Вспомни, а лучше забудь

Сознание любит расставлять ловушки, пичкать приукрашенными обманками и абсурдным искажением реальности. Очередной капкан захлопывается, не оставляя путей к отступлению и запирая тебя один на один с твоей фантазией. И тогда ты ни за что не сможешь отличить, где правда, а где вымысел. Может быть, именно так и сходят с ума? Желтые странички собственного досье не производят на Наполеона особого впечатления. Он долго продирается сквозь криво напечатанный, бессмысленный текст, не имеющий, казалось бы, к нему совершенно никакого отношения. Все эти непонятные якобы достижения, которые, складываясь вместе, создают образ отъявленного мерзавца, откровенно смущают. Как он докатился до жизни такой? И где свернул не туда? Мало того, что он азартный игрок и серийный соблазнитель, так еще и вор аж класса А2 и взломщик сейфов 9 уровня. Серьезно? Хотя последний приговор подтверждал найденный в прежних вещах набор всевозможных отмычек, так что сомневаться в достоверности предложенного текста не имело смысла. Да и фотография, приложенная к делу, на которой красовалась физиономия, с которой он долго и тщательно знакомился в зеркале после выписки из больницы, разрешала любые сомнения, коих у Наполеона накопилось вагон и маленькая тележка. — Ну что, осваиваешься? — знакомый уже до боли голос с русским акцентом раздается над ухом, и Наполеон невольно вздрагивает от неожиданности. Впрочем, легкий испуг сменяется радостным облегчением, когда он разворачивается к Илье лицом. — Вроде того, — он смущенно улыбается. Ему все время кажется, что он ведет себя как идиот, но он совершенно не знает, как именно должен общаться с этим человеком, к которому испытывает такие чувства. Он все еще безуспешно прощупывал почву, ибо несмотря на всю свою неоспоримую заботу, никакой особо интимной привязанности русский никоим образом не проявлял. Но все-таки, как чертовски приятно было просто находиться с ним рядом. — Никаких проблесков? — с надеждой уточняет Илья, косясь на досье в его руках. — Не особенно, — Наполеону не хочется лишний раз обнадеживать своего коллегу, хотя на самом деле ему уже несколько ночей подряд снятся очень странные сны. Но они слишком мутные, чтобы сказать наверняка, имеют ли они какое-то отношение к его прежней жизни. — А есть досье и на вас с Габи? — Да, конечно, — и снова в мимике появляется та же недоуменная суетливость, что и в момент, когда Наполеон попросил о зеркале. Он прекрасно видел, что Илья не понимает толком, какую линию поведения выбрать. И скучает по тому, каким Наполеону довелось быть, и каким он сам себя не помнил. — Я попрошу ее завтра забрать их у Уэйверли. — Спасибо, — имя их начальника уже было ему знакомо, хотя он так и не удостоился чести с ним пообщаться. Наполеон кивнул и позволил себе легкую улыбку, которая нашла взаимность в виде потеплевшего взгляда Ильи. В сердце опять что-то ёкнуло, затапливая нежностью, которую не терпелось проявить хоть как-нибудь. Черт, иногда ему хотелось хорошенько отделать себя прежнего за то, что оставил такое наследие из жуткой смеси непонятных чувств и неприемлемого образа. Ох уж этот Илья. Каждый раз рядом с ним Наполеона раздирали на части противоречивые желания. Он одновременно жаждал дать русскому то, что тот хотел — проникнуть-таки под завесу беспамятства и вернуть все как было, но также он очень сильно боялся встретиться с тем, что находилось теперь на задворках его сознания. Тот Наполеон Соло, по которому так скучали его коллеги, уже заочно ему не нравился. Более того, он иррационально ревновал к этому изворотливому лощеному типу, все время стараясь нащупать в себе приписываемые его личности качества. Однако таковые толком не находились, и это подрывало всякий настрой. Слишком много загадок, манящих и страшащих. Но ведь должно было быть достойное объяснение, почему он стал именно таким, даже если сейчас это практически не нащупывалось. — Болит? — скривившись спросил Илья, заметив, как он несколько раз интенсивно провел рукой по лицу, пытаясь упорядочить разрозненные мысли. — Немного, ничего страшного, — постарался успокоить его Наполеон, снова прикрывшись улыбкой. Русский выглядел настолько искренне желающим помочь, что казалось, если бы он попросил поцеловать его нежно в лобик, чтобы так не болело, тот бы ни секунды не раздумывал. А болела в самом деле не только голова… Чего греха таить, иногда Наполеон был всего лишь в шаге от того, чтобы проверить границы дозволенной близости. Но все никак не решался, опасаясь, что