what I have made inside these lines

Первая страница. Обратная сторона обложки цвета слоновой кости, абсолютно чистая, не считая неровностей края. На странице в бледно-серую клетку без полей написано аккуратно и разборчиво: “Первая неделя. Тайлер Джозеф”, буквы помещены в квадратную рамку, прочерченную по клеткам. Далее идут три страницы с примерно одинаковым содержанием: дата, имя, самочувствие, описание погоды, настроение, с кем я говорил сегодня, какие хорошие дела сделал, сколько прохожих показались мне подозрительными и другие терапевтические заметки. Из них только на третьей небольшое отличие - мелкие коричневые пятна. Если перелистнуть страницу, то становится ясно, что это проступившая с обратной стороны кровь. На четвертой тяжелой странице приклеен пластырь, практически полностью пропитан кровью. Ничего больше не изменилось, кроме отсутствия пересчета прохожих и новой пометки в разделе настроения: “сомнение”. На соседней по развороту странице обычный отчет, за исключением еще нескольких пятен. Смотрю перед собой, упираясь взглядом в почерневший и погнивший газон. Насколько невидимой может быть человеческая боль? Если бы тогда Говард его не поднял с места, мы бы так и не узнали? Он так бы и смотрел искоса, так бы и не пришел ни разу с коротким рукавом? Я не побывал бы в его квартире, а он бы не наглотался таблеток? Сколько он смог бы скрывать все это? Я правда не мог выдержать. Это до ужаса сентиментально и бесполезно, но на мои нижние веки снова выступили слезы, и я торопливо вытер их рукавом толстовки. Когда я снова поднял глаза, я обнаружил себя на подоконнике в маленькой комнате. Пожалуй, я опишу ее подробнее. Квадратной формы, как во всех старых домах. Два окна, так как комната угловая. Оба мутные, давно не открывались. Одно выходит на поржавевшую детскую площадку, газон и другие дома, другое - на гаражи. Мебели практически нет. В одном из углов стоит старый гардероб, но сейчас там практически пусто. Не думаю, что когда-то было иначе. Рядом с ним к стене прислонен запылившийся синтезатор, абсолютно точно не один раз ударенный об стену, так как не хватает клавиш, маленький экранчик разбит, и по середине корпуса пошла трещина. Он не работает. Далее два напольных цветочных горшка без растений, со старой землей, возможно, из двора. Пять пустых бутылок разного стекла и размера. Без этикеток. Пара кед с одинаково прорванной подошвой и протертой до дыр тканью. Без шнурков. Одна пара старых, но не ношенных кроссовок ярко-синего цвета. В противоположном углу на полу лежит двухместный матрас грязно-желтого цвета, давно не новый. На нем лежат две скомканные серые простыни и подушка без наволочки. Пахнет сыростью. Из мебели остался только старый телевизор кубической формы, стоящий на полу, и две табуретки, поставленных одна на другую за шкафом. Под потолком одинокая лампа на таком длинном и тонком кабеле, что любой человек легко коснется ее рукой и без усилий вырвет с мясом. Холодный пол с дешевым желтым линолеумом. Молчаливый хаос хранил следы бесшумного хозяина, не нуждавшегося в большем. Везде чувствовалась одна и та же обессилевшая рука. Конечно, сверху прошлась Дороти, смахнув кое-где пыль и расставив предметы в другом порядке, но уловить призрачное присутствие еще возможно. Я не выпускал тетрадей из рук уже четыре дня.