Вспомни, а лучше забудь

Правда — ужасная вещь. А правда об ужасной вещи — просто чудовищна. О ней лучше молчать до последнего, стискивая челюсти, едва нахлынет желание озвучить. И даже когда ты знаешь, что другой человек знает, все равно не стоит раскрывать рта. Он тоже будет хранить молчание. Ведь притворство, что все в порядке — единственное оружие против жестокой правды, дающее возможность не расклеиться окончательно. Таковы правила игры в жизнь. Илье тяжело дается осознание собственной вины. Взял да и не уберег напарника, а теперь тот лежит и недоуменно хлопает глазами на каждое упоминание их совместного прошлого. А сам Курякин не может избавиться от наваждения, которое вылезает в виде жутких сцен того, что ему не удалось предотвратить. К сожалению, обо всем случившемся пришлось рассказать врачам, да и Габи тоже в курсе. Илья прекрасно понимает, что, даже опираясь на остаточные ощущения, Наполеон должен догадываться, какие ужасные вещи с ними происходили в том гребаном подвале. Снова оглядев напарника грустным взглядом, Курякин морщится при виде успевших налиться полным цветом синяков и царапин на лице. Остальное тело на этот раз надежно укрыто больничной одеждой и белой простыней. Присутствие третьего постороннего лица, пусть даже это и их неизменная Габи, все равно почему-то мешает разговаривать. Сказать что-то дельное или хотя бы спросить: «Ковбой, как ты?» Только поймав на себе очередной, такой невинный и слегка потерянный взгляд Соло, Илья не может удержаться и выдает это вслух. — Ковбой? Это у меня такое прозвище? — точно, опять он совсем забыл, что Наполеон определенно не помнит таких привычных для них прежде вещей. Становится просто невыносимо хреново от мысли, что тот возможно больше никогда не назовет его этим насмешливым «большевик», совсем как раньше — беззаботно и поддевающе. И сколько еще таких мелочей может кануть в небытие и исчезнуть из жизни Ильи вместе с кусочками его души? Он успел привязаться ко всему этому, оброс приятными привычками, связанными с американцем, а теперь у него их жестоко отобрали, закачивая внутрь пустоту потери. — Да, он зовет тебя так иногда, — тихонько поясняет Габи, не дождавшись реакции самого Курякина, который все еще пребывает в меланхолическом ступоре. — Только он? — вымученно улыбаясь, спрашивает Наполеон. — Ну, это ваша с ним фишка. Ты в ответ называешь его «большевик», — грустно рассказывает Теллер. Может быть, она сама отчетливо ощущает свою обособленность, невольно признавая, что у Ильи с Наполеоном было больше общего, чем у нее с кем-либо из них. Как бы странно это ни было, но Курякин часто ловил себя на мысли, что они с Соло очень близки, а между ним и той же Габи все еще сохранялась пропасть из взаимной нервозности и даже обиды. Они так и не смогли достойно преодолеть последствия несостоявшегося романа, хотя от зачатков любовного интереса уже совсем ничего не осталось. Наполеон, судя по всему, очень хочет с ним поговорить, расспросить о произошедшем, о чем свидетельствует его бегающий, растерянный взгляд. И Илью затапливает злостью на самого себя за то, что он позволил такому случиться, и расплата за тактическую ошибку оказалась настолько ужасной. Их немой диалог затягивается. У Соло наверняка очень много вопросов, которые он не решается озвучить при Теллер, и напряжение сильное, ощутимое, что хоть ножом режь. Габи тоже чувствует это, и ей определенно неловко. — Ладно, если вы не против, я пойду, — всплеснув руками, говорит Теллер и направляется к выходу. Какая все-таки сообразительная девочка. — Свяжусь с начальством, доложу ситуацию. Что ж, ее последние слова звучат не слишком убедительно. Предлог или отмазка, чтобы удалиться без потери лица. Можно подумать, Уэйверли так уж интересно знать текущее состояние агентов. Что они живы, он и так в курсе. Также то, что никаких новых миссий на них сейчас не повесишь, разумеется само собой. Они абсолютно бесполезны и выбывают