ты, не желая пассивно наблюдать за разворачивающимся кошмаром, ринулась к Анафелоуз, загородив её своим телом. — Алоис, не надо! Она ни в чём не виновата! Мальчишка внезапно сник после звонкого удара, словно в момент выдохся, исчерпав весь свой запас энергии. Теперь его взгляд, пылающий лесным пожаром, потух, как резко приглушённый из-за испорченной проводки свет торшера. — Убирайся… — донеслось приглушённо из-под копны светлых, похожих по цвету на пшеницу, волос. Но ты, вопреки его просьбе, оставалась на месте, вопросительно и одновременно пугливо смотря на Ханну. Ты не желала оставлять её, но вместе с тем душа плавилась в адской агонии от страха и мыслей, что будет дальше с тобой, ведь ты тоже ожидала жёсткого удара. — Давай поговорим… — Я сказал, убирайся! Не хочу больше видеть тебя, предательница! — тишину разорвал его надрывный в припадке голос, едва ли не перешедший в ультразвук, от которого хотелось зажать уши. Но ты, будто парализованная током, оставалась стоять на месте с широко открытым ртом, ловя плотный, удушающий воздух. Быстро соориентировавшиеся Тройняшки схватили тебя за руки по обе стороны и торопливо увели из кухни под пустой взгляд Алоиса. События сменяли друг друга с такой скоростью, что ты перестала что-либо соображать. Спект эмоций дал сбой, оставив внутри лишь какую-то сосущую пустоту, вытягивающую все акварельные краски из жизни. Ощущая ужасающую головную боль, от которой начало темнеть в глазах, как при потере крови, ты быстро села в подготовленный экипаж под провожающие взгляды молодых слуг. Происходившее походило на оживший в реальности жестокий кошмар, от которого хотелось поскорее оправиться или улететь на тот свет, лишь бы не переживать это снова.

***

Следующий день ты провела в жесточайших муках от представлений, что сейчас происходит в особняке Транси, с Ханной… Тебе всем сердцем хотелось ворваться к Алоису и забрать из его звериных когтей служанку, но внутренний страх держал за решёткой. Ты потеряла аппетит и, бездумно ковыряя вилкой желток в тарелке, смотрела в пустоту. Вечером пришло письмо от блондина, в содержании которого говорилось, что он хочет увидеть тебя прямо сейчас в своей обители. Перед твоим мысленным взором замелькали быстро сменяющиеся картинки, от которых становилось жутко. Недобрый холодок прокатился по коже и свернулся неприятным клубком. Ты разрывалась между потребностью заорать во весь голос «стоп!» к своей тяге к Анафелоуз, которая только принесла вам обеим проблем, и необходимостью доложить о своих намерениях Алоису, чтобы поставить точку в вашем треугольнике, эпилог которого может возыметь весьма печальный конец. Вздохнув, ты опустила голову, прижала ладони к глазам и надавила на них так сильно, что под веками заплясали тёмно-изумрудные и ядовито-жёлтые пятна. Похоже, тебя предостерегала паранойя, потому что ты никак не могла решиться поехать в поместье Транси, которое представилось зловещим замком с привидениями и вампирами. Но выбора не было. Собрав остаток воли в кулак, ты, до раздражения на коже поджав губы, открыла трясущимися руками дверь, выходя на улицу, где тебя ожидал кучер. Оказавшись уже на мягком сидении внутри, ты ощутила, что в голову будто что-то ударило или обрушилось на неё, создав разрушительную боль. В ушах что-то трещало, а затем и вовсе затихло, словно тебе засунули туда плотную вату. Поместье Транси встретило непривычной и устрашающей тишиной, заставляющую кровь застыть в жилах. Через некоторое время лишь один дворецкий оказался перед тобой, доказав, что здесь ещё ничего не вымерло. Ты испуганно вздрогнула, точно увидев перед собой чудовище, но почти сразу же притихла под ледяным взглядом Фаустуса. Сейчас каждый шорох нагонял на тебя дичайшую панику. Демон-паук бесчувственно наблюдал за тем, как ты, держась за сердце, пытаешься выровнять сбитое дыхание. — Клод… Могу ли я узнать, где находится Ханна? — спросила ты первое, что нарисовалась в твоём мозге, который наконец-то