Мне очень жаль

Вы посоветовали мне продолжить этот дневник, видимо это действительно помогает, или вам интересно, что очень лестно, но маловероятно. 7 Мая. Сегодня Карл не придет, и мне от этого тоскливо. Я прикипела к нему за неделю карантина. Он приходил каждый день и задавал свои детские вопросы, от которых детством и не пахнет. Может, я скучаю только потому что могла говорить с ним о Мелиссе. Я так погрузилась в заботу о нем, в разговоры, в хохот, что теперь мне кажется, будто меня вытряхнули из пакета прямо на разделочную доску. Сегодня я проснулась с мыслями, что должна его вернуть любым способом. Здесь его место. На этой полке, рядом с нами. Он был здесь счастлив. — Айрин, ты знаешь, что не права. Я постараюсь напоминать об этом чаще, но, прошу тебя, не натвори дерьма, — говорит Мэтт, хватая меня за мизинец и крепко сжимая его. — Я не знаю, насколько это не верно. Он ведь счастлив с нами? Неужели я ошибаюсь? — Прекрати. Ты станешь такой, как твоя мать, и он сбежит от тебя. Он ребенок, помни об этом. Твоя задача радовать его и оберегать. Не вздумай давить, — он очень любит детей, и его голос леденеет, когда кто-то хочет испортить их. Превращается в медведицу. Да, это очень точное определение. — Но как же я? — Ты хоть представляешь, что с ним будет? Помнишь, каково это, когда единственный человек, которому ты могла доверять, с которым чувствовала, что можешь стать кем угодно, превращается в чудовище из-под кровати? Ты уже боялась его и чувствовала себя марионеткой, которую за непослушание выбросят в печь. Помнишь? Хочешь, чтобы он боялся любить тебя? Хочешь, чтоб он чувствовал себя защищенным только в воспоминаниях о тебе прежней?! — он уже кричал, но палец не отпускал, только это давало мне понять, что он старается вразумить, а не обидеть. Хотя тонкие струнки он задел. — Я ведь тоскую, Мэтт. Чувствую себя брошенной, — скулила я. — Это эгоизм. Ты мечтаешь одолеть мать, доказать ей, что она не права, а Карл — отличный инструмент, да? — Нет! — Тогда терпи! — рявкает он в ответ. Медведица меня одолела, и я, поджав хвост и поскуливая, зарылась в свою конуру-одеяло. — Любишь — отпусти, так что ли? — усмехаюсь я. — Слушай, ты просто подождешь. Если действительно любишь, то мукой для тебя это не будет. Неприятно — да, но не пытки. Ясно? Я кивнула. Вдруг я подумала об Арене, и было это как-то странно: меня будто укололи иголкой в позвоночник, я даже вздрогнула. Никаких картинок, вроде его лица или силуэта — просто вспомнила и все. Даже сама не понимаю, что именно мелькнуло в голове. Потом утренняя порция дружеского секса, который описывать не стану из соображений этики. Это то самое, почему я так зла на себя, ведь это самая настоящая измена, которую я так искренне презираю. Самое ужасное то, что в процессе меня абсолютно не волнует, что творится в моей жизни: кого люблю, кого предаю, кого мучаю. Мне хорошо, и я забываю. Мы используем друг друга без стыда. Вы ведь не чувствуете стыда, выбрасывая старую подушку? Примерно так же мы не видим в этом ничего дурного. Но воспитание, навязанное мне мамой, частенько выписывает мне затрещины за "бесчеловечность". Но она так же использует Стена из страха одиночества, Карла — из-за потребности утихомирить материнский инстинкт. Мои потребности схожи с потребностями всех, только требуют больше полотенец, вот и все. Вы говорили, что такая позиция жестока, но я вам отвечу, что мягче я не видела, и другой у меня быть не может. Не могу же я жить по правилам мира, в котором никогда не была. А выстраивать этот мир в своей голове и с самоотдачей ему поклоняться —самоубийство. Уж я-то знаю, каково это — строить песочные замки и смотреть, как легко они тают под наплывом реальности. Мне остается только использовать людей, как и они меня. Правило одно: выживай. Кто больше схватил и сожрал, тот победил, точнее, быстрее сдох. Финиш-то одинаковый. Но чтоб "играть по правилам" мне жизненно необходимо пристрелить совесть. Эта дрянь вечно выскакивает будто из-под земли и обливает меня серной кислотой, из-за чего у меня возникает противоречивость как сейчас. Соль-то не в том, чтобы игнорировать мнение большинства — нужно игнорировать себя, в первую очередь. Я не настаиваю, что чувств, вроде любви и нежной привязанности, не существует, напротив — я уверена, что таковые есть, просто у меня иное мнение об их корнях. Я так же хочу семью, друзей и прочее, но прекрасно понимаю, для чего именно мне это необходимо. Так что не думайте, что я бесчувственная, лицемерная, эгоистичная сука. Скорее, я более холодная и расчетливая в своих суждениях. И я не раз пожалела об этом. Но мне остается только