подобное заявление будет сложно списать на глупую шутку. Он все еще ходил по тонкому льду, не представляя даже, к чему его поведение может привести. — Ложись-ка ты лучше спать, ков… — Илья замер на полуслове и махнул рукой, определенно мысленно ворча на самого себя, что снова забылся. — Ты можешь называть меня так, я не против, — он пожал плечами, надеясь дать понять этим жестом, что его ничуть не обижает такое обращение. Что уж там, оно звучит намного приятнее его собственного имени, которое кажется слишком холодным и чужим. Он вообще не уверен, что его так уж часто использовали в отношении него в его позабытой жизни. — Тебе ведь так намного привычнее, правда? Откуда у меня вообще такое пафосное имя? — Я не знаю, ты никогда об этом не рассказывал. — Странно, — он невольно поджал губы и снова вперился взглядом в строчки из досье, которое все еще находилось в зоне его видимости. Никаких ответов, кроме сухих фактов, которые приводили в еще большее недоумение. Он и правда устал. — Ты прав, пора ложиться спать. — Доброй ночи, ковбой, — пожелал Илья, направляясь к выходу из комнаты. Он уже почти не хромал, и это не могло не радовать. — И тебе, — тихо прошептал себе под нос Наполеон, наконец-то отбрасывая бумаги в сторону, когда услышал хлопок закрывшейся двери. Уснуть не удавалось долго. Мутная вязкость опутывала разум, отбивая всякую охоту проваливаться в темноту. Но когда это все-таки произошло, и усталый мозг погрузился в сон, то оставалось только пожалеть, что он поддался и скользнул в эту слишком реальную галлюцинацию, которая в итоге вышибла из него все дыхание. Наполеон подскочил на постели с немым вскриком, хватаясь за голову, которая разрывалась теперь от адской боли. Ощущение было такое, будто его черепная коробка — кокосовый орех, по скорлупе которого пошли глубокие трещины. Что-то просвечивало изнутри, что-то очень далекое, воспоминания из самого раннего детства. Сначала это было лишь мельтешение картинок, как бешеная кинопленка, наматывающаяся на бобину. Но потом все сложилось в один сюжет, впаиваясь куском его прошлого в обновленную память. Он поднялся с кровати, с трудом удерживаясь на ногах. Не отдавая отчета своим действиям, он поплелся в общий коридор, на ходу переводя дыхание. Нужная дверь оказалась не заперта, и он ворвался в чужую спальню, даже не догадавшись вежливо постучать. — Илья, ты спишь? — сгустившаяся слюна забивала горло. — Нет, уже нет, — тело на постели заворочалось, приподнимаясь, чтобы разглядеть его получше в полумраке. — Прости, что разбудил, — Наполеон навалился на дверной косяк, только осознавая, насколько бесцеремонно потревожил коллегу. Теперь он чувствовал раскаяние по этому поводу. Нахлынувшая память уже не казалась такой ужасной, как в первые секунды пробуждения. — Ничего страшного. Что-то случилось? — осведомился Илья с беспокойством, потирая сонные глаза. — Не знаю, не уверен. Но, похоже, я что-то вспомнил, — следовало развернуться и уйти. Нет, нужно было вообще не приходить и разобраться со своей проблемой самостоятельно. Но он уже здесь, так что… — Я не хочу оставаться один, можно я лягу с тобой? — Что? — русский замирает, пристально вглядываясь в его силуэт. — Просто на край постели, пожалуйста, — Наполеон продолжает свою настырную мольбу, стараясь не думать об отказе. — Ладно, — Илья хмуро отодвигается, освобождая место, и нельзя терять ни секунды. — Спасибо, — шепот вылетает на выдохе, едва ему удается расположиться рядом с настороженным русским. Они лежат некоторое время в тишине, просто разглядывая очертания друг друга. Глаза постепенно привыкают к полумраку. И неловкость ситуации ощущается не так остро. Наполеону кажется, что еще немного, и он преспокойно уснет, позабыв снова целый кусок своей жизни. — Так что ты вспомнил? — но нет, Илья не даст ему это сделать. — Мое имя… — Наполеон не знает, как по-другому рассказать это все. Так что выбирает ту часть, которая хоть как-то соотносится с его настоящим. Тем более, они затронули эту тему всего несколько часов назад. И теперь одной загадкой стало меньше. — Я теперь знаю, почему меня так назвали. Это в честь города Неаполь. — Правда? А я думал, что в честь Бонапарта, — искренне удивляется Илья, легко усмехаясь. — Нет, совсем нет. Я никогда не рассказывал тебе о своей семье? — уточнение получает закономерно отрицательный ответ. Он собирается с духом, связывая кадры вместе. — Мой отец был итальянцем. Моя мать познакомилась с ним во время своей поездки в Италию. Это был бурный