согласился функционировать спустя пережитый ужас. — Она убирает коридор второго этажа. Вам не стоит беспокоить её, потому что господин велел Вам немедленно отправиться в его комнату, — изрёк мужчина, поправив сверкнувшие в свете молочной луны очки. — Так просил передать Алоис? — дрогнувшим голосом уточнила ты, опасаясь оказаться обманутой, хотя подобная сладкая ложь казалась для тебя ценной, потому что тебе хотелось думать, что с горничной было действительно всё в порядке. — Я сказал Вам только чистую правду, — глядя тебе прямо в глаза, заявил без колебаний дворецкий. «Жива… Она жива! Какое счастье! Зная Алоиса, он мог бы… мог бы… Нет, я даже не хочу думать об этом!» — мысленно ликовала ты, когда самые страшные мысли, которые обрели осязаемую форму, схлынули с твоего разума. — Позвольте мне проводить Вас, — предложил дворецкий с плохо завуалированной вежливостью. — Д-да, конечно… — растерявшись, помедлила ты с ответом, признательно кивнув ему головой. Анафелоуз, словно услышавшая твои недоверчивые вопросы и желая самостоятельно доказать тебе своё присутствие здесь в облике живого человека, а не блуждающего призрака, спустилась со второго этажа. Она ступала достаточно тихо, подобно грызуну, но ты со своими обострёнными чувствами под эффектом адреналина сумела распознать, что кто-то нарушил ваше с Клодом уединение. Увидев живую Ханну, внутри тебя всё перевернулось от нахлынувших эмоций. Тебя охватил порыв броситься к ней и сжать в своих объятьях, но ты ощущала невидимую стену между вами, построенную Алоисом, чьё эфемерное присутствие ты ощущала за своей спиной. Ты почувствовала, как от этого тебя начали покидать силы, окуная в болезненное отрешение. Но осознание того, что с ней было всё хорошо, помогло твоей персоне воспрянуть духом и радоваться тому, что предоставила непредсказуемая в последнее время судьба. — Ханна! — воскликнула ты, обнажая своё искреннее счастье. Однако, только сейчас повторно разглядев её, ты опешила на некоторое время: на ней не было привычной служебной формы, а были какие-то старые обноски цвета мокрого камня, словно вынутые из коробки с мусором, и впервые распущенные волосы, чьи белые пряди с бирюзовым отливом ниспадали на едва прикрытую пышную грудь. Ханна и сама неловко отводила взгляд, находясь в этих тряпках, и поглаживала локти, скрывая от твоего взора ссадины и ярко-баклажановые синяки. — Почему ты так странно одета? Где твоя униформа? Анафелоуз только хотела подать голос, но, встретившись с предупреждающим взглядом Клода, она осеклась и замолкла, опустив взгляд на ступени под своими ногами. Ты мнительно повернулась к Фаустусу, с лица которого мгновенно слетела грозная маска, снова оголив равнодушное выражение, от которого тебя пробирала дрожь до костей; как же тебе хотелось, чтобы тебя проводила Ханна, чтобы затащить её в укромный угол, прижать к стене, если тебе позволит собственное стеснение, и поцеловать, обещая, что всё будет хорошо, что ты обязательно вытащишь её из этого земного ада. Словно думая о том же самом, демонесса начала медленно опускаться вниз под недобрый взгляд Клода. — Разве ты уже закончила уборку на втором этаже? — холодно поинтересовался он, напоминая тебе сейчас тюремного надзирателя. — Да, — хмуро ответила женщина, не скрывая неприязнь к дворецкому. — Господин сказал, чтобы я убрала после этого ванную комнату. Ещё некоторое время демоны, чьи взгляды скрестились, прожигали в друг друге дыру, а затем Клод с раздражением повёл тебя в сторону покоев графа, отринув от себя ненужные сомнения. Ты задержалась, предчувствуя шестым чувством, что твои дела не закончены здесь. Данное ощущение пропало, как только ты почувствовала мимолётное, почти невесомое, но невероятно нежное и обжигающее прикосновение к своей руке. Ханна, стоя позади тебя, коротко сжала твои пальцы в своих, а затем также резко отпустила их, позволив тебе двигаться дальше, когда как хотелось остаться на месте и раствориться в этой сказке. Вынуждая лёгкие сделать несколько глубоких вдохов, ты в конце концов задышала ровнее, пропуская, как Анафелоуз пепелит сердитым взглядом спину Фаустуса, яростно сжимая до крови кулаки. С глаза покатилась прозрачная слеза. Ханне кажется, будто у неё образовалась глубокая рана от пули и что в этот незаживший бугорок всадили ещё одну гильзу, а то и целую автоматную очередь. Отпускать заново обретённое счастье было слишком больно…

