Мне очень жаль

3 Июня. Я все больше привыкаю вести записи и все больше склоняюсь к тому, что это бредовая затея. Потому что становлюсь откровенней. Пугает мысль о том, что кто-то может узнать меня. Больше всего я страшусь, что это может попасть в руки матери. Хоть, я и не особо скрываюсь от нее, ибо она ничего не замечает, но ведь такое откровение можно разложить по полкам. Думаю, если такое произойдет — я больше не появлюсь на пороге ее дома. Я начинаю понимать, от куда появился такой страх перед ней: это как с богом, все его боятся, все хотят его любви и признания. Он самый правый, придумал законы, чтобы мы жили в мире. Он поставил нам идеалы и рамки, устроил систему, с ней жить проще: ясно, что можно делать, а чего делать не стоит. Мы знаем, как муторно самостоятельно отличить добро от зла. Если таковые имеются. И вот мать (бог, грубо говоря), я стараюсь выбить ее признание, следуя правилам ее мировоззрения, при этом меня правила немного не устраивают, но мне нужна ее любовь, которую так просто не получишь. "Ты должна учиться" — стараюсь, плохо выходит, но я упрямо иду к отличным отметкам. "Приличие" — везде на "вы", везде "спасибо", везде "свое мнение подальше". "Послушание" — беспрекословное повиновение, как на войне. И что в итоге? Один неверный шаг — двери в мечту захлопнулись навсегда. Все. Никакого второго шанса. Никакой амнистии. Никакого условно-досрочного. И осталась я со своими привычками на обочине. Не зная, что делать, куда идти и куда девать эти самые привычки. Моя "личность", которая по кирпичику выстраивалась годами, теперь была бесполезна, ибо даже мне она не нравилась. Она была нужна мне только для того, чтобы получить одобрение матери. Но мамы рядом нет и не будет, так что же мне делать? Вот тут-то я и задумалась о том, что все мы — чьи-то вещи и кому-то принадлежим. Жестоко? Не думаю. Это просто человеческая природа, даже менее — просто мой взгляд на нее. Мне предстояло выстраивать все заново. Крушить старый дом, вывозить мусор и возводить все по новой. Можете себе представить? Но для меня остается загадкой, почему я так стремилась достичь ее признания? Со временем, я поняла, что не могу жить самостоятельно, нужен человек, под которого я буду подстраиваться, потому что мне необходимо знать, что меня любят. От чего куча проблем и страданий. Но и доверять я никому не могу. Единственный, с кем я могу быть откровенна — этот дневник. Отвратительно все это. К бабушке я привыкла быстро, и это не составило большого труда: требований было мало, да и невыполнимыми их не назовешь. Но вот после ее смерти мир превратился в сущий кошмар. Мои "обличия" менялись с ужасающей скоростью, и я стала забывать, где примерять определенный "наряд". Я чувствовала себя студентом, который только окончил университет и теперь не знает куда идти. Меня так же пугало будущее, и в голову лезли самые трагические развития событий. Бабушка, видимо, подозревала такой расклад и попросила Коннора присмотреть за мной. Он никогда не говорил, что их связывало. Он принял меня на работу и довольно долго возился со мной, потому что я ничего не знала о работе и обучалась плохо. Но две недели его терпения таки дали результат — я свыклась и поняла какой надо быть. Здесь моя "актерская" натура нашла пристанище и целое море образов. Их можно было воплощать, когда хочешь, сколько хочешь и нисколечко не обнажится, ведь толпа течет и не запоминает, кого встретила, как и я, собственно. Это не лицемерие — я говорю людям то, что думаю, но для каждого по своему. Я просто частично все украшаю. Проблема моя в том, что мне нельзя вести себя, так сказать, по-настоящему — меня увидят, откроюсь. А таким доверием я не могу разбрасываться. Вот именно поэтому меня всегда смешила фраза "будь собой". Мне всегда хотелось спросить: "Даже если я последняя бесхребетная мразь, которая хочет послать тебя нахуй?" Странная штука получается: людей не люблю, но завишу от них. Интересно, знает ли Мэтт об этом? Думаю, что знает. И смотрите-ка, еще не ушел, хлопнув дверью. Неужели его привязанность так велика, что он может терпеть такое? Я возненавижу его, если он испытывает ко мне жалость. Как-то раз я рассказала о себе одному человеку, имя уже не помню, он сказал, что ему жаль меня. А потом собирался трахнуть. Забавно все устроено: он выслушал меня, с задумчивой миной, потом ляпнул какую-то сопливую чушь, не понимая что это значило для меня, а затем и в кровать потащил, думая, что его "трогательное внимание" задело меня до глубины души, и в этом приливе сантиментов я раздвину ножки. Конечно, я ему не дала. И решила, что больше никогда не повторю этот трюк. Знаете, все эти фразочки "расскажи и легче станет", "не держи все в себе", "поделись своей ношей" — полное дерьмо. Легче не станет, проблема не исчезнет, мудрых советов никто не даст, а о помощи и мечтать не стоит. Ты будешь так же думать один, плакать один, решать один и прочее. Просто больше народу узнает о тебе и твоей жизни — больше почвы для сплетен, пусть и не громких. Это мой защитный механизм. Как раковина у рака-отшельника. Мэтту я почти доверяю, и это большая ошибка, но меня охватил азарт. Не сомневаюсь, что он уйдет, но, черт подери, мне хочется проверить, сколько он продержится. Мне любопытно, на сколько сильна его вера в хорошее? Он ведь верит в любовь, даже я начинаю верить, что он ее проявляет ко мне. Сможет ли он выехать на одной только вере и любви? Достаточно ли ему того же, что и Сюзи? Я буду очень рада, если да. Ну, а если нет, то я сама расставила себе сети. И мое поражение, точнее полное уничтожение, будет очень смешным и печальным. Вы любите трагикомедии, мисс Харис? 7 Июня. Вот смотришь ты фильм ужасов и отлично знаешь, что сейчас из-за спины/угла появится неведомая ебола, и ты к этому готовишься: держишь себя в руках, контролируешь каждую мышцу, нерв, связку, что аж пар из ушей валит, но как только это самое "чудо" выскакивает — ты взвизгиваешь, вздрагиваешь, а сердце подскакивает к горлу и колит желудок. Хотя, ты прекрасно знал, как выглядит ебола и чем она страшна. В такую историю попала и я. Все давно кончилось, но нутро еще трепещет. Смешно сейчас читать последнюю запись и вспоминать ту уверенность, что это произойдет не так скоро. Господи, это похоже на кризис среднего возраста: смотришь на себя в прошлом, умиляешься уверенности в том, что можешь выебать весь мир, а потом понимаешь, что растратил все силы и время в пустую, думая, что это состояние вечно и нерушимо. А сейчас у тебя "жестокая" реальность, в которой ты подрочишь в ванной и пойдешь в кроватку, где расплачешься от досады. Все, что есть. Все, что хотелось бы обменять на секундочку, того "нерушимого и вечного". Слезы очень помогают. Я где-то слышала, что после того, как порыдаешь, выделяется гормон, который делает нервные клетки более стрессоустойчевыми. Или вроде того. Приходит состояние "не так плохо, когда хуево". Лежу я одна на своем диване среди четырех одеял, пятнадцати подушек, в захламленной квартире, не включая свет второй день, и понимаю, что все катится в тартарары именно в этот момент мимо меня, и ничего не делаю. Мне хорошо. Я проплакалась. Буквально пару дней назад я плескалась в его внимании и думала, что это вечно. Не то, что он будет рядом со мной всегда, нет. Вечность момента. Не знаю, как объяснить. Вот снова я нырну в зыбучие пески памяти, которые для меня реальней всего, чтобы высыпать вам это. Черт знает зачем. Хотя, постойте, я делаю это, чтобы вы знали. Хочу поделиться, потому что чувствую себя одинокой. Мы сидели в ванной друг напротив друга и говорили о мелочах, обнажаясь во всех смыслах. Он делал серьезное лицо, а я хихикала, ибо на голове у него был комок пены, про который он забыл. Мэтт зачем-то держал меня за ногу, массажируя мои пальцы. Ему всегда необходимо занять чем-то руки при разговоре. На фоне играла слишком бодрая и веселая песня. Одна и та же. Возможно, поэтому мне примерещилась вечность. — Знаешь, а ты та еще мразь. — Знаю, — самодовольно кивнула я. — Вот ты этим самым ртом хотела мне отсосать, а когда-то говорила им Арену, что он тебе дорог, — он был серьезен и прожигал меня взглядом. Я не отворачивалась и была непробиваемо спокойна. — Грустно, правда? — Это отвратительно. — Милочка, твой рот не чище моего, — я приподняла его подбородок ногой, так чтобы он смотрел на меня сверху. — Вот этими губками, — я провела большим пальцем по нижней губе, — ты врал, какой-то дуре о любви, пока трахал ее у мусоропровода в подъезде ее дома. Другой ногой я поглаживала его пах и мысленно насмехалась над тем, как он мило поскуливает. — Потом этим же ртом ты солгал, что пошел за сигаретами и скоро вернешься. Ты пришел ко мне и сыпал поцелуи на мое тело, как конфетки на распродаже. Потом же ты снова ей лгал, мол, был пьян в говно и вообще ничего не помнишь. Ты омерзительнее меня, солнышко. Знаешь, почему? Ты этого стыдишься, прячешь от себя, избавляешься, словно от мусора, чтобы не видеть в зеркале мразь и не гневаться на самого себя. — А вот это обидно, — почти задыхаясь, сказал он. — Это правда, она просто упряма. Так что твое высказывание я приму как комплимент, — я улыбнулась и убрала ногу. Я упивалась его взглядом, в котором смешалась обида, стыд и похоть. Мэтт, разумеется, уже набрасывал очерки планов мести, скрывая все эмоции. Но тут уж как говорится: "наеби прохожего, на себя похожего". Но что-то внутри трепыхалось, и непонятное волнение душило меня, паника размеренно стучала по голове. Мне неожиданно стало страшно, будто в этот момент мы играли в русскую рулетку, и настал его ход. Со мной творилось черт знает что. — Что с тобой? — он похлопал меня по щеке и оставил руку. Я же хотела наброситься на него и защитить от несуществующей, кроме как в моем воображении, опасности. — Айрин, все нормально. Ничего нет, — так он сказал, глядя на потресканный кафель. Ему было так же страшно, я чувствовала, он не хотел смотреть на меня. Я вселяла в него ужас. Теперь я понимаю, что это было: я чуяла приближение конца, как кошка, которая уходит умирать в угол. Мэтт был на пределе, находясь каждый день в страхе, что я вскрою вены, сидя в ванной. Или разобью треклятые зеркала, в которых меня изводит эта чертова девка. Я не имела права оставлять его подле себя, как бы этого не хотела. И вот погас свет — отключили электричество. Я не могу передать тот ужас, что охватил меня. Страх скомкал все органы ежовой рукавицей, мне было по-настоящему больно всего мгновение, но растянулось оно надолго. Я закричала и пыталась оттолкнуть Мэтта, который хотел обнять меня. Но мне он мерещился мертвым. Его прикосновение волной ужаса и отвращения прокатывались по коже. Вы когда-нибудь принимали ванну с трупом? Мне вот довелось на прошлой неделе. Свет неожиданно включился, и я увидела его ошарашенный взгляд. Мэтт крепко держал мои руки. — Господи, что за хуйня с тобой творится? — Я не знаю. — Ты уже совсем свихнулась, ты в курсе? Айрин, черт подери, это не шутки! — он тряс меня и кричал, а я и не знала, что сказать. Единственное, что я хорошо понимала — то, что он должен уйти. Как можно скорее и как можно дальше. Больше никаких сюрпризов не будет. Но ведь плохих прощаний не должно быть, верно? Я взяла себя в руки и обняла его так крепко, как только могла: — Давай сегодня все будет хорошо? — попросила я. Мэтт тяжело выдохнул и измученно улыбнулся, обнимая в ответ. Его что-то жрало изнутри, и мне нельзя было знать это. Но я случайно заметила и тут же выбросила из головы. Я не помню времени и погоды за окном. Не помню, что мы делали. Все было хорошо, как я просила. А на следующий день он ушел. С ним пришла милая девица, не помню имени. У нее персиковая кожа, румянец и большие серьги в форме цветов. А я стояла с мизерным кулончиком на тонкой цепочке. Ее серьги были больше этого жалкого сердечка под моей кофтой. Вот тогда я все поняла. Меня как кипятком ошпарило. Я не хотела смотреть на него и на то, как он пакует чемоданы. Мне оставалось лечь на диван и таращиться в потолок, подавляя все, что могло вылезти наружу. На этот миг я превратилась в мертвеца, чтобы не задерживать его. Мэтт не из моего мира, как и Арен, им нечего делать рядом со мной. Я не хочу никого видеть рядом с собой, им нет места подле меня. Пусть бегут и наслаждаются снегопадом, держа в руке чью-то ладонь. Ведь это так здорово, что мне никогда не понять. Я стала божком. Шива бы понял меня. Не было времени распускать сопли и, встряхнувшись, я пошла закрыть за ним дверь. Мэтт сидел на стуле, зашнуровывая кеды, чего прежде он не делал. Ему было тяжело, я же старалась делать вид, что совсем сошла с ума и не черта не понимаю. Ему должно было стать проще. Я положила руку ему на плечо, он посмотрел на меня, и я улыбнулась как можно естественнее: — Не забывай, — враньем надо прощаться, чтобы больше не было между вами правды. Он крепко обнял меня, утыкаясь лицом в мой живот. Мэтт плакал, у меня защемило в груди, но мне нельзя было подавать вид. Я дернула его за куртку, чтобы он поднялся, и легонько толкнула в бок, чтобы шел к двери. Когда он стоял за порогом, я потянулась и легонько поцеловала его в щеку. Не посмотрев, захлопнула дверь. На меня угрюмо смотрела квартира. Пыльная, заставленная, нежилая. Не было времени грустить и впадать в отчаянье, я должна была отвлечься. В железной коробке, где я храню все самое псевдоценное, меня ждала сигаретка волшебного содержания. Какая-то травка, которую выращивает старик на своей даче. Пенсия — достаток не большой, а он любит радовать жену походами в театр. Я слышала, что эти старички тоже не прочь расслабиться. И вот, когда жажда прошла, и по телу разлилось нежное тепло, перетекающее в жар и обратно, мое тело полегчало, в такие моменты кажется, что гравитация идет нахер. Моментально забывается все горе и я, конечно, забыла про Мэтта, про кулончик, про мать и Мелиссу. Для меня уже ничего не существовало, кроме желания бежать черт-те куда и непонятно зачем. Но каждая секунда промедления приближала меня к чему-то более ужасному, чем смерть. Это была пытка. Очухалась я перед клубом "Стрекоза". "В нем полно шлюх, всех полов и расцветок" — это первое, что пришло мне в отрезвленную голову. Места я такие не люблю, и неудивительно, что ноги желали нести меня домой, но такого я допустить не могла. Я свернула в тупик, где меня встретил Шива с улыбкой до ушей. Он сказал, что редко видел меня в подобных местах в последнее время, и мы затянулись моим добром на брудершафт. В ответ он радушно поделился какой-то мерзостью, в ней было не меньше сорока градусов. — Господи, он поступил как мразь, — высказался Хайди, узнав о моем "горе" — Мы все прекрасно знаем что нет, Шива. - — Да с какой стати? — Нехер ему ошиваться возле меня. Ему нужна нормальная баба и ванильный досуг. — Откуда ты знаешь? — Иди нахуй со своей мудростью! — гаркнула я. — Мы с тобой прекрасно знаем, что я говорю правду. Нет для нас никакой любви, нет никакого самопожертвования и розовых подвигов. Наша реальность — бесконечная грязь, комплексы, беготня от самих себя, зловонный труп надежды и ничего после смерти. Все наше бытие несущественно, его нет и быть не должно. — Согласен, — отпивая из бутылки, буркнул он. — Но ты так говоришь, будто он другой расы, что ли. И звучит это как расизм. — Да это, блять, и есть расизм! — воскликнула я, шатаясь. — Тогда, пошли в грязь и разврат! И мы пошли. Я ни черта не помню кроме нескольких пробуждений, которые заставали меня в самых неожиданных местах. Например, я очнулась на унитазе, и отчаянье захлестнуло меня до слез, а опьянение — до рвоты. И вот представьте себе: я стою на одном колене, избавляясь от содержимого желудка, рыдаю от резкого осознания собственного ничтожества и одиночества, почти не понимаю, где нахожусь и какого черта кто-то трахается в соседней кабинке, а в другой какая-то сопливая школьница ругается со своим парнем. Я вдруг увидела все со стороны: три кабинки открыты, в первой сидит девочка лет пятнадцати и усердно доказывает своему ебарю, что он мудак; во второй сижу я, пытаясь собрать свои ноги и поставить их так, как хочу, на щеках ошметки туши и остатки помады — все линиями и разводами; ну, а в последней кто-то яростно и на пьяную голову пытается достичь оргазма или сломать перегородку, без понятия что для этих ребят важнее. Мое внимание медленно возвращается к моей персоне, и теперь я смотреть на себя не могу. В голову забралась мысль, что нужно выдрать себе глаза, но это слишком даже для моих наклонностей. Мне нужно было убраться оттуда и найти Шиву, ведь травка у него, а это мой единственный выход, не считая суицида. В зале я растерялась, ибо меня встретил невероятный галдеж и яркий мерцающий свет. Толпа, сквозь которую я пробиралась, то исчезала, то появлялась вновь. Я не знала, в каком направлении иду, и на миг забыла зачем. — Хачапури! — вдруг прогремело слева от меня. Этот рев, наполненный мужеством орды индейцев, я узнаю всегда — Шива пьян и Шива хочет невероятных свершений. Ему нужны мельницы и драконы, плюс лошадь и копье. А мне нужна моя травка. Почему она вообще была у него? По дороге какая-то девица смачно меня поцеловала и пригласила в кабинку, но мне еще хватало самообладания, чтобы вежливо отказаться. Это был пьяный ад. Меня словно выбрасывало из тела с каждой вспышкой света или затишьем музыки. Контроля над телом — ноль, зрения — ноль, мыслей — ноль. Я перестала существовать окончательно, ведь даже страха или паники не было. Вместо меня была жажда все сожрать, выпить, раздробить и поглотить. Но как только я приземлилась на диванчик и приняла пару бокалов, все прошло, в том числе и желание покурить. На этом локация "Стрекоза" обрывается. Я еще множество раз всплывала на поверхность реальности из темной патоки опьянения, но ничего припомнить не могу. Пробуждение было резким и неприятным. По погоде за окном я определила, что время уже близилось к вечеру, а телефон вынес вердикт в 17:56. Я почему-то точно запоминаю, во сколько просыпаюсь. Может, мне это только кажется. Квартира была чужая и запах перегара был невыносим, я сбежала оттуда так быстро, как позволяло мне похмелье. Кое-как разобравшись, где нахожусь, я побрела домой закоулками, не желая видеть людей. Если хотите понять как я вижу мир — чаще бродите по дворам и переулкам. Это изнанка любого города, да и всего человечества, по-моему. Здесь не бывает красивых фасадов, лужаек и цветущих клумб. Здесь детские площадки — яркие куски пластмассы среди серости и слякоти, машины наставлены рядами и жмутся друг к другу, словно спичке в коробке, а люди редко улыбаются и смотрят по сторонам. Да и смотреть тут не на что. Мне в таких местах хочется не отрывать взгляда от земли, ведь даже дети здесь более блеклые, чем из окна. На лестнице меня облаял соседский пес и окатила презрением его хозяйка, кажется, это был не мой день. Следовало отсидеться дома и привести себя в порядок. Такое неожиданное возвращение в "детство" здорово шокировало мой организм и нужно было время для адаптации. Прохладная ванна меня утешила и успокоила, а теплый душ — немного взбодрил. Такое состояние и было нужно. Направляясь к балкону, я взяла кружку со стола, по привычки рассчитывая на кофе, но она была легче, чем положено и я недоуменно уставилась внутрь. Она была грязной и пустой. Остаток высох и липкой пленкой покрывал дно, как и полоски от капель на внешней стороне. Я повертела ее в руках — пальцы становились липкими, ощущение неприятное. Мне захотелось помыть ее. Затем я помыла посуду и разложила ее по полкам. Потом протерла везде пыль и аккуратно расставила статуэтки и прочие безделушки. Повесила картины и поправила портрет Мелиссы. Пропылесосила и помыла полы. Разобралась с одеждой в шкафу и простиралась. К тому времени, когда небо совсем почернело, я закончила свою генеральную уборку и, приятно уставшая, курила на балконе и пила кофе с печеньем. Мне было тоскливо, как и любому человеку, которого бросили. Как бы я не старалась это объяснить, а факт оставался фактом — меня бросили. Не важно почему, зачем и как. Все мои объяснения — всего лишь попытка утешить себя, а "веселуха" — заполнение пустоты и жалкая замена того, что безвозвратно ушло. Многие так всю жизнь живут: гоняются за деньгами и роскошью, потому что больше нечем отвлечься, или же потому что ничего другого не знают/не знали. Могут и вовсе боятся. И не зря, кстати. Сейчас у меня полно времени размышлять об этом, но только это бесполезно. Знаете, если подумать, то очень смешно предположение, что, сменив обстановку в квартире, ты сменишь и обстановку в голове. Я это прекрасно понимаю, но почему-то навела порядок дома. Да, я смыла остатки Мэтта в квартире, но как бы смыть его присутствие в моей голове? Со временем это пройдет, знаю, но сейчас это здесь и дико меня раздражает. Мне кажется, что это никогда не закончится, хотя прекрасно понимаю, что все имеет свойство подыхать. 