роман, который не должен был перерасти во что-то серьезное ни в коем случае. Но когда она вернулась обратно в Штаты, то выяснилось, что у нее останется вполне основательное напоминание об этой краткой любви. — Тебя зачали в Неаполе? — Именно так. Моя мама почему-то решила, что будет довольно символично назвать меня в честь этого города и дать фамилию отца. С которым она больше никогда не виделась, и который даже не подозревает о моем существовании. Не знаю, зачем она это сделала. Наверное, просто прихоть влюбленной женщины, — хотелось пожать плечами, но он опустил этот жест, понимая, что это все равно не добавит его истории особой выразительности. — Хм, Наполеон Соло… — протянул Илья тоном, наводящим на подозрения, что он впервые озвучивает его имя целиком. — Соло с итальянского переводится, как «только, лишь, единственный». Думаю, мое имя вполне резонно можно расшифровать как «мгновение в Неаполе». — Звучит красиво, но как-то печально, — голос Ильи слишком проникновенный, но Наполеон почти привык к этому за время, проведенное вместе. Рядом с русским так или иначе тянуло на откровенность, лишь бы не оставаться наедине со всем этим безобразием. Но похоже, тот не привык к такому изобилию искренности. Видимо, прежний Наполеон был довольно скрытным типом. — Я не любил это имя. Общаясь с другими детьми, всегда представлялся иначе. Каким-нибудь Ник или Джейк, — в голове вскакивали образы каких-то его знакомых, которым он бессовестно лгал о себе практически всегда. Ему нравилось создавать вокруг себя образ и играть придуманную роль даже когда он был мальчишкой. Вполне логично, что этот навык пригодился ему и во взрослой жизни. — Тебе всегда было легко вживаться в легенду, — протянул Илья, полностью улавливая ход его мыслей. — Значит, ты вспомнил только детство? — Да, урывками, — он отчаянно копался в своих новых-старых воспоминаниях, в какой-то момент непременно наталкиваясь на мысленный блок. — В документах нигде не сказано, моя мать, она уже умерла, да? — К сожалению, у меня нет такой информации, — грустно прочеканил русский, и совсем легко было поверить, что ему и правда жаль. Может, он даже сочувствует. В конце концов, Наполеон не помнил ничего не только о себе, но и о своем напарнике. Конечно же, у Ильи в жизни были события, оставившие тяжелые раны. Интересно, делился ли он такими подробностями с ним раньше? Или их отношения всегда были натянутыми, а теперь он позволяет себе слишком много лишнего, смущая своего коллегу? — Я поэтому и начал учить итальянский. Все-таки мои корни. Хотя я и не любил думать об отце, — все это выглядело как потертая кинопленка: реальные воспоминания мешались с надуманными выводами и образами, складываясь в нечто бесформенное и гнетущее. Он словно смотрел на чужую жизнь со стороны, заключенный в стеклянный куб. Только вот прозрачные стенки не могли уберечь от чувств, разрывающих грудную клетку ностальгической горечью. — А потом увлекся и стал полиглотом? — Илья тактично не заострял внимание на переживаниях, связанных с семьей, за что Наполеон ему был чертовски благодарен. — Этого я еще не помню. Вероятно, так и есть. И снова наступила убаюкивающая тишина. Русский тихо дышал, отвлекая от беспокойных мыслей своим присутствием. И вместе с тем пришло четкое осознание, что Наполеон уже ни в коем случае не сможет вернуться в свою комнату. — Можно я останусь спать здесь? — он робко замолкает, с колотящимся сердцем ожидая ответа. — Оставайся, — задумчиво шепчет Илья, вырывая выдох облегчения. — Мне кажется, я только что узнал о тебе больше, чем за все время нашего знакомства. Наполеон чувствует на себе внимательный взгляд, исследующий его в полумраке. Что ж, видимо они и правда не так уж хорошо знают друг друга. Только это не помешало Наполеону так отчаянно влюбиться. Он вцепляется пальцами в подушку изо всех сил, надеясь, что во сне не поддастся этому чувству безопасности, непременно возникающему рядом с русским, и не испортит все нечаянным прикосновением. Он почти проваливается в дрему, когда ощущает практически невесомое тепло у себя на лбу. Неужели Илья и правда поцеловал его в лобик, чтобы унять боль? Верилось с трудом, и все проще списывалось на то, что ему всего лишь почудилось. Вот только прикосновение повторилось, на этот раз продлившись чуть дольше. Наполеон крепко зажмурился, боясь спугнуть момент, но счастливая улыбка все равно бы выдала его с головой. Оставалось надеяться, что русский не обладает уникальной способностью идеально видеть в темноте.