из строя на неопределенный срок. К тому же, амнезия Наполеона может стать серьезным препятствием для продолжения их работы. Впрочем, может оно и к лучшему. Пусть самому Илье нравилось делать то, что он делал — это всегда был целиком и полностью его личный выбор, а вот Соло же втянули в это благодеяние насильно, хотя он и увлекся. Может, для таких как он, лучше всего просто-напросто забыть свое прошлое и начать с чистого листа где-то в другом месте, подальше от всей этой опасной возни? Едва Теллер выскользнула за дверь, Илья, хромая, подошел ближе к кровати больного и тяжело опустился на предусмотрительно поставленный возле нее стул. Он пристально всматривался в знакомое, но отчего-то непривычное, кажущееся таким другим лицо напарника, отмечая, что тот теперь выглядел еще моложе. Даже и не скажешь, что он старше самого Ильи. Лицо разгладилось, на нем не было той прожженной, немного циничной усмешки, успевшей набить оскомину за время их сотрудничества. Да и вообще, его прекрасное лицо было сильно подпорчено синяками и царапинами после встречи с бесчувственной каменной стеной и не менее бесчувственными руками тех ублюдков, которым Илья благо всем посворачивал шеи и прострелил головы. Мысль об осуществленной мести хоть немного ослабила разгорающийся в груди пожар при виде такого беззащитного Наполеона. — Большевик, значит, — хмыкнул Соло, безуспешно стараясь набросить на себя беззаботный вид. Багровый подтек на левой щеке никак не способствовал этому. Но Илья все равно попытался ободряюще улыбнуться, пусть и выходило довольно натянуто. — Так как ты себя чувствуешь? — снова спрашивает Илья, и сердце пропускает удар в ожидании ответа. Любопытно до чертиков, какую тактику изберет Соло в дальнейшем: поверить ему, довериться и раскрыться, говоря начистоту, или замкнуться в себе, максимально отгораживаясь от враждебного, незнакомого мира. — Не знаю, меня накачали обезболивающими. Но, похоже, дерьмово, — откровенно отвечает Наполеон, вызывая у Ильи приток самобичевания. — Но, я так понимаю, это часть жизни спецагента? — Не самая приятная, но да, — поддерживает Курякин слегка веселый, пусть и искусственно созданный тон напарника, не желая вдаваться в подробности, опасаясь, что может вот-вот разразиться бессмысленными извинениями. Какой от них теперь толк, если за спиной нависает ужасная правда, которую рано или поздно придется оформить в слова? — Ты расскажешь мне, что со мной случилось? — похоже, придется заняться этим все-таки рано, а точнее, сию секунду. — Что именно ты хочешь знать? — напрягся Илья, ища лазейки, чтобы не перейти черту, за которой начнется откровенная ложь. Врать Соло он не собирался, но и выдать все, как на духу, определенно не был готов. — Честно говоря, всё. Хотелось бы выяснить о себе как можно больше, чтобы как-то понять, как мне быть дальше, — неуверенно повел плечами Наполеон, напрашиваясь на то, чтобы Илья принял решение за него. Да уж, тяжелый камень произошедшего висел на шее пока только у Курякина, а американцу приходилось лишь теряться в догадках о том, какой именно он был величины. — Мы попали в засаду. Оружия не было, пришлось сражаться в рукопашную. Это прозвучит убого, но нам еще повезло. Приказ был — не убивать, иначе бы с нами особенно не церемонились. А так нам даже позволили немного посопротивляться. Долго мы не продержались. Меня вырубили какой-то дрянью. Очнулся уже в тех катакомбах, запертый в клетке. Я их очень разозлил, и они решили отыграться… — голос предательски дрогнул, продолжать не было сил. Илья уже расплачивался за свою честность липким ужасом, ползущим гадюкой по спине. Курякин замолчал, не представляя, как объяснять дальше, что же с ними все-таки произошло. Точнее, что именно произошло с его напарником, который теперь, вопросительно вскинув брови, ожидал, пока Илья раскачается и соизволит продолжить. Но так и не дождавшись преодоления нерешительности, предположил сам. — Они что-то сделали