дрочить и плакать. Мы с Мэттом подарили Карлу фигурку Росомахи. Мы бродили по торговому центру, убивая время до сеанса в кино, и набрели на павильон "Цитрус" — там продают комиксы, костюмы, маски и прочие радости вечных детей, конечно, эти двое сразу потащили меня туда. Я не фанат комиксов, хотя порой читаю некоторые, так что мне тоже стало интересно. В итоге все были довольны: Мэтт приобрел огромный постер с Железным Человеком, Карл не отрывался от фигурки Росомахи, а я зачем-то купила серию комиксов "Дедпул истребляет вселенную Марвел". Карл не забрал ее с собой. Сначала, мне казалось, что она не нужна ему. Мы не нужны. Все на самом деле пустое, и только я, как последняя дура, видела в этом что-то особенное. Надо мной словно посмеялись — протяжно, с задыханием и скрипучем взвизгиванием. Но это моя выдумка. Фигурка на самом деле превратилась в монетку, которую все бросают в море, чтобы вернуться. Мэтту об этом сказал Карл, а тот мне. Мэтт не будет врать, ибо знает, что это бесполезно. Вы себе представить не можете, как мне полегчало в тот момент, как опустело внутри, как стало легко, что даже слезу выбило. Возможно, я слишком сентиментальна, но это было счастье. Настоящее — без оваций и воплей. Счастье вообще громким не бывает, чтоб вы знали. 11 мая. Это понедельник, который начинается с ожидания, что чешет тебе мозги. Это значит, что сегодня к нам может заявиться великий и необъятный в своем великолепии мистер Поебать. Он, мать его, супергерой без трико и сражений. А знаете почему? Да плевал он на весь этот антураж из бесконечного простора космоса. Кто же нарек его этим титулом? Мы— его верные бедные фанаты и слушатели. Конечно, ему и на это плевать, но мы со слюной у рта искренне ему завидуем. Каждый в душе мечтал хоть разок забить на все, будь то семья, которая уже в печенках, или же работа, которая ненавистней соседа и его долбанной дрели. Мы все мечтали рвать отсюда когти, как можно дольше — туда, где тепленько, мягонько и красиво. Туда, где вас не тронут сраные проблемы. Так вот и наш герой отличался всего лишь единственной особенностью, которая его и причисляла к полубогам нашей эпохи — он мастерски на все забивал. И это не преувеличение! Он действительно рвал когти из этого города, как только ему в голову заползала мысль о том, что ему все надоело. Все остальное время, свободное от отпуска, он на него зарабатывал, не брезгуя самой грязной работой. Зовут его Хайди и, честное слово, развратней человека я не видела. Наверное, сегодня я потрачу на него весь этот "день", но надо отдать этому божку должное. Начну с того, что он самый чудной человек, хотя бы потому что считает понедельник самым великолепным днем и посещает нас с Мэттом именно в этот день. Он может пропадать неделю, месяц, но обязательно появится в начале недели. Обязательно. Мы этот день возненавидели, ибо переживаем за судьбу персонального Шивы и с трепетом ждем его пришествия. Сравнение с Шивой не случайно: как-то раз, изрядно напившись в окружении неизвестных, мы шутили о том, как им все восторгаются, и предположили, что он божество, в тот же самый миг к нам пришел образ, в котором Хайди сидит в позе лотоса и каждой своею рукой показывает "фак", при этом в руках у него сигареты, выпивка и очень веселые вещи. На вопрос "как же он умудряется все это удержать" мы отвечали просто: "он — божество". В один из понедельников, когда Мэтта не было дома, мы сидели на кухне и наблюдали за детьми из окна. Галдящая стайка цветастых хаотично носилась по площадке, каждый вел себя как настоящий балбес. Знаете, очаровательный такой, с разбитым локтем, синяком на ноге и дырой на штанах, который еще смотрит так, мол, оно все само — я никакого отношения к этому не имею. Еще и сладость попросит, нахал. Тогда он сказал мне, что в его равнодушии нет ничего хорошего — оно абсолютное. "Люди так боятся боли, что готовы отречься и от счастья. И я тоже в списке этих дураков. Посмотри на них: вон тот, в желтой майке, только что шмякнулся на землю — слабо держался, пока высоко раскачивался. Завтра или даже через час, он будет рассказывать другим, как упал и ушиб нос, но зато выше всех взлетел. А замечательней всего то, что он даже не думал о падении," — он так говорил, что мне показалось, что он хочет детей. По-моему, сейчас парни больше хотят ребенка, чем девушки. Я не могла размышлять о том, что он сказал — я смотрела на балбесов. Я лежала на диване, распластав конечности во все стороны. Прекрасно помогает отвлечься от недавнего сна и вообще от всего. Вот передо мной был потолок: трещинки, ниточки-паутинки, помрачневшая от старости белизна — ничего особенного. Но я не могла оторвать взгляда, хоть и не видела там ничего. Оказалось, что он помогает мне думать. Вроде, самая скучная, незаметная и обычная вещь, а вдруг приносит тебе умиротворение. Рановато я начала ценить покой и уют. Даже бабушка в моем возрасте не думала о доме и одеялах, как я. Хотя, некоторым кажется, что я вечно где-то пропадаю и веселюсь до синевы на губах. Не знаю, как я создаю такое впечатление. Знаете, я почему-то очень часто думаю, что я какая-то неправильная. Вроде, причин видимых нет и одергиваешь себя вечно, мол, не приписывай себе ложную индивидуальность, а чувство уже в голову зарылось и пригрелось, словно змея в теплом песке. И все. Никак его не выдворить. Но вот чего я понять не могу — кто же это запретил приписывать? Как бы там ни было, в этом бреду копались только я и потолок. Мне кажется, что вы не очень в это вникаете. И правильно делаете. Хоть мама и просила вас во всем детально разобраться. Но мы-то с вами знаем, что чужая душа —потемки, как не свети. Но знаете, если бы я не хотела к вам ходить — не ходила бы. Что это значит? Все просто: мне хочется, чтоб меня пожалели, послушали, чтоб я вдоволь напиздрилась и пошла домой с чувством, будто кому-то нужна. Оно, конечно же, лживое, но горечи в нем не больше, чем в сахарозаменителе. Из-за этого хочется дать себе по роже. Но я спасаюсь мыслью, мол, все такие, хоть и не знаю правда ли это. Хорошо, что совесть позволяет никому, кроме вас, этого не говорить. Ненавижу себя. Я не слышала звонка, и появление Хайди в комнате было неожиданным и, как всегда, громким: — Поднимайся и пошли пить. Тебя надо прополоскать и проветрить, а то уже пылью заросла. — Только пришел и сразу ультиматум мне в морду? — Не недооценивай свою мордочку, милая. Некоторые из наших считают тебя очень симпатичной. Один даже перешел на «светлую сторону» –Твоя красота спасла его зад, — встрял Мэтт. Хайди недобро глянул на него, но тут же заулыбался: — Ой, она и тебя вытащила, дорогуша. Забыл, как слизывал соль с Кевина? — Я всегда был падок на азиатов. Пока они предались воспоминаниям темного прошлого Мэтта, я собралась и успела выпить кофе. Я наблюдала за ними, аккуратно почесывая глаза. Чёртова туш. Пора бы завязывать с косметикой. Каждый раз, когда он появляется, я задумываюсь о том, как давно мы знакомы. Вроде, еще со школы, но не помню с какого класса. Иногда появляются такие знакомые, присутствие которых воспринимается как что-то обязательное. Как хвост у собаки. Только хвост этот появляется черт знает когда, и не понятно, сколько ты с ним уже существуешь. Пропадают они так же незаметно. Нет, разумеется, ты это замечаешь по началу, но потом это быстро проходит. Их послевкусие пропадает, и в памяти они сохраняются светлыми пятнами. Приятной ностальгией, как эклеры из детства. Он всегда вытаскивал нас прогуляться, думая, что моя мания затворничества плохо закончится. И плевать ему, что я веду активный образ жизни социобляди. – По старой традиции «Шоколадного Юстаса», мы обязаны прийти туда уже пьяными, — начал Хайди. —Так как мы сугубо верующие посетители и почитатели этого чудного места — наш долг ужраться. Он громко поставил на стол бутылку скотча и издал восторженный вопль, мы так же его поддержали, а я брякнула на стол стаканы. Хайди выкрикнул ободряющее и воинственное «хэй» — сигнал к старту. Пить с ним — словно участвовать в международном соревновании: так же красочно, громко и стыдно проиграть. Мэтт успел стать мастером спорта, а я пыталась доползти до серебряной медали. — Кстати, а чой та вы мне не сказали, что наша Айрин устроилась в «Юстаса»? Какого черта я узнаю такие вещи с пробковой доски этого заведения? Совсем охренели, милашки? — Ты уже успел там побывать? — спрашивает Мэтт. — Конечно. Там такой миленький поваренок. Только вот он натурал. — Гей он, — говорю я. — Врешь! —восклицает Шива. — До мозга костей, — настаиваю я, — сама видела, как он с Кевином лобзался в кладовке. — А меня отшил, поганец, — фыркнул он. — Куда ты лезешь, ты же старый, тебя не выберут, — смеется Мэтт. Мне уже ударило в голову после четвертого стакана, и я предложила выдвигаться из дома. На улице уже смеркалось, и холод опускался на нас, как синтетическое одеяло. От влажного воздуха мои волосы начали виться, и я завязала их в пучок, из-за чего морозец быстро обложил шею. Это меня малость отрезвило, и я заметила, что пахнет весной. Такой запах можно уловить не чаще, чем пару раз в году. Такие моменты порождают мимолетную идею, в которой ты становишься живым и самым настоящим. Будто ты долго спал в теплой кровати и неожиданно проснулся посреди улицы в пальто и ботинках. Вот здесь ты живее всего, что существует на свете. Из-за света гудящих фонарей мне не было видно звезд, и я подглядывала за ними сквозь пальцы. — Что ты делаешь? — спросил Мэтт. — Иди сюда — покажу. Я прихватила его за локоть в нетерпении и указала пальцем в небо: — Что видишь? — Черноту, — пожимая плечами, ответил он. Я закрыла его глаза руками и немного отвела в тень: — А так? Он немного помолчал приглядываясь, я почувствовала, как он щурится, потом широко распахивает глаза, чуть улыбаясь, и снова щурится. — Звезды, — восторженно выдыхает он. — Чем это вы заняты, негодяи? Я, между прочим, уже минут пять сам с собой говорю, — возвращается к нам Хайди. — Встань сюда, — говорю я. Он встал рядом со мной, и я прикрыла ему глаза одной рукой, как Мэтту. И вот стояли они и смотрели на звезды, а я между ними таращилась в темноту, улыбаясь. Шея затекла, и я резко опустила голову вниз —картинка тут же поплыла и запрыгала. Я откинула голову обратно, и меня встретили белые мушки на фоне черноты. Это были мои звезды: пьяные танцующие и угасающие. "Они похожи на тебя", — прошуршало в голове. Я кивнула, чтобы голова снова помутилась, и мушки не пропали, это сработало последний раз. Возможно, где-то там сейчас утро и маленький мальчик наводит порядки на своей планете. Или какая-то планета умирает под грохот автоматов захватчиков. Маленькие люди прячутся под корнями огромных деревьев, и им страшно. Никто не хочет умирать. А здесь я. Самая живая, с штормом в груди и тошнотой от скотча. — Знаете, ребят, я бы сейчас трахнул небо, — тихо говорит Хайди. Мы молча киваем, соглашаясь. Сейчас мы куски какой-то необъятной мощи. Можем все, что только можно предположить в настоящем, прошлом и будущем. Мы выше всех законов, порядков, вселенных и представлений. Если вы были живой, то поймете. Я убрала руки и пошла в бар. Они немного постояли и пошли следом. Мне не хотелось этого делать — отбирать звезды. Нам пьяным и глупым только это помогает жить. Все, чем мы набиты — мокрой дорогой под ногами, музыкой в наушниках и ненужной тоской по звездам. Но пусть лучше это неожиданно исчезнет, чем приестся и станет обыденностью. Умирать нужно молодым. Знаете, почему нас так тянет к океану и космосу? Неизведанность. Нам кажется, что там таятся чудеса, и там мы станем совсем другими. Там мы через минуту забудем, кем были, а кем казались. Там будут другие проблемы, и мы жаждем их больше всяких сокровищ. Потому что эти нам жутко надоели, и куда бы ты не бежал, там все то же. Любая красота гниет от постоянности. Это происходит от того, что мы не в силах замечать мельчайшие изменения. Такими уродились, и ничего не попишешь. Не понимаю, зачем раздувать из этого трагедию? Около двери в бар стояла толпа, и мы никак не смогли прорваться внутрь. Мне пришлось прибегнуть к своему служебному положению официантки в свой выходной и провести парней через кухню. В тупике, у служебного входа, тоже стояли люди. Они завистливо смотрели нам в спины, и Шива был очень этим доволен. На кухне все шипело, бренчало, тарахтело, жужжало, и бурлили голоса вкупе с кастрюлями. Когда бар закрывается, кухня сбавляет обороты, но окончательно здесь ничего не умолкает. Словно живое агонирующее сердце. Это помогает работать. У плиты был хозяин, который сосредоточенно жарил мясо, временами гаркая на персонал. Его зовут Коннор, ему уже около пятидесяти лет, но у него ни одной седой волосинки. Похож на байкера: два метра роста, метр в плечах и рыжеватая борода до груди. Мы прозвали его Тор из-за голоса и смеха, потому что его бас смахивает на раскаты грома. На концах бороды я заметила косички — значит Элис сегодня на смене. — Айрин! Золотце мое атлантическое, иди сюда, я тебя покормлю, — прогремел он. — Папа Коннор! — бросился с объятиями Хайди. — Ах, ты паршивец, пришел воровать мою еду? — насмешливо-грозно отозвался Тор. — Не больше тебя, — выскочил из-за спины Хайди Мэтт. Они вдвоем еле могли его обнять, пока его огромные лапы сжимали их до хруста ребер. — Эй, замаринуйте рыбу и мясо! — приказал он. — Я замариную! — отозвался Дон из кладовой. Из-за Коннора кухня казалась совсем маленькой, а мы сами и того меньше. Мы вышли на улицу покурить и проветрить беднягу. Он тут же разогнал народ, на удивление, вежливо. — А что за аншлаг? — поинтересовался Шива. — Вообще-то, — встряла я, — «Шоколадный Юстас» теперь очень популярное местечко, чтоб ты знал. Сюда стекаются все, кому не лень. — Развели здесь богему, — усмехнулся он. Отчасти, это правда. Раньше здесь было спокойно и мирно, в какой-то степени, но потом фрики стали трендом и модным течением. А так как их здесь было, как говорится, лопатой греби, то Коннор поимел не плохую прибыль. Хоть его это мало заботило. Он был из разряда тех людей, которые обогреют всех, до кого доберутся и кому это нужно. Вы не поверите, но он даже зарплату платил одинаковую официанткам и поварам, уборщице меньше, и только потому что она отказалась. Коннор выглядел уставшим и счастливым, он любил работать, и вся эта суета приносила ему спокойствие. Он нашел свое место в жизни и был этим доволен. Я ему завидую. На кухне происходило что-то странное, и мы поспешили внутрь. Возле низких холодильников буянила Элис, размахивая руками: — С каких это пор к нам приходят такие бараны? Почему этот урод ущипнул меня за задницу, а я должна ему улыбаться? — У тебя просто попа привлекательная, — пытался ее успокоить Дон. — Слышь, мишка коала, ты шлагбаум-то чувствуй. Я те твои баобабы-то отрежу, — рычала она в ответ. — Милая, не забирай у парня последнюю надежду, — отозвался Тор. — Что у тебя? — Там компашка борзых на «волнорезе». Притащили с собой какого-то парнишку, видно, что зашуганного, и давай его подстегивать, мол, слабо тебе, девственник, ущипнуть ее за зад. Я молчу, расставляю себе тарелки. А он на меня смотрит так жалобно, аж печень щемит. И этот их главный воблосос ущипнул меня. Мол, смотри как надо. Не, ну не уебан разве? Воспитывают уродов, а потом, суки, жалуются: молодежь нынче слишком борзая. — А ты что? — понимая, что гвоздь инцидента остался на десерт, спросил Коннор. — Да, ткнула его мордой в селедку и все, — раздосадовано ответила Элис, жалея, что не сделала большего. Коннор и остальные рассмеялись, а она, надув губы, отвернулась и заметила меня. Я махнула ладошкой. — Ну, наконец-то, хоть кто-то меня поймет! — Он мерзавец, — обняла ее я, — пошли стырим йогурт. — Вишневый кончился пару минут назад, но я припрятала черешневый. — Моя прекрасная мегера! — воскликнул Хайди. — Обнимемся? — Пошел к черту, пенелопа доморощенная. — Ну, за что же она так? — Я тебе говорил: ты старый — тебя не выберут, — ответил Мэтт и окрикнул меня: — Мы будем в углу! Я махнула рукой, шагая в укромное место для всего персонала — кладовую. Здесь мы все отдыхаем, подъедая продукты. Коннор тоже не дурак передохнуть, все знают о его секрете за искусственной тыквой, на самой верхней полке. Черт знает, где он смог раздобыть Хеннеси, но мы иногда разделяли его антидепрессант с Элис. Он это знал, но ничего не говорил, потому что это испортило бы иллюзию таинства. И потому что ему не жалко. — За Коннора, хороший он мужик. Компай! — Компай! Но мне кажется, что если бы он сейчас зашел, то мы бы обязательно огребли. Я вернулась к ребятам уже на ватных ногах. Ничего веселого я особо не помню, кроме того, как Мэтт подговорил того самого парнишку дать в морду тому «воблососу». Ничего путного из этого, разумеется, не вышло: мальчишка огреб вдвое больше. Но наш Шива оказался стражем справедливости и повел за собой музыкантов на праведное возмездие. Через минут двадцать громкого вошканья, которое задумывалось дракой, гнусные задиры были выдворены вон папой Коннором. Нам же принесли выпивку за счет заведения. Я помню, что много хохотала, махала руками и подпевала музыкантам, которые перепевали известные песни. Потом репертуар сменился на ирландский, и мы с Элис пытались танцевать под указку Коннора. Домой меня приволок Мэтт. Хайди куда-то пропал. И, по-моему, я выучила песню «Пей сидр Лау». 13 Мая. "Счастья не существует. Боли тоже нет" — с такой мыслью я проснулась. Что бы это значило? С одной стороны, все понятно, а с другой — как бы это себе объяснить? Бывает так, что пришла тебе в голову мысль, а как бы ее расшифровать — не знаешь. И забыть ее нельзя: интересно же, и объяснение крутится, но не можешь поймать его за хвост, словно догонялки с кометой. — Пожалуйста, пожалей меня. Мне сейчас не до нигилизма, — пробулькал Мэтт, заворачиваясь в одеяло. Больше мне не у кого было спросить, хотя я знала, что бесполезно, ведь пока он не проснется — мудрец из него никакой. Время было около двух часов пополудни. Я открыла глаза и тут же поняла, что больше не засну, а вставать категорически не хотелось. От скуки в голову лезло все подряд. Вчера я была на работе, и в бар зашел Арен. Он провел со мной весь день, развлекая разговорами. Удивительно, но он только разговаривал, без попыток обнять или поцеловать. Мы вели себя как хорошие знакомые. Он даже пригласил меня в кино, но я отказалась. Его перемена породила во мне доверие, я подумала, что стоит ему все сказать. Я захотела ему сказать. — Слушай, спасибо за все. Приятно, когда парень может быть тебе приятелем, а не только "парнем". Но пока все не вернулось в прежнее русло, я тебе кое-что скажу, — я примолкла, набираясь отваги. - Я тебе изменяла. Хотела расстаться и ничего не говорить, но так ведь не делают, — разумеется, я не рассчитывала на какое-то "цивилизованное" расставание. Я прекрасно понимаю, что поступила, мягко говоря, по-скотски. Мне стыдно, в разумной мере. Прощения вымаливать я не собиралась, не собиралась врать, что это было единожды и случайно. Как вообще такое может произойти случайно? — Что, прости? — я оступилась. Нельзя было, доверять этому чертовому органу, который бьется. Сотню раз себе говорила, что эмоции — плохой поводырь в плане людей. Но никто не лишен надежды на лучшее, и мало кто может ей противиться. Лицо его изменилось, чего не происходило за все время нашего знакомства. Словно по кусочкам его улыбка испарилась, и губы сложились в ровную линию. Мне подумалось, что это и есть его подлинная сущность, но это бред. Я просто вывела его из себя, и он на мгновение разозлился. С чего я вообще взяла, что он поймет это? С какой стати ему не злиться и не орать на меня, как он делал это на тот момент. Но больше всего меня поразила его реплика: — Я думал, что стоит начать все заново, не давить на тебя. Ведь у тебя и так нервишки шалят. Закрывал глаза на то, что ты меня отшиваешь. А ты в это время кувыркалась с другими? — С другим, — поправила я. — Что? — возмутился он. — С одним. Не выставляй меня шлюхой. Поступок, разумеется, некрасивый, но уж точно не катастрофическое предательство, — видимо, я получила по заслугам, но это не значило, что мне не обидно и я не ужалю его в ответ. Это его разозлило еще больше. Ну, и не удивительно. Я бы себе за такую выходку вообще по роже съездила, а Арен держался молодцом: орал и пинал временами коробки. Сначала я хотела кусаться и орать в ответ, но мне это быстро наскучило. Весь его гнев казался напускным. Будто узнал, что так нужно делать, когда тебя предают, из мелодрам, которые любила моя бабушка. Я не верила, что это его реакция, даже сейчас уверена, что он не понимал, что именно чувствует, и решил сделать такой вид, который видел частенько по ТВ. Жаль ли мне его? Ни капли: он оказался еще большей сволочью, чем я предполагала в самом начале. Он знал, что у меня проблемы с психикой, в том числе и боязнь противоположного пола. И знаете, что этот говнюк решил сделать? Стать моим спасителем: напастись терпением и трахнуть мое высочество, тем самым освободить из уз страха. Сказочно, не правда ли? Ему и интересно было, насколько я, так сказать, фригидная. Чисто научный интерес. Представляете, я — подопытная крыска, а суть эксперимента в том, чтобы узнать, насколько Арен рыцарь и добрая душа. Вот это я понимаю заниженная самооценка и куча амбиций, а планы-то какие! А вы говорите у меня проблемы. Смешно. Знаете, все смеются над фриками, все хотят ими стать, все хотят им помочь. Но, по-моему, это "всем" нужна помощь. Серьезно. Попробую объяснить: недавно мы разговорились с Мэттом по душам и искали средство от этой моей фобии. С ним-то все гладко — никаких дурных ассоциаций, бросков в прошлое и прочее, но с другими все иначе: в какой-то момент мне становится тошно и мерзко, словно я сама мисс целомудрие. Дело может дойти до истерики, и в итоге парни разбираются с эрекцией вручную и проклинают меня, а я развлекаюсь с Мэттом, которому не в тягость мой недуг. Но так как быть вместе вечно мы не можем, нужно от этого избавляться, верно? А вот и неверно это нихрена! Если я не могу заниматься сексом, то может и не стоит? Почему я не могу завязать с этим копошением в кровати? Что такого страшного, если я не трахаюсь как кролик? Я не обязана этого делать, ведь нет у нас такого закона — ебись, иначе три года условно. Но как только я обсудила этот вопрос с матерью — она меня обсмеяла. Элис поступила так же. Мол, я посмотрю на тебя, монашка новоиспеченная. Но я не делаю это не из-за моральных или религиозных убеждений — мне просто это не нужно. Это не дурь, никакой не поиск себя или что-то подобное. Все гораздо проще: мне это не нужно. Вот почему это так сложно понять? Мы же понимаем человека, который не любит капусту, например. Никто не смеется над ним и не издевается, всем попросту плевать, мол, не любишь — не люби себе, только тихо. Но тут совсем другое, да? Все же любят трахаться, целоваться и жмакать друг друга по углам. Да и как можно это не любить — всем же нравится. "Так что, милочка, заткнитесь, ловите мужика и бегом в койку. Нехер тут выебываться", — вот это я слышу, грубо говоря. Но с каких пор это стало так популярно? И откуда взяться морали, которую все так усердно ищут? Зачем мы придаем этому такое значение, если в наших глазах это давно обесценилось? Я не жалуюсь. Сама виновата — надо было молчать в тряпочку, и не обнаружилась бы эта чушь. С Ареном та же история: был хороший парень, а при первой же неприятности обернулся мразью. Я рассказала это Мэтту, и мы посмеялись. Да, мы смеемся над людьми, не исключая самих себя. Они смешные, в горьком смысле, но горевать по ним — пустое занятие, ведь ты ничего не изменишь. Люди вечны в своем повторении и беспамятстве. Хорошо, что Мэтт у меня еще есть, а то совсем свихнуться можно было бы. Есть одна примечательная деталь: мы любим друг друга. Точнее, он любит, а я в этом нуждаюсь. Но сказать не можем, потому что это все испортит. Мы разбежимся и будем сидеть по одному черт знает где. Вся эта любовная мура всегда проходит, но если не подавать виду, что человек тебе чрезвычайно дорог, то вы будете счастливы довольно долго. Мы это уяснили совершенно случайно. К нам зашла Сюзи, девушка Элис, мы пили кофе и болтали. Ей было грустно и некуда идти, и она заскочила к нам — мы не против гостей. Потом оказалось, что Элис бросила ее дома и укатила в какой-то клуб в другом городе. Я знала о ее многочисленных изменах, но не вмешивалась, ибо Сюзи это тоже было известно. Меня удивляло поведение их обоих, и я спросила у Сюзи, почему она не бросит ее. — Мне не нужно, чтобы она любила меня и была верна мне до гроба. Я просто люблю ее и не требую ничего в ответ. Если она тоже полюбит меня — я буду рада, но я не в силах на это повлиять. А что касается измен, то ей от этого очень плохо. Она возвращается домой, спит, а по утрам плачет, закрывшись в ванной. Она очень хочет покончить с этим, но ничего не может поделать. Я успокаиваю ее. Она говорит, что без меня давно бы покончила с собой. Я нужна ей, и я рядом с ней — что еще мне нужно? Думайте, что хотите, и говорите то же самое, но мне плевать. Мне так комфортно, как и ей, — вот что она сказала. И мы задумались, зачем нам нужны ответные признания? Неужели от этого мы будем любить сильнее? Чего мы хотим — любить или быть любимыми? Вот Сюзи хочет любить, а Элис — быть любимой, и, на мой взгляд, у них все прекрасно. Обе получают, что хотят и немного страданий в придачу — вполне славная жизнь. Я не могу понять, откуда взялись эти устои: не изменяй, люби в ответ, строй из себя черт знает что. Зачем они нужны? Неужели это сделает нас счастливыми? В таком случае я ненавижу счастливых людей. Счастливые люди ужасны. Они похожи на маленьких детей, играющих во взрослых. Их суждения наполнены верой в розовые облака, по которым можно ходить, не проваливаясь. Но таких облаков не существует. Именно поэтому самыми счастливыми обычно бывают дебилы. Они давят на собеседника своей "точкой зрения", основанной на вычитанных в детских книжках с картинками тезисах, вроде "деньги — не главное", "дети — счастье", "любовь нельзя купить", "каждый найдет свою половинку". Они не способны понять устройства окружающего мира, дебильность не позволяет им прозреть. Так что спорить со счастливым человеком это все равно, что просить собаку поговорить с тобой на человеческом языке. Их наивный пафос, построенный на попытке казаться вежливыми и утонченными, может вызвать только горестный вздох. Мудрый человек не станет переубеждать счастливого дебила. Он позволит ему жить, не пользуясь мозгом, и дальше, чтобы тот ошибался чаще и откинулся, не перестав быть счастливым. Таких людей, к сожалению, очень много. Вообще, природа изначально делает нас пустышками, чтобы постепенно отсеивать прозревающих. А все остальные быстро вырождаются. Ведь они не умеют противостоять настоящему концентрированному Злу, из которого и состоит мироздание. Они предпочитают его не видеть. Все ценное, чем поныне пользуется человек, создали другие — неудовлетворенные, обиженные, несчастные. А дебилы пользуются всем этим, прожигая жизнь и загаживая воздух своей восторженностью. Они без удержу сношаются, производя на свет новые порции дегенератов. Они придумывают праздники, чтобы отвлекаться иногда от своей тупой, никому не нужной работы, и выбрасывать в атмосферу тучи не переваренной радости. А еще они придумали слово «счастье». Понятие само по себе безобидное, но оно описывает то, чего не существует. Счастье — когда все идеально, но… так не бывает. Природа не любит оков симметричности, она любит хаос. Ведь даже планеты не бывают идеально круглыми. А что такое хаос? Это гангрена. Он воняет и вечно гниет. Можно брызгать освежителем, закрывать глаза, отключать мозг. Вот тогда ты и становишься счастливым. Но мудрые люди так не поступают. Однако самое страшное — когда счастливые