Вспомни, а лучше забудь

Самообман в некоторых случаях может оказаться исключительно эффективным. Продолжай повторять себе эту чушь до тех пор, пока инстинкты не возьмут вверх. До тех пор, пока не доберешься до момента, когда отрицание станет чертовски абсурдным. До тех пор, пока не почувствуешь в полной мере, что врать самому себе совершенно, до глупости бесполезно. Габи кусает губы и мнется на месте, перенося вес тела с одной ноги на другую, и вообще немного раздражает своим беспокойством. — Значит, Уэйверли готов закрыть глаза на то, что он ничего не помнит? — недоверчиво уточняет Илья, сверля ее взглядом. — Именно так, — кивает Теллер, и почему-то при этом выглядит виноватой. Как будто это она стала инициатором того, чтобы вернуть беспамятного Соло к рабочим будням. — И как это вообще будет выглядеть? Он же теперь, считай, чистый лист. — Втянется как-нибудь. Мы же все время будем рядом, сможем прикрыть. Тем более, ты же сам говорил, что что-то начало проклевываться, — настаивает немка, выводя Илью из себя. — Вздор. Всего лишь раннее детство, вскрывать сейфы и убивать людей ему это никак не поможет, — для него распоряжение начальства звучит как полнейший бред. В голове сам собой возникает образ свернувшегося клубочком американца, у которого уже вошло в привычку являться к Илье среди ночи и бессовестно занимать половину кровати. Срывающийся голос, сладкое ночное сопение, — такой уязвимый и честный, что инстинктивно хотелось уберечь. Как можно позволить ему снова ввязаться в эту скверную рабочую рутину? Габи вздыхает нервно, дуя на челку. — Не понимаю, почему ты так упрямишься. Хотя бы дай ему шанс. Уже прошло достаточно времени, он может вернуться. Он даже сам хочет. Почему тогда ты против? Сжав кулаки, Илья выдыхает. Ну как эта дурочка не может понять, почему? — Вспомни, что случилось в прошлый раз. Ты говоришь, что прикроем. В прошлый раз никто никого не прикрыл… — снова игла вины пронзает и разум, и что-то внутри, в душе. Этот Соло, так беззаботно ничего не помнящий… Весь такой невинно томный, близкий и такой беззащитный, что Илья рядом с ним начинает вести себя странно. Чего стоит невнятное желание обнять и прижать к себе сильнее, укрывая от любой мнимой опасности. Убрать раздирающую головную боль, которая пропечатывается в кривых морщинках возле глаз, делая взгляд таким тусклым и страдальческим. Илья и так позволял себе больше, чем следует. Легонько и тихо, опасаясь пробуждения, исследовал чужой лоб на признаки лихорадки. Хороший, проверенный способ — ведь губы более чувствительны к температуре, чем ладонь. Самообман пока работал. А любые другие неподобающие даже не мысли, а лишь их смутные образы, касающиеся Наполеона, Илья просто не пропускал через завесу осознанного, отпугивая сценами подвального извращения. Он ни за что не может скатиться до уровня этих больных ублюдков. Ему просто нужно защитить своего напарника от любой дряни, любой возможной угрозы. Слишком уязвимый Соло путал и сбивал с толку, меняя что-то в самом нутре и вынуждая тянуться к нему, чтобы просто-напросто предоставить поддержку, человеческую заботу и тепло. Не больше. Да. Не больше. Черт… — Илья, я понимаю, это было просто ужасно. Но ведь это вовсе не значит, что подобное может повториться. — У нас нет гарантий обратного. То дело так и не закончено. Вряд ли Уэйверли решит, что игра не стоит свеч и просто вычеркнет его из списка, так и не добравшись до тех, кто стоял за теми упырями, — упрекающе озвучивает Илья, пытаясь достучаться до здравого смысла немки, но тщетно. — Ты их всех поубивал, ниточки оборвались. Могут пройти годы, прежде чем кто-то снова рискнет высунуться. Они уже поняли, что их деятельность попала под наши радары, так что с этой стороны угрозы ждать нет смысла. — С какой стороны угрозы ждать нет смысла? — вдруг раздается голос у Ильи за спиной, и идиотское сердце пропускает удар. Он медленно разворачивается всем корпусом к внезапно появившемуся в гостиной Наполеону, и тут же сталкивается с ним взглядом. Соло заинтересованно приподнимает брови, теперь уже беззвучно повторяя свой вопрос, и Илья стыдливо отводит взгляд. Потому что в голове снова мусор, снова склейка из ужасающих сцен произошедшего по его вине. И то, что американец всего этого не помнит, все только усложняет. — Ни с какой, — бурчит Курякин, скрещивая руки на груди. — Наше начальство всерьез намерено вернуть тебя в строй. — Намечается легкое дело уже сегодня вечером. Если считаешь, что готов, то мы запросто можем взять тебя с собой. Правда, Илья? — Габи кидает на него торжествующий взгляд, а Курякин совершенно не может понять, откуда в ней взялось столько неподдельного энтузиазма. Соло смотрит на него будто в поисках одобрения. С тех пор, как американец начал чуять свое прошлое, он так и рвался восстановить как можно больше событий. И как бы Илья внутренне не упирался, желая уберечь напарника от постижения неприятных, да что уж там, чудовищных аспектов безвременно ушедшей памяти, он все равно не мог сопротивляться этому невинному взгляду нового, незнакомого в полной мере Наполеона. Он и теперь мог легко вить из Курякина веревки, даже не осознавая этого, без труда добиваясь гораздо большего, чем удавалось раньше даже самыми изощренными манипуляциями. В своем репертуаре, хотя на данный момент в нем нельзя было найти ничего, что прежде все еще могло превратить американца в потенциального врага, от которого все время следует ждать подвоха. Разметавшиеся без привычной укладки волосы и непосредственная, едва ли не детская заинтересованность в происходящем… Можно ли было запретить Соло постигать самого себя? Им не удастся ускользнуть от условий Уэйверли, так что придется подвергнуть американца некоторому риску. Но теперь Илья не собирался допустить хотя бы малейшего отклонения от первоначального плана. — В семь часов выдвигаемся, — с обреченным вздохом выдал Курякин, мысленно чертыхнувшись в который раз. — И захвати отмычки. Ты же знаешь, где они лежат? Кивок в ответ едва не заставляет сморщиться от осознания собственной уязвимости. Все-таки Илья совершенно, окончательно и бесповоротно прикипел к Наполеону, и отодрать от себя такой важный кусок жизни не получится никак. Прежний Наполеон тоже должен был испытывать что-то подобное по отношению к нему. Так каково же ему было теперь без этих воспоминаний, за которые Курякин то и дело хватался, как за спасательный круг? И он снова возвращается к этим мыслям, тщетно сдерживая такое несвойственное ему беспокойство, когда Соло превосходит все их ожидания, едва ли не справляясь в одиночку с самой важной частью скромного хищения особо важных вещиц для британских представителей. В начале задания Илья сам пытается открыть сейф, используя отмычки Соло и приемчики, которым американец успел его обучить за время их сотрудничества. Такая простая операция была под силу и одному, на самом деле, но видимо Уэйверли не мог допустить, чтобы его и без того расслабившиеся и не обремененные тяