Грешник

      Жюли принялась за Клода всерьез. Она находила, что, несмотря на весь его мощный ум, он прямо-таки погряз в узких рамках ханжества. Всякое наслаждение, даже самое невинное, было в его глазах грехом. О том, чтобы он разделся в ее присутствии, не могло быть и речи, даже если он получал какую-нибудь рану в погоне за преступником, и его надо было лечить. Даже испытывая свои сильнейшие головные боли, он сопротивлялся. Она выбивалась из сил и ругала его за упрямство.       — С тобой просто невозможно работать, глупый мальчишка! — раздражалась она. — Как я могу научить тебя принимать тебя же, если ты мне постоянно сопротивляешься?!       — Это непристойно, — рычал он в ответ. — Это…       — Грех?! Еще раз услышу это слово, и я тебя побью! — вышла из себя Жюли.       — Ты? Меня? — криво усмехнулся Фролло.       — О, я прямо слышу твои мысли! — недобро сощурилась она. — Что может сделать мне эта козявка, да к тому же еще и женщина. А ну-ка, пошли!       Она привела его в гимнастический зал.       — Давай, попробуй со мной справиться, — приказала она.       — Чтобы меня потом совесть замучила?       — Хотя бы попытайся меня просто схватить, — ухмыльнулась она.        Клод протянул свою руку к ее плечу, но ухватил пустоту, а она с силой дала ему кулачком в солнечное сплетение. Клод задохнулся и упал на колено.       — Вставай! — взревела она.       Клод вскочил на ноги и набросился на нее. Но, что бы он ни делал, он не мог ее коснуться, она от него ускользала, и он то получал от нее по носу, то она давала ему хлесткую пощечину.       — Ты понимаешь, что я сто раз бы тебя изувечила, если бы хотела?       — Это все твои колдовские штучки!       — Не колдовство, а ловкость тела, которого ты упорно стесняешься! Ты даже не знаешь, куда надо бить, чтобы вывести человека из строя, и, уж тем более, не знаешь, где коснуться, чтобы он сам начал сдирать с тебя одежду и умолял поиметь его тут же, не сходя с места! Ты хоть понимаешь, что ни одна женщина не согласится быть с тобой, ты их всех распугаешь своим ханжеством и неумением обращаться с женским телом? Особенно с женским телом! Раздевайся!       Клод, мучительно краснея, стащил с себя одежду, признавая свое поражение. Она подошла к нему и принялась разминать его каменные плечи.       — Что ты делаешь? — простонал он.       — Пытаюсь тебя расслабить, — ответила она и коснулась его шеи рядом с мочкой уха. Это принесло ему такое удовольствие, что он опять застонал. — Видишь, здесь у тебя чувствительное место. На человеческом теле полно таких мест, и, если ты начнешь понимать, кому что нравится, у тебя отбоя не будет от поклонниц, и твоя проблема будет решена. Они будут гоняться за тобой ночью и днем.       — Днем?! Я не собираюсь заниматься этим при дневном свете!       — Тогда тебе придется искать эти места на ощупь! Кстати, ты знаешь, что в темноте, когда ты ничего не видишь, все другие чувства только обостряются?       — Н-нет… — он уже начинал сходить с ума от вожделения.       — Ты еще многого не знаешь, но сопротивляешься новым знаниям, как баран! Будешь делать то, что я тебе говорю?! — жарко прошептала она, целуя его в шею.       — Д-да! Только, прошу, не останавливайся! — Клод впал в неистовство.       Она учила его всему, с трудом преодолевая его сопротивление. И постепенно, не сразу, он научился доверять ее суждениям, тем более что она всегда оказывалась права. Самым простым делом было приучить его к ванной: он был изначально склонен к чистоплотности и получал от купания удовольствие, уже не испытывая за это стыда. Понемногу он стал привыкать к тому, что обнаженное тело не является греховным. Дальше дело уже пошло легче. Когда он не сопротивлялся чему-то новому, то впитывал знания словно губка, с жадностью. Он с удивлением понял, что эта женщина — просто кладезь знаний и умений, а от женщин он этого не ожидал, потому что считал их существами низкими, впрочем, как и все мужчины того времени. Но она сломала и растоптала в пыль и этот его предрассудок. Клод считал себя образованным человеком, но она была неизмеримо выше его, и он даже не заметил, как пытается хотя бы достигнуть ее уровня. И в один момент он понял, что восхищается ей и воспринимает ее как человека. И с того момента его высокомерие по отношению к ней ушло бесследно. Жюли по-настоящему стала его учителем во всех смыслах этого слова. Ее советы были для него бесценны. Когда она заметила перемену в его отношении к ней, она допустила его в святая святых у себя в доме — в свою библиотеку.       