люди обретают власть над другими. Ослабленные дебильностью, они торопятся всех вокруг себя тоже сделать счастливыми. Всем, кто им подчинен, они пытаются заткнуть нос и отключить мозг. Счастливые люди у власти нажимают на спусковой крючок пистолета и смеются, слыша грохот выстрелов. Они не понимают, что это оружие и оно убивает. Ведь для счастливых людей все вокруг может источать только добро и цветочный одеколон. Я ненавижу счастливых людей, хоть отчасти и самая и такая же. Их понятие "добро" слишком скудное и размытое. Да, у них и со злом так же, потому что они его и придумали. От того и правосудие кривое. Они сами создали этот мир, на который жалуются и от которого прячутся за оптимизмом. 27 Мая. Хайди решил задержаться у нас и пришел несколько дней назад. На самом деле его выгнал дружок, возмущенный идеей провести в своем доме оргию. У Шивы свой взгляд на романтику, который некоторые не в силах принять. Забавная картина. Мы с Мэттом лежали на диване и собирались пойти в душ, но лень заставляла нас лежать на месте и мурлыкать в объятиях друг друга. Мы порой позволяем себе нежность. — У тебя ноги красивые. Грудь вот маловата, но ноги — замечательные, — сказал он. — Ну, хоть что-то. Хотя у меня комплекс из-за роста. — Роста? А что у тебя с ним? — удивился он. — Метр семьдесят пять — немаленькая, знаешь ли, — буркнула я, пряча ногу под одеяло. Мэтт сдернул его и притянул мою щиколотку, разглядывая и замеряя. — А, по-моему, хорошая нога. Длинная, красивая, тонкая нога. Кожа бледновата, но в целом, все нормально, — просто сказал он. Знаете, это было похоже на то, как оценивают рыбу перед покупкой. — Я даже тебя повыше, — от обиды соврала я. — А вот это уже наглая и обидная ложь, барышня. Тут в комнату зашел Хайди, что-то напевая, и грохнулся рядом с нами. Если бы я не успела убрать голову то, он сел бы точно мне на лицо. Настроение у него было приподнятое, а майка в пятнах. От него пахло средством для мытья посуды, водой и луком. Шива умел расплачиваться за гостеприимство. — Чем это мы заняты? — противненько пролепетал он. Гейский акцент ему не идет — смотрится придурковато. — А я вот лежу и думаю: сделать ему минет или не стоит. Оба ошалело посмотрели на меня, я почувствовала, как Мэтт нахмурил брови. Хайди громко расхохотался: — Лол. Ну, удачи вам, — и быстренько смылся, хихикая. Я снова повернулась к Мэтту, стараясь сделать вид, что ничего особенного не сказала. Ведь так оно и есть. Но он слишком серьезно относится к моим глупостям, что либо раздражает, либо веселит. — Не надо, — я опешила и одновременно обиделась. На что именно не знаю, потому обида прошла быстро. — Не буду, — просто хохотнула я в ответ. Мне в голову закралась мысль, что такой, как Шива, в шутку бы на этом настаивал, но потом это обернулось бы серьезностью. А такой, как Арен, решил бы, что я уже согласна на кровать. Мне сказочно повезло, что он принял это всерьез. А то, что он отказался с такой хмурой миной — бальзам на душу. Мне плевать, как он относится к оральному сексу: считает это нормой или унижением, главное — он знает, что это для меня, и учитывает это. Я из тех кому хочется быть любимым, ибо я не умею любить. Сложно, наверное, такое представить, но я действительно не понимаю, как это делается. Как понять, что я люблю? Возможно, я ошибаюсь и уже кого-то люблю, но я не осознаю этого и не могу утверждать ни того, ни другого. Но выбрать что-то стоит, и я склоняюсь к неумению. Я помню, как раньше прыгала-скакала в поисках своего, который не посмотрел бы косо, не улыбнулся бы пусто и обнял бы, даже если я в мокром пальто. Я хотела, чтобы он ничего не просил, и ему было бы достаточно меня. Всей меня: с улыбками, слезами и прочим дерьмом, которое складывается в очень неплохой мирок. Я так мечтала, что буду собой и что меня защитят. Я верила, что не так плоха, как многим кажется, верила, что меня можно полюбить. Просто так. За красивые глаза. Но когда мечта так просто падает тебе под нос на блюде с золотой каемкой, невольно задаешься вопросом: "За какие заслуги?". Я так долго выслуживала любовь, что теперь любая ласка кажется мне ложью. Думаю, что я никогда не видела себя человеком. Только надеялась, что смогу им стать. Помочь мне в этом могла только признательность кого-либо. Так я думала. Да хер там плавал — я и сейчас такого же мнения! Шива правильно все сказал: боюсь боли до такой степени, что готова отречься от счастья. Ведь если его не будет — нечего будет терять. Нечему будет уходить. Я просто трусливая девочка, которая строит из себя хладнокровную суку. Мне стыдно и завидно, но меняться я не буду — не умею. Не хочу рисковать.