13 Июня. Я выставляла мудаками всех, кто обидел меня, чтобы защитить себя. Выставляла мудаком себя, чтобы защитить их. В итоге совсем запуталась и сбежала от этого, как последний трус. Выхода у меня было два: суицид и пьянство. Я выбрала второе, и не смогу теперь остановиться. Хотя в тот раз мне это удалось. Но сейчас все иначе. Сейчас я другая, и не знаю, что от себя ожидать. Да и стоит ли чего-то ожидать? Я катилась в задницу вселенной к таким же отбросам, как я сама. И сейчас не сменила курса, если честно. Почти неделю я не вылазила из клубов и чужих квартир. Везде я чувствовала себя погано, как и в "юности", впрочем. Некоторые вещи, все-таки, не меняются. Наверное, стоит ввести в вас в курс дела и рассказать об этой самой "юности". Это было год назад, примерно. Тогда я жила одна и боролась с горем утраты как умела. А именно — шаталась где попало, жрала что попало и, конечно же, спала с кем попало. Мать об этом скоренько узнала из слухов от знакомых и запретила мне появляться на пороге ее дома, пока это не кончится. Мне было обидно, и из вредности я напилась у нее на глазах. Детский поступок, но не поступок ребенка. В то время мы познакомились с Хайди, на квартире у маленькой девчушки, которая думала, что родители обратят внимание на то, что она начала скатываться на дно. Никогда не бросайте своих детей, если они у вас есть. Зачастую они находят довольно радикальные меры, чтобы привлечь ваше внимание. Они, разумеется, будут говорить, что курят травку, потому что им это нравится, и отчасти это правда, ведь кто не любит травку, но это вранье — им нужно ваше присутствие в их жизни. Они хотят ваших нравоучений и лекций, ибо только так вы выражаете свое небезразличие к ним. Они будут жаловаться на вас своим подружкам и ебарям, возможно, будут выглядеть оскорбленными до глубины души, но все это — чушь собачья. Они рады, что могут говорить о вас, о вашем внимание к ним, пусть даже и негативном. Поверьте мне. А ваше задача задуматься, что кроме нравоучений вы можете им дать еще. Не принимайте их поведение как акт неуважения — это протест с целью получения вашего внимания. Стоило мне связаться с Шивой, как жизнь моя закипела и завоняла перегаром. Он был моим гидом в городе разрушения духовности. Я держала его за руку и не успевала смотреть по сторонам и удивляться. Я была как маленький ребенок, которого привели в Диснейленд, и так же боялась утерять его в толпе пьяных и обдолбанных. Каждый вечер он будил меня, и мы продолжали свое пилигримское путешествие, бросая дома радушных самаритян, что дали нам ночлег. Каждый город занимал у нас около недели, мы не покидали его, пока не сжирали все виды запретного, которые в нем водились. Без понятия, где он брал деньги, плевать мне на это и сейчас. Наркота неслась мимо меня, как стая цветастых рыб, и мое внимание было приковано только к рыбалке. Меня ждал большой улов, и это чувство горело во мне вечным огнем. Оно обязано было испепелить меня, и я прекрасно знала, чем окончится этот марафон — я жаждала этого финиша. Человек склонен к саморазрушению, ровно на столько же, как и к самосохранению. В один из таких дней, я по указке Хайди вылазила из под двух тел и одно из них разбудила. Смазливая мордочка с красными от сна глазами, недовольно уставилась на меня. — Спи, светло еще, — ничего лучше я не придумала. — Нет, пора убираться отсюда к черту, — ответил он. Мы вместе встали, кое-как нашли свои вещи и отправились на выход. Мы не разговаривали и не смотрели на друг друга. У меня болела голова, и было немного стыдно за то, что украла очки. На улице нас ждал Хайди. Он слегка раскачивался на качелях, раскидав ноги и натянув капюшон. В тот миг я поняла, насколько мы далеки от детства. Качели стали нам малы, мечты стали глупыми, а мы сами — хуже, чем избалованные девочки. Мы были озлоблены из-за страха обрушенной на нас ответственности. Никто не объясняет тебе, как жить во взрослой жизни, пока ты