со мной, да? — он опасливо сглотнул, всматриваясь в лицо русского в поисках ответов. Неудивительно, Илья и без того знал, что все его эмоции читаются на раз, ему даже не стоило произносить что-то вслух, чтобы подтвердить худшие догадки американца. Он же агент, черт подери, нужно всерьез заняться вопросом сохранения внешней невозмутимости. Хотя, с другой стороны, он в большей степени боец, и уж никак не тянет на тонкого психолога. Ему никогда не удавалось играть, особенно в таких обстоятельствах. Илья был прост как пять копеек, и сам прекрасно об этом знал. Наполеону, который даже ничего о нем не помнил, все равно не составляло труда улавливать причины смены его настроения и разгадывать значения выражений его лица. Впрочем, это отнюдь не решающий фактор… О чем он вообще? Ему бы так или иначе не удалось такое скрыть, болезненные ощущения тела уже давно дали Соло все ответы, а излишняя хмурость Ильи и внезапная заминка в рассказе лишь служили дополнительным подтверждением того, что было и так ясно. Разве сложно сложить два и два? — Да, — хрипло выдавил из себя Курякин, опустив взгляд. Ему было стыдно смотреть Наполеону в глаза. Соло заерзал на кровати, очевидно, прислушиваясь к своим ощущениям. — И, похоже, что-то очень и очень хреновое. Вероятно, я предпочел бы никогда об этом не вспоминать, — уныло и обреченно закончил Наполеон. Илья только кивнул в ответ, трусливо радуясь, что они не станут развивать эту неловкую тему. — Что ж, ты спас меня. Я жив, в конце концов. Думаю, можно считать, что все обошлось. Только вот не помню ни черта. — Ты вспомнишь. Ты обязательно вспомнишь, — убеждает Илья, как можно настойчивее повторяя эту мантру. Он не готов смириться с этой обреченной грустью в голосе Соло. Нет уж, его ковбой вернется, обязательно вернется назад, и никакого другого развития событий просто быть не может. Настроения, в которых он хотел для Наполеона возможности начать все с нуля, оставили его так же внезапно, как и возникли. Он вдруг осознал, что не хочет навсегда потерять прежнего Наполеона. Ничто не должно нарушать привычный уклад. Все обязательно вернется в норму. — Сколько еще мне здесь валяться? — жалостливо стонет Соло в попытке разрушить серьезность и, может, отвлечься. Ему ведь тоже непросто. — Пока не восстановишься. — Какие у меня хоть повреждения в итоге? Тело гудит так, что толком не разобраться. И я был слишком не в себе, чтобы понять бормотание врача. Кажется, я даже пару раз отключился. — Сотрясение головного мозга, трещины в ребрах, легкий вывих левой руки, — перечисляет Илья, судорожно сглатывая. Он никак не может озвучить то, что у Соло есть повреждения в самом интимном и стыдном для мужчины месте. Но тот и без него это знает, конечно же, так что можно их не упоминать. Какой же это, мягко говоря, пиздец. В голове так до конца и не укладывается сам факт. Пусть ни один из них не произнес вслух слово «изнасилование», но оба в курсе, жертвой чего Наполеон является. И как долго они смогут избегать прямого обсуждения? Хотя, Илья считает, что чем дольше, тем лучше, поэтому заканчивает на безопасной ноте. — Ну, а про порезы и синяки, я думаю, говорить не нужно. Главное теперь, чтобы обошлось без образования гематом. Наполеон затихает, что-то усиленно обдумывая, и Курякин не решается больше становиться инициатором разговора. Хватит, и так уже слишком много словесного мусора и притворства, от которого начинает подташнивать. Он и так сказал все, что мог сказать, не вдаваясь в подробности. Лучше уж сохранять тишину, пусть она и давит, разрывая мозг ожиданием очередного щекотливого вопроса. — Илья. Тебя ведь зовут Илья? — обращается к нему Соло наконец, привлекая внимание своим странным тоном. Курякин лишь утвердительно кивает в ответ, не представляя, чего ждать дальше. — Илья, скажи мне, что я за человек? Курякин удивленно вскидывает голову. Это совсем не то, что он опасался услышать. Да и что это вообще за вопрос