***

Сердце бешено забилось, словно пытаясь насладиться своими последними часами жизни, когда Клод оставил тебя одну в комнате Алоиса, встретившую тебя страшным безмолвием. Полный сумрак внутри обманчиво убаюкивал, отговаривая анализировать, думать и действовать. Полная темнота заставляла разыграться воображение. Почему даже не горели свечи? Алоис хочет тебя напугать? Тогда ему это удалось, потому что ты с каждой секундой чувствовала, как грудная клетка вот-вот треснет от напряжения. Биение отдавалось в ушах импульсивными стуками крепкого молота и ухало где-то в горле, точно язык колокола. Тело потряхивало от нервов. Ты оглядывалась в поисках хозяина комнаты, но никого не было, а темнота, кажется, только начала больше сгущаться, не спасал даже льющийся сквозь окно свет луны. Ты ощущала себя беззащитной и маленькой бабочкой в сетях паука, который ждал подходящего момента, когда ты полностью запутаешься в его конструкции, и не спешил обозначать своё присутствие. Некоторое время ты стояла столбом, настороженно глядя на пустую, даже не смятую кровать. Ждать его внезапного выхода из тьмы, после которого он напугает тебя до инфаркта, стало твоей основной целью здесь. А возможно, это будет и вовсе последняя минута твоей жизни и он не озорливо опустит руки на твои плечи, а взмахнёт топором, напополам разломив тебе череп. Потому что твоему поступку не было оправданий. И, вспоминая вчерашний день ослепительными вспышками, ты понимала, что по-другому он не может поступить, ведь у него есть все основания, чтобы ненавидеть тебя и желать твоей личности позорной смерти. — Ты здесь, — послышался чей-то знакомый и одновременно незнакомый голос, который заставил тебя испуганно подпрыгнуть, как кролика, очутившегося нос к носом с голодной лисой. — Я ждала тебя. Приступ панической атаки усилился, как только к осветлённому кругу в комнате подошла человеческая фигура. Ты неверяще распахнула глаза, чуждым взглядом разглядывая Алоиса, облачённого в сине-белоснежное платье Ханны и длинный белокурый парик, собранный в два легкомысленных хвостика. Нервозность и непонимание начали покалывать электричеством одеревеневшие конечности. Челюсть готова была отвиснуть до пола. Ты ощутила, как пошла кругом голова, отчего тебе захотелось прямо сейчас упасть в кровать и окунуться в долгое забвение. — Ты выглядишь растерянной, (Твоё имя), — заметил Алоис, имитируя тонкостью баритона женский голос. — Позволь мне снять с тебя напряжение. Женщины ведь очень продуманные и хитрые существа: они сделают всё, чтобы соблазнить понравившегося им человека, — шаловливо промолвил юноша, шагая к тебе плавной походкой, соблазнительно покачивая узкими бёдрами. Наклонив голову немного набок, Алоис попытался представить себя знойной кокеткой, искушённой в любовных утехах и обольщении. Ты рефлекторно попятилась назад, проглотив возмущённо-шокированный возглас. — Что происходит, Алоис? Во что ты вырядился? — шумно сглотнув, спросила ты севшим голосом, рассматривая безгранично изумлённым взглядом его странный образ. Ты пошатнулась, словно под действием медленно проходящего наркоза, пытаясь указать рукой на его нелепый маскарад. Твой голос дрожал, выдавая с потрохами проблеск инстинктивной опаски. — Это платье Ханны, — с провокацинной ухмылкой произнёс он, маня и прельщая ею. Ты поспешила отвести от него взгляд, потому что его откровенно издевательски смеющееся выражение лица пугало твою персону. — Разве тебе не нравится? Оно даже пахнет ею. Интересно, какие помои она льёт на себя, чтобы от неё так смердело? — пренебрежительно сказал он и, поморщившись, оценивающе оглядел себя. — Но, надо подумать, мне всё-таки стоит перетерпеть это и вжиться в её роль, чтобы опутать тебя своими чарами, как сделала эта отвратительная дьяволица. Во рту всё пересохло. Даже когда ты попыталась облизать потрескавшиеся губы, влага быстро засохла, точно под лучами пустынного и безжалостного солнца. Алоис же, не теряя времени, приблизился к тебе, заключив твоё лицо в свои мягкие ладони. От него действительно разило приторными духами Ханны, и от этого ты почувствовала ещё больше недомоганий. Чудилось, что ты попала в бредовый сон, который намеревался разрушить твою и без того потрескавшуюся психику. В горле почему-то застрял невероятно горький, как пепел, ком, но при этом ты не ощущала позывов разрыдаться. Скорее, закричать и прыгнуть в окно из этого дурдома, чтобы сохранить остатки частично сломленного под влиянием Транси рассудка. Ты мелко задрожала в его руках, чувствуя себя будущей жертвой подстроинного им несчастного случая. Ещё никогда тебе не было так страшно, как сейчас. Даже на лезвии ножа над океаном с акулами и крокодилами внутри, как тебе думалось, ты чувствовала бы себя в большей безопасности, чем сейчас, когда каждая клетка твоей плоти билась в отчаянии. — Что такое? — елейным голосом проговорил Алоис, не сводя с тебя внимательного, сканирующего взгляда. — Я вижу в твоих глазах страх. Неужели ты смотрела так и на эту развратницу? Что-то мне не верится. Он опустил свои руки, перехватив твои ладони, и положил их себе на накладную грудь; Транси с невозмутимый улыбкой водил твоими руками по своим фальшивым выпуклостям, сквозь ткань ты чувствовала под ним нечто мягкое, шуршащее, возможно, он запрятал туда для эффекта салфетки или более мелкую одежду. От этой операции тебя прошибла новая волна дрожи, от которой застучали зубы. Ты отдёрнула руки, словно ошпарившись об юношу, и посмотрела на него взглядом загнанной в угол живности, обречённой стать частью его мёртвой коллекции. — Прекрати это сейчас же! — выпалила в сердцах ты. — Что ты вытворяешь, Алоис? Это же глупо и странно! Ты пугаешь меня! Стань самим собой! — Самим собой? — он скептично выгнул брови. — Тебе же нравятся только женщины. Почему бы мне не стать ею? — беззаботно пожал он плечами, а затем, задумавшись, помрачнел. — Или твои предпочтения падают только на Ханну? Тогда, быть может, мне действительно стоит убить её, чтобы ты смотрела только на меня? — Н-нет… — ты не узнавала собственный голос, потому что он затерялся где-то в гортани и походил на жалобный, предсмертный писк циплёнка. — Не нужно ничего этого. Мне просто стало любопытно… Да, любопытно! — на эмоциях выдавила ты, пытаясь внушить это и самой себе. — Я хотела узнать, какого с кем-то целоваться… Ханна просто удачно попалась мне… Я… аах… — на этом ты сломалась, не в силах правильно управлять ложью, и сдалась, начав неразборчиво и неслышно вздыхать, вытирая со лба прохладную испарину пота. — Какая, — протянул, монотонно растягивая гласные, юноша, ещё раз подступив к тебе — его колено оказалось почти между твоих ног, — жалкая ложь, (Твоё имя), — он насмешливо осклабился. — То, что ты видел, было досадной случайностью… — зачем-то выпалила ты, потеряв контроль над собственным языком. — Случайностью?! — он шумно выдохнул, обнажив злобный оскал. — Не делай из меня посмешище! Страсть, достойная описаний в сопливых романах, выставляется тобой недоразумением, так? Полный абсурд! — Алоис, вы оба дороги мне. И все мои принципы нынче основываются на том, что я не могу потерять вас! — ты ошеломлённо умолкла. — Нас? — он сердито нахмурился и усмехнулся одной из тех улыбок, которые не сулили ничего доброго. — А как же таинство любви — только для двух людей? В этой романтической истории есть третий лишний, и это — Ханна! Я не собираюсь делить тебя с каким-то ничтожеством, слышишь меня?! — он внезапно схватил тебя за плечи и, скалясь, начал яростно трясти твоё тело, точно пытаясь привести в чувство или вбить свои слова в кору твоего головного мозга, как гвоздь. Душу Алоиса разъедал гнев, но он понимал, что не может его позволить. Не хватало дыхания. В сердце будто ворочали зазубренный ржавый нож. Ладони подрагивали от желания не то стиснуть тебя в объятьях, не то сомкнуть пальцы на твоём горле, сделать несколько решающих сдавливаний и уложить твоё бездыханное тело на свою кровать, как красивую и любимую куклу, спя с ней в обнимку, зная, что ты отныне и навсегда принадлежишь только ему. Между вами повисло тягостное молчание, во время которого Транси пытался утихомирить бушующие внутри ярость и боль, теснившие грудь. Постепенно по-сумрачному тёмные глаза мальчишки начали светлеть под влиянием сдерживания бурных, как речной поток, эмоций. Словно поняв, что весь этот спектакль ни к чему, он снял с себя парик и небрежно отбросил его в сторону. — Быть может, ты просто удовлетворяла себя Ханной, пока не было меня? — начал рассуждать юноша, пытаясь удовлетворить самого себя. — Я ведь проводил время с другими девушками, совсем забыв о тебе. А ты, чтобы утешить саму себя, эгоистично прильнула к крылу какой-то служанки, которая согласилась принять тебя из жалости, как потрёпанного котёнка. Но сама при этом беззастенчиво подглядывала за мной, боясь упустить малейшую деталь моей беседы с теми дурнушками. Ты ведь тоже испываешь ко мне чувства, — он покачнулся, прижавшись лбом к твоему лбу. — Твоё сердце томится по мне, но ты этого не признаёшь. Вместо принятия чувств ты убегаешь и прячешь от них за спиной Ханны, хотя она на самом деле не нужна тебе. Она никому не нужна. Как такая дура вообще может привлечь чьё-то внимание? Смехота же! — Алоис натянуто рассмеялся, запрокинув голову, и вернулся в обратное положение, когда в груди начало давить от смеха, а под веками кипеть скопившаяся влага. — Это ведь так, верно? Ты оглушённо взирала на графа, не решаясь уподобиться лгуньям, ведь каждое его слово тебе хотелось яростно отрицать и кричать об обратном. Лишь его фраза о твоих чувствах к нему, точно повиснув в воздухе, ещё кружилась вокруг тебя и забивалась в уши, лишая возможности слышать другие звуки, за которые тебе хотелось зацепиться, точно тонущему, который пытался ухватиться за спасательный круг. Ты не знала, так ли это было на самом деле, потому что с того вечера что-то изменилось в ваших отношениях, как, впрочем, и вся твоя жизнь, утратившая былой покой. Ты почти физически чувствовала, как страх перед столь мощной атакой внутренних противоречий сметает подчасту твою хвалёную выдержку и толкает к действию, которое заведомо обрекало дальнейшее развитие событий на неопределённость. Мир трещал по швам, как яичная скорлупка, отнимая у тебя возможность выбраться наружу из этой топи. — Я… я не знаю… — честно ответила ты понурым голосом, не смотря ему в глаза, словно страшась увидеть в них осуждение и жажду крови. — Я запуталась в своих чувствах. — Тогда я сам разберусь в них, — решительно и властно заявил граф Транси. — Мне нужно время, чтобы подумать обо всём этом, иначе я не смогу дать тебе точный ответ, — начала упираться ты, медленно отходя назад, пока препятствие позади не повалило тебя с ног; ты рухнула прямо на кровать, лицезрея, как Алоис смотрит на тебя сверху вниз. Мальчик переместил взгляд на своё одеяние, придирчиво блуждая по нему и постепенно приходя к выводу, что ему становится противно от самого себя. Что это за нелепый фарс, чёрт возьми? Алоис вспоминает, как наряжался в откровенные наряды продажных блудниц и совращал того старого извращенца-педофила, и это вызывает у него острую муку. Отвратительно. Унизительно. Как же хорошо, что он не переживает сейчас то же самое. Он понимает, что с тобой ему не надо переодеваться в эти дурацкие костюмы, не надо игриво шевелить плечом, сбрасывая с него лямки одежды и оголяя его, не надо стелиться под телом дряхлого старика, от которого разило потом, дешёвым пойлом и