мал. Тебе не расскажут правила и дороги не объяснят. Потому что никто этого не знает. "У ребенка должно быть детство" — так они говорят. Но когда оно заканчивается, а происходит это довольно быстро, из милашки и озорника ты превращаешься в дурака и бездельника. Хотя модель поведения не меняется. Я присела рядом, протягивая ноги и прикуривая. Шива протянул мне таблетки и воду. В голове у нас было пусто совершенно. Мы были своеобразными камикадзе, и грядущее нас не пугало, ведь всегда есть выход. Он один и универсальный, к любому костюму и обстоятельству — суицид. Этому меня научил Шива. — Как звать? — спросил Хайди, и я заметила, что парень еще здесь. — У нее спроси, — отозвался он. Хайди повернулся на меня, а я уставилась на него пустым взглядом: — Я его не знаю. — Она тебя не знает. — Эвоно как. Не запоминаешь имена парней, с которыми спишь? — Зачем это мне? Хотела бы знать имя — спросила бы, не мучаясь полторы минуты, — фыркнула я. Шива громогласно расхохотался. — Мэтт, — пожимая мне руку, улыбнулся он. — С нами поедешь? — А куда вы? — На запад, — заговорщически отозвался Шива. — А что там? — Ничего. Как и везде, — отозвалась я, и Хайди кивнул, продолжая разглядывать землю. Мэтт усмехнулся, а мне осточертело это детство, которое не по размеру. Я поднялась и затопала подальше, и ребята пошли за мной. Через пару часов мы взяли билеты и ждали автобус в привокзальном кафе. Только в автобусе он рассказал мне, что было накануне и откуда он родом. Угостил чизбургером и колой. Я рассказала, откуда я и куда иду. Больше мы не обсуждали прошлое и будущее. Шива вспомнил его и как они развлекались, когда он бросил меня в клубе. Мы сели самом конце, где трясет хуже всего. Там нет мягкого покачивания на кочках, нифига подобного: сотрясет все мозги и органы, будто тебя бьют палками. За окном скакали деревья, когда они заканчивались, им на смену приходили столбы и фонари. Слушать двух парней с похмельем мне не хотелось, и я смотрела на этот унылый пейзаж. Что было в моей голове, я не знаю. Хотелось спать, но из-за этой дикой тряски я не могла удобно устроиться. Я должна была к этому привыкнуть, но не удалось. Теперь нас было трое. Нас встретила парочка городов, и мне это надоело. Неожиданно. Возле меня тогда сидела девица с тонким шрамом на щеке и слишком яркими тенями, мне пришло в голову, что все это чужое: ее шрам, ногти, чьи-то визги, смех, вздохи, плачь, свет, лица. Это не мое. Я воровала чье-то место, а кто-то украл мое. В тот же миг я поднялась с кресла и ушла. Ночь была теплой, и деньги в кармане позволяли купить бутылку холодного чая в какой-то забегаловке. Высокий стул и длинный стол были у окна, за которым пролегала неровная дорога. Вдоль нее были фонари, а с противоположной стороны — низкий забор, ограждающий двор перед новостройками. На этом заборе, размахивая собственными кусками, покоилась афиша неизвестного цирка. Ее ободрало ветром и изъело пренебрежением. "Как давно я была в цирке? Понравилось ли мне там? Смеялась ли я над клоунами, или они меня пугали? Переживала ли я за воздушных гимнастов, когда те исполняли трюки без страховки? А была ли я там? " — подумала я. На афише говорилось о бегемотах и о том, какие они необыкновенные. "Понравятся ли мне бегемоты? Смогу я рискнуть и потратить последние деньги на цирк, чтобы, возможно, увидеть что-то действительно необыкновенное? А кто вообще так сможет? " — я размышляла на бесполезные темы и была этим жутко увлечена. Мне протянули кофе в бумажном стакане и три пакетика сахара. — Знаешь, ты на измене очень забавная, — сказал Мэтт. — А ты что тут забыл? — Черт его знает. Просто вышел оттуда, и это место попалось на глаза. А ты? — Домой хочу, — буркнула я, размешивая сахар. — Что мешает? — Я не могу туда вернуться, мне страшно. Здесь я не знаю, что будет завтра, а там — мне прекрасно видно, что ничего хорошего меня не ждет. — Поехали вместе, - сказал он. — Куда? — К тебе домой. — Чего? — Тебе страшно, потому что ты одна. А так нас будет двое. Ты расслабься, я не буду у тебя жить. Только навещать, когда захочешь. — А где ты жить будешь? — странно это было, меня будто одели в