такой? Хотя, человеку, который ничего о себе не помнит, наверняка просто жизненно необходим ответ. Только как его сформулировать? Как выразить все, что он думает о Соло, чтобы тот его правильно понял? Та еще задачка… Хороший человек? Самонадеянный заносчивый засранец? Модник? Бабник? Провокатор? Тот еще хитрец? Ловкий вор? Язвительный, но чрезвычайно интересный собеседник? Отличный товарищ, который не раз спасал ему жизнь? Да что вообще тут можно ответить?! — Ты ужасный агент, ковбой, — выдавливает из себя Илья, запутавшись окончательно в собственных мыслях, и его накрывает дежавю. — Мне кажется, ты уже говорил мне что-то такое, — задумчиво смаргивая, шепчет Соло. — Вполне может быть, — выдыхает Курякин, не решаясь больше ничего добавить. Наполеон смотрит на него исподлобья, выжидающе, невыносимо долго, а потом вдруг усмехается. И эта усмешка такая привычная, прежняя, прочно отпечатавшаяся в памяти, что сердце у Ильи снова тоскливо щемит. — Ладно, я понял, никаких подсказок от тебя не дождешься. Придется выяснять самостоятельно. Но у нас же хорошие отношения, да? Мы ладим? — пристальный взгляд пробирается прямо в душу. Будто это самый важный вопрос, который он задает Илье сегодня. Будто это волнует его гораздо сильнее, чем случившийся кошмар, приведший к тому, что он лежит теперь на больничной койке. И вот это беспокоит по-настоящему. Осознание всей серьезности вдруг отдается внутренней дрожью, смущая. — Конечно, ковбой. Конечно, ладим. Иначе стал бы я вытаскивать тебя оттуда? — Курякин пытается прозвучать шутливо, но ему никак не удается до конца сбросить внезапное наваждение. Внутри такое странное, удивительное чувство. Что бы не связывало их раньше, оно теперь ощущается фантомной нитью, опутавшей вместе с сердцем будто бы и саму их суть. До чего же это дикое, слишком еще новое ощущение. И совершенно непонятно, откуда оно взялось. Или, может, оно было всегда, но Илье, стараниями того же Наполеона, удавалось его не замечать? — И правда. Хорошо. Тогда еще кое-что. У меня есть одна просьба, — Соло все еще воплощение растерянности и искренности, и это так непривычно, так сильно режет восприятие, что Курякину хочется тереть глаза до тех пор, пока все не преобразуется в то, к чему он привык. — Можешь, пожалуйста, принести мне зеркало? Я хочу посмотреть на себя. Эта просьба недурно отвлекает от излишних неуместных размышлений и анализа своих чувств. Да что уж там, у Ильи едва не падает челюсть от шока. Что это за порыв самолюбования? Или… — Ты что, не помнишь даже, как ты выглядишь? — Курякин неверяще таращится на смущенного его реакцией Наполеона. Вот это поворот… Ему потребовалось некоторое время, чтобы свыкнуться с этой новостью. Черт возьми, проклятая амнезия. Все привычное стремительно переворачивалось с ног на голову, поражая. Оставалось только пожалеть несчастного Соло, который устало потирал лицо, стараясь собрать пазл реальности, но, похоже, ему не особенно хорошо это удавалось. А Илья, вместо того, чтобы помочь, думал лишь о своем собственном дискомфорте. Пора было реабилитироваться. — Да… Да, конечно. Обязательно. Попозже принесу. Только не пугайся лилового фингала. На самом деле, ты у нас красавчик. Соло выглядит польщенным его замечанием и вроде бы даже немного расслабляется. Илье хочется как-то еще его приободрить, но их неловкая беседа прерывается настойчивым стуком врача, который пришел проведать пациента. Курякин поднимается с места, одновременно жалея и немного затаенно радуясь, что им помешали продолжить разговор. Ему еще предстоит тщательно разобраться в себе самом и продумать дальнейшую тактику их общего поведения. Слишком много мыслей в голове, забот, напарник в беспамятстве, да еще и больная нога. Так и рехнуться недолго. И только пристальный и безумно теплый взгляд Соло, упирающийся Илье в спину, пока он хромает в сторону двери, вселяет непоколебимую уверенность, что они справятся со всем, что на них навалилось.