Так прошло три года.       Однажды Клод ворвался к ней, будучи в сильном раздражении от своих людей, которые упустили каких-то очень наглых грабителей.       — Эти людишки — просто тупые скоты! — выходил он из себя. — И вообще, у меня в последнее время ощущение, что я могу говорить только с тобой, потому, что они все кажутся мне непростительно глупыми!       — Ушам своим не верю, — ответствовала Жюли. — Я пригрела на груди отпетого мизантропа. Однако в чем-то ты прав, мальчик. Очень большое количество людей и вправду тупы, и ты этого не изменишь.       — Они все — кучка никчемных идиотов! — Клод воздел руки.       — Скажи, а этот твой воспитанник, Квазимодо, он тоже тупой?       Клод в удивлении воззрился на нее.       — Я не могу сейчас об этом судить, ему всего три года. Но, как по мне, он больше похож на животное, чем на человека.       — Я бы на твоем месте пригляделась к этому ребенку. Возможно, он не так слабоумен, как ты о нем думаешь.       Клод последовал этому совету. Он наблюдал за воспитанником и первое, что он увидел, было то, что Квазимодо — добрый и всецело преданный ему мальчик. Клод начал делать попытки учить его читать. И с удивлением заметил, что Квазимодо с неожиданным для такого маленького ребенка упоением учит буквы.       — Знаешь, — сказал он тогда Жюли, — возможно, ты была права насчет этого мальчика. Он не так туп, как кажется.       — Не всегда внешность отражает то, что у человека в голове, — ответствовала она, и Клод это запомнил.       Время шло, и Жюли заметила, что Фролло начинает потихоньку меняться. Нет, его гордость осталась при нем, но вот его непомерная гордыня уже начала уходить от того, что он сам теперь был подвержен одной из сильнейших человеческих слабостей, поэтому чужие воспринимал не так остро, ибо сам теперь был грешен и полностью это осознавал. Он выглядел таким же высокомерным, но это было скорее в силу привычки, на этом зиждилась его репутация. Единственное, с чем она пока не могла справиться — это была его бешеная ненависть по отношению ко всем цыганам без разбора. Он их воспринимал как исчадия ада, даже если это были простые циркачи и танцовщики. Впрочем, за это она винить его не могла, памятуя о том, что случилось с его младшим братом.       — Клод, оставь в покое хотя бы циркачей, они всего лишь веселят людей на площадях, — выговаривала она ему. Но он только раздражался.       — Моего брата похитили такие вот циркачи, — ответствовал он, и они опять надолго обходили эту тему стороной.       Настоящей пыткой для Фролло было присутствовать в местах, где находилось много девушек и женщин. Особенно это касалось праздников, не появляться на них он не мог, это был его долг. Он изнемогал, пытаясь скрыть свою страсть, но предательская плоть восставала весьма красноречиво. Он не знал, куда ему деться, и каждый раз боялся опозориться. Когда это произошло в последний раз, он посетовал Жюли.       — Клод, ты же судейский, — лениво ответила она, развалясь в кресле с книжкой. — А для судейских носить длинную сутану — это нормально, насколько я помню. Воспользуйся своим правом. Думаю, что она прекрасно прикроет все твои не к месту выступающие части тела.       Через несколько дней он к ней пришел уже в сутане.       — А знаешь, — сказала она Клоду. — Тебе идет. Ты в ней выглядишь очень грозно.       Клод закатил глаза.       С Квазимодо Клод проводил все больше времени, учил его чтению и письму и был с ним добр, хоть и строг. Фролло сам не заметил, что успел привязаться к своему воспитаннику, на которого раньше и взглянуть-то без отвращения не мог. Квазимодо же отвечал ему поистине собачьей преданностью и любовью. Клод заметил, что мальчика тянет к колоколам, и подумал, что из Квазимодо выйдет хороший звонарь. Затем он подумал, что воспитанник может, чего доброго, оглохнуть, если все-таки станет звонарем: колокола издавали слишком много шума в слишком маленьком пространстве. Клод сделал для Квазимодо затычки для ушей и наказал без них к колоколам не подходить. Настоящей проблемой было то, что Квазимодо все время рвался вниз, хотел посмотреть на праздники не с колокольной башни, а в толпе.       — Дитя мое, ты не можешь туда пойти! — внушал Клод мальчику. — У тебя такое обличье, что толпа забросает тебя помоями, когда тебя увидит. Люди таковы, что судят в первую очередь по внешности. Когда-то я и сам таким был… — задумчиво добавлял он.       Квазимодо сникал, и Фролло смотрел на него с жалостью. Чтобы как-нибудь сгладить горькую пилюлю, он приносил воспитаннику гостинец. Квазимодо же продолжал тихо страдать от одиночества*.       — Клод, были ли у тебя женщины, кроме меня? — как-то спросила Фролло Жюли, когда они лежали в постели, обнявшись.       — Нет, мне всегда хватало тебя, — Клод приподнялся на локте и навис над ней. — С чего ты вдруг задала мне такой вопрос?       — А с того, что я не всегда буду с тобой. Лет через пять мне придется отсюда уйти. И ты должен будешь справляться со своими страстями сам, — вздохнула Жюли.       — Я тебе уже так надоел? — Клод оскорбился и нахмурил свои угольно-черные брови.       — Глупый, ты — самый лучший мой ученик, — она ласково погладила его по щеке. — Но я — ведьма, я не могу тут находиться вечность, у меня есть свой дом и вдали от него мне плохо.       — А если я поеду вместе с тобой? — с надеждой спросил Клод.       — И в качестве кого ты там будешь? В качестве мальчика на побегушках? Нет, Клод, поверь мне, тебя не устроит такая жизнь. К тому же, ты обо мне подумал? Я ведь еще буду жить долго. Ты можешь вообразить, какая это будет для меня пытка: видеть, как ты стареешь и умираешь? Нет, я тебя хочу запомнить таким, какой ты сейчас.       — Но ведь я люб… — она прикрыла ему рот.       — Не ври себе, мальчик. Ты, правда, ко мне очень привязан, ты меня ценишь, уважаешь и вожделеешь. Но не более того. Я это прекрасно вижу.       Клод вздохнул и уткнулся носом ей в волосы.       Незадолго до ее отъезда он заметил, что его конь занедужил. Клод привел его к Жюли — показать. Она внимательно осмотрела Хемаха, зыркнула на него своим особым взглядом, так что зрачки загорелись зеленым светом, и со вздохом сказала:       — Боюсь, твой конь долго не протянет… Внутри него опухоли, которые его убивают. Я тут ничего не могу сделать. Только помочь ему уйти быстро и без боли. Он просто заснет.       — Мало мне того, что ты меня покидаешь, — прошептал Клод, ощущая комок в горле, — так еще и этот мой друг верный от меня уходит…       Тело коня они сожгли. А через два месяца Жюли поманила мрачного Клода на свою конюшню. Увидев то, что она хотела ему показать, Фролло ахнул. Лошадь была поистине великолепной. Огромный черный исполин, так похожий на Хемаха.       — Он твой, — с улыбкой сказала Жюли. — От меня на память. Его зовут Снежок.       — Постой, ты назвала вот этого огромного черного коня Снежком? — Фролло сделалось смешно. — И я даже полагаю, что он уже привык к этому имени?       — Именно так, — Жюли смотрела на Фролло невинными глазами.       — Ну что ж, Снежок так Снежок, — усмехнулся Клод.       Настал тот момент, когда Жюли должна была уехать. Клод пришел к ней попрощаться.       — Мне тебя будет не хватать, дорогая, — с тоской сказал он.       — А я всегда буду тебя помнить, мальчик, — она обняла его. — Надеюсь, что без меня твоя жизнь станет только лучше. Никто не будет с тобой драться в гимнастическом зале…       — И разговаривать буквально обо всем тоже никто со мной не будет, — Клод прижал ее к себе еще крепче. — Я буду тосковать по этому времени.       — Не отчаивайся. Ты еще встретишь кого-нибудь, с кем тебе будет хорошо. Да, — вспомнила она. — У меня для тебя еще один подарок. Этот дом, все, что в нем и земля, на которой он стоит, теперь твои. Помнишь подвал, где у нас лаборатория? Там есть одна ниша, я туда запрятала деньги, их много. Думаю, что тебе они пригодятся.       — Но как же ты? — Клод даже не знал, что ему сказать, настолько щедрым был ее прощальный подарок.       — А мне в моем мире это все не пригодится. У нас там совсем другие ценности, — она поцеловала его в губы. — Прощай, Клод Фролло, и будь счастлив.       Жюли исчезла. Клод дотронулся пальцами до губ и с нежностью улыбнулся. Ведьма!