сигаретами. Ему ничего этого не нужно. Если ты всё ещё находишься с ним, терпя его странности, значит, он тебе небезразличен. Тогда ему больше не надо разыгрывать экспрессивный театр, потому что ты обязана полюбить его таким, какой он есть. — Мне не нужны эти тряпки. С апатичным видом он сбрасывает с себя чужое платье и делает шаг вперёд, позволяя тебе увидеть его худоватое тельце, короткие шорты и ажурные чулки на его тонких, как спички, ногах. Ты, густо краснея, проглатываешь изумлённый вздох, боясь пошевелиться. На его лице нет ни единой эмоции, но взгляд кричит: «Посмотри на меня: я обнажил перед тобой плоть и душу. Посмотри и прими меня таким, какой я есть». Взбаломученная память подкидывает образы из прошлого, где его тело покрыто многочисленными засосами. Алоис мечтал стереть их, расцарапать, чтобы кровь смыла эти ненавистные следы злосчастной ночи, разодрать до непонятных ошмётков, вырвать вместе с кожей, чтобы выросла новая, как у змеи — чистая, совершенная, ещё не испачканная этим вонючим стариком. Ты смотришь на него изумлённо, смущённо, даже с какой-то смутной жалостью, без похоти в глазах, от которой Алоиса когда-то тошнило. Он представил себе, как ты оставляешь свои метки на его коже и с благоговеением прикоснулся к тем местам, на которых бы они могли быть; блондин бы любил их, гладил бы эти бледно-рубиновые пятнышки и улыбался бы, вспоминая твои жаркие поцелуи. Ну почему ты не можешь сейчас поддаться зову плоти и заковать его в свои страстные объятья? Он ведь так жаждет этого, он знает, что ты хочешь, он до последнего верит в это и в отчаянии подталкивает тебя к неосуществлённой мечте. Алоис падает на тебя, нависая сверху, и часто дышит, смотря в твои затуманенные глаза. Чувство возникло само собой — поглощающее, необъятное, неуправляемое — потребность на грани постоянной нехватки. Ощущения просто не подавались описанию. Он исступлённо завладел твоими губами, ненасытно смакуя их мягкость и нежность. Его накрыла страсть; безудержная, слепая, эгоистичная и непоколебимая, от которой невозможно было спастись отстранённостью. Он отстранился от тебя, на грани неверия рассматривая твоё алое лицо, пытаясь убедить себя, что это не иллюзия и он наконец-то поцеловал кого-то по своей воли. — Ал… Алоис… — удивлённо прошептала ты, потерявшись в эмоциях, чувствах и реакциях. Неожиданный поцелуй выбил тебя из колеи, лишил способности здраво мыслить и заставил подчиниться его прихоти. — Ты моя, (Твоё имя), — шепчут горячо его губы тем тоном, который не терпит возражений, а лишь предлагает отдаться без остатка этому сладкому плену. — Моё Высочество. Только моё. Я выбью из твоей головы образ Ханны, заставлю тебя забыть о ней, буду постоянно рядом с тобой, чтобы ты не искала мне замену. Страстным, порывистым движением он снова прильнул к тебе и прижал свой рот к твоим губам так горячо и жадно, что зубы коснулись зубов. Он целовал тебя так жадно, с какой-то хмельной силой вжимая в постель, что вам обоим перестало хватать кислорода, но он и не думал отстраняться, точно это могло обеспечить тебе возможность сбежать. Он не отпустит тебя. Не отпустит свою пойманную бабочку и безжалостно оторвёт ей крылья, чтобы она уже точно никуда не улетела от него. И на этот миг ты поняла, что, как бы рассудок не противился чужим ласкам, ты не сможешь сопротивляться этой домогающейся страсти. У тебя попросту не хватит сил обороняться от чужих объятий. В душе Алоиса поселилось мрачное ликование от победы в этом неравном бою. Он настолько желал получить всю тебя, каждый сантиметр твоей кожи, что уже не думал о том, как станет тебе тяжко переносить бремя его безрассудной любви. Пламя безумной страсти поселилось в его груди и юноша самозабвенно, с бессильной яростью покрывал твои губы, щёки и шею поцелуями, демонстрируя яркий контраст с Ханной, которая прикасалась к тебе со всей бережностью. Голубоглазый завёл твои руки за голову и впился своими ладонями в твои, создав препятствия к свободе, и любовно переплёл свои пальцы с твоими. Мальчик начал по инерции имитировать движения соития, задевая своей голой грудью вершины твоих холмиков; от этой процедуры ты невольно застонала и по-кошачьи выгнулась дугой. Твоя одежда тёрлась об его кожу, производя раздражающие шорканья, и от этого у Алоиса нарисовалось яркое желание сорвать с тебя эту бесполезную ткань, чтобы полностью отдаться друг другу, преодолев барьеры стеснения и прочие преграды на пути к полному слиянию, о котором он мечтал вот уже несколько месяцев. Он переместил цепочку влажных прикосновений к шее, втянув кожу в рот; ты поморщилась от того, как он неконтролируемо вбирал её в себя, будто пережёвывая, и выпустил с развратным причмокиванием, любуясь ярко-бордовым пятном на твоей коже. — Скажи, что принадлежишь только мне, — порывисто прошептал тебе в опухшие губы Транси, удерживая твоё лицо ладонями в одном положении, чтобы ты не посмела отвести от него взгляд, как это было заведено у тебя, когда твою персону одолевало смущение. — Алоис… — в отчаянии произнесла ты его имя, как заклинание, от которого он должен был очнуться и лишиться пелены вожделения на глазах. — Немедленно! — потребовал он, чуть ли не оглушив тебя своим пронзительным визгом, и надавил на твои щёки. По своей молодости и неопытности ты всегда считала, что для человека нет ничего мучительней, чем терзание от отсутствия любви и её жажда. Но с этой минуты твоя персона поняла, что есть более жестокая пытка: быть любимой не по своей воли и не иметь возможности защититься от чужой и разрушительной страсти. Ты видела, как сгорает в похоти Алоис, но не имела возможности вытащить его из этого пламени и выбраться самой из него несожжённой. Тот, кто безнадёжно любит, почти не способен совладать над своей страстью, и тогда воля человека, не отвечающего ему взаимностью, оказывается бессильна против чувств другого. Это ужасное и пугающее чувство, когда ты несколько дней назад был свободен, а затем внезапно тебя стали преследовать, как добычу, и ты стал целью чужого, нежеланного желания. Теперь ты чувствовала, что будешь жить с беспокойными мыслями, что в этом мире существует человеком, который думает и томится о тебе, ревностно следит за тобой, мечтает, чтобы ему принадлежали все твои дни, все ночи, даже мысли и мечты. Ты была измучена чувством чужой персоны, которое ты не могла принять, но не было смысла ускальзывать от него — ты уже принадлежала не себе, а этому властному человеку. И эта неотступная мысль жгла тебе сердце, но, охваченная страхом и виной перед Алоисом, который прежде никогда не знал о взаимности, ты понимала, что равнодушие перед любовью погубит не только тебя, но и юношу, к которому ты испытывала искреннее сострадание и чувство особой привязанности, какое он разделял с тобой. А люди в ответе за тех, кого они приручили. — Я принадлежу только тебе, Алоис… — проговариваешь ты на автомате, ласково поглаживая пальцами его щеку, пытаясь усыпить дикого и злого зверя внутри него. Алоис содрагается, слыша заветные слова, и пробирается ладонью к твоему бедру, фривольно задирая платье. Потому что он не может иначе выражать свою любовь. Развращённое общество учило его проявлять даже самую малую заинтересованность путём похоти. — Я… обещаю, я научу тебя правильно любить. Юноша не знает, что с ним происходит, но действует это пугающе — безудержная страсть улетучивается и на смену ей приходит какое-то странное веселье или радость. Он расплывается в широкой улыбке, но почему-то его глаза блестят от слёз. Он убирает руки с твоих интимных участков тела, обвивает ими твою талию и утыкается носом в твою грудь, счастливо смеясь про себя. Пытаешься довериться ему и кладёшь ладонь на белокурую макушку, поглаживая его волосы и думая про себя, что ты обязательно найдёшь выход из этой ситуации, хотя количество вариантов было ничтожно скупо: либо сгореть от его ненависти после отвержения, либо воспламениться вместе с ним от любви…