мокрый шерстяной свитер. — Деньги у меня есть, на дешевую комнатушку хватит. А работы везде полно. Ты если не хочешь, не важно, по какой причине, скажи сразу. Я бы лично сам отказал такому чудаку. Я таращилась в стакан с плотной молочной пеной. А потом согласилась. Без раздумий. И почему я должна была думать? Он просто помощь предложил. Разумеется, он мог быть маньяком, придурком и даже трансвеститом, боже упаси, но если я просто так ему это сказала, и он точно так же ответил, то стоило ли мне опасаться его? Мы сказали то, о чем думали. Не взвешивая, не приукрашивая и не формулируя. Просто нате и берите. В руках у нас билеты, перед нами два человека, которые лезут в автобус. Мне до последнего казалось, что он вот-вот засмеется и уйдет. Но Мэтт сел рядом, пряча меня от прохода и чужих глаз. Всю дорогу я проспала. Ночевать он остался у меня и больше не покидал квартиры — до недавнего времени. Сейчас я разбита. Вокруг меня трещины. Кафель, кружки, кожа, краска. Все в полосках и ломаных нитках. Что мне досталось? Разве то, чего я заслужила? Разве то, что мое по выдуманному праву? Все больше вспоминаются советы каких-то чужих людей: "Береги семью, дорожи ею. Слушай маму. Цени дружбу. Не руби сгоряча." Вот она я — ничему из этого не следовала, и осталась у разбитого корыта. Но от того ли, что не принимала эти "заповеди" всерьез? И так ли уж разбито корыто? Я просто осталась одна в квартире. Мой друг, а я его таковым считаю, переехал, не говоря ни слова о том, что меня ненавидит или видеть не хочет. Я упорно доказываю себе два факта: я — ничтожество и всех обижаю, и я — просто человек, которому свойственно творить фигню. Почему я так требовательна к себе? И чего я добьюсь, получив от себя желаемого? Что со мной будет дальше? 22 Июня. Ничего не поменялось с ухода Мэтта. Я хожу на работу, купила себе книгу, научилась справляться с кофе-машиной. Привыкла к одиноким вечерам. Подсела на сериал "Белый воротничок". Эта штука затягивает. В целом, я довольна. Меня больше не тянет грызть себе мозги, копаться в чем-то бесполезном, куда-то бежать и развлекаться. Теперь я делаю это дома. Даже ковер себе заказала. Голубенький, с зелеными кругами. В комнате он ни с чем не сочетается, но я к этому привыкну. Сегодня виделась с Карлом. — Тебе теперь будет грустно. Одной, — сказал он, узнав, что мы больше не живем с Мэттом. — Ну, я же не одна, — обнимая его за плечо, ответила я. — Мы редко видимся, — нахмурился он. — Точно! Тебе нужен друг. Срочно. И хороший. Веселый и очень. — Пока только ты, — улыбнулась я. — Нет, я не могу — слишком маленький. Нужен твоего возраста. Есть кто-нибудь? — Ну, — протянула я, — есть один такой... — Отлично же! — Но он часто уезжает и плохо на меня влияет. — Уезжает — плохо, а влияние — это нормально. Друзья затем и нужны. — Чтоб я стала алкоголиком? — Это называется "кружком увлечений", — серьезно отозвался он. Я расхохоталась. Дети бывают очень проницательными и этим самым кажутся забавными. — Девчонка! — спохватился Карл. — Тебе нужна подруга. По магазинам ходить, ногти красить и все такое. — Ты это в кино видел, да? — Да. Но почему это не может быть правдой? — Потому что кино — выдумка, а в жизни все иначе, — объяснила я. — Враки. Вот я читаю комиксы, играю в баскетбол и в кино ребята делают тоже самое. — Ладно, тогда на сегодня ты — моя подружка, и сейчас мы пойдем пить кофе, а потом по магазинам. Мы посидели в кафе, а потом он удрал, ссылаясь на тренировку. Тренировка у него действительно была, только на час позже. Пришлось выбирать рубашку одной. Все прошло и эти проблемы стали немодными. Даже чувство, будто я мучилась из-за пустяка и строила из себя страдалицу, кажется мне сейчас смешным. Меня это волновало, приносило мне беспокойство и душевный зуд, так почему я должна не плакать и не сокрушаться над этим? Почему я должна слушать тех, кто не чувствует именно то, что чувствую я? Почему должна себя корить? Какого хрена меня это так долго волновало? Да пошло оно к черту! И вопросы, и ответы — все в топку. Мне сейчас так легко и просто. Мне не было так похуй уже очень давно, и это прекрасно. Я все пережила.