what I have made inside these lines

Глаза снова смотрели на него. Даже не на него, а на лицо. На глаза, на скулы и брови, на ямки над верхней и под нижней губой, на чуть пробивающуюся щетину, на падающие на лоб завитки волос. Ничего не меняется. Он все же здесь, все такой же. С груди медленно сползает камень куда-то на пол. Ребра раздвигаются, давая место распускающимся пионам. Лепестки нежно касаются и потесняют легкие, обволакивают сердце, запускают листья меж кишок, обвивают желудок. - Ничего страшного, проходи, мы еще не начали. - Спасибо, Говард. Сложно это признавать, но книги о влюбленных не лгут. От его улыбки в светлом помещении становится светлее, а сердце падает в область живота и бьется там, заставляя потупить взгляд и смутиться. Оно переполнено, и хрупкие цветочные стебли не могут удержать его. Тело двигается левее, давай пройти ему и сесть в круг девятым человеком. Шесть тихих шагов, запах совсем близко. Темно-зеленый свитер, который точно выбирал не он. Ничего сложного в этом нет. Поклонение, исповедание, благодарение, прошение. Аминь. И все это только внешне - внутренне же можно думать о том, о чем захочется. В одной руке сухая ладошка Дороти, в другой - тяжелая влажная от пота рука Пола. Все в унисон твердят слова, которых даже не понимают. Скорее всего, в детстве их не запирали в комнате наедине с молитвенником и не лишали ужина за отказ от похода в церковь. Короткая улыбка пробегает по моим губам, и я невольно приоткрываю глаза. Не единственный. Он сидит, конечно, не напротив, но мне достаточно обзора, чтобы поймать его взгляд. Он молчит. На моем месте герой книги о влюбленных хитро улыбнулся бы в ответ, а затем невзначай подошел к нему после встречи и спросил, давно ли он перестал молиться со всеми. Но я не герой, и я не в книге. Я неудачник в депрессии. И я не могу поступить правильно. А потому через мгновение отвожу взгляд и снова прикрываю глаза. Сердце колотится так, что, возможно, Пол и Дороти обеспокоятся частотой моего пульса. Несколько раз прокручиваю в голове момент и понимаю, что не пропустил ни слова из текста. Ему, наверное, жутко смешно. Веки дергаются, когда глазные яблоки под ними вновь прокручиваются, и приоткрываются. И я вижу сущего дьявола. Того, про которого мать рассказывала мне жуткие истории, когда я робко спрашивал, зачем нам снова говорить эти слова. Его молчаливую улыбку и черные, черные глаза. Голоса вокруг сливаются в одну пугающую песню, и все, что мне приходит в голову - молиться. Молиться до потери пульса. Если бы мне было семь лет, я бы добровольно заперся под лестницей и попросил отца не выпускать меня оттуда до утра. И забылся бы в вечной эйфории чувства абсолютной беспомощности. Спаси меня, спаси меня, спаси, спаси, спаси. Через пару секунд, пока изображение вновь гаснет, я обнаруживаю, что голос мой окреп, и произносит слова вперед других. И, перекрикивая остальных, надрывно завершает молитву. Последняя нота моего голоса повисает в тишине и пульсирующей болью отдается от стен помещения. На меня уставились шестнадцать непонимающих глаз. - Простите, я просто... Кто-то первым начинает посмеиваться, а за ним неловко подхватывают остальные. Не понимаю теперь я, и только сейчас осознаю, что вскочил на ноги и отпустил руки, которые держал. - Спасибо за усердие, Тайлер, - отвечает подхвативший общую разряженную обстановку Говард. - Но ты не дал нам завершить. - Простите. Я правда повел себя... Голова слегка закружилась, и я забыл окончить предложение, начав двигать скрипучий стул, чтобы выбраться из круга. - Я неважно себя чувствую, и хочу сходить наверх... - Правильное решение, - широко улыбнулся Говард, и в голосе его сквозила убедительная просьба окончить разъяснения и либо вернуться, либо покинуть помещение. - Иногда молитва в одиночестве более полезна. - Да, ты прав, верно, да, - дисгармонично зазвучало со всех сторон, как было заведено. - Спасибо, - зачем-то повязав на шею шарф и схватив куртку, я вылетел из комнаты и бросился из подвала наверх. И только тогда, когда дверь захлопнулась за спиной, я подумал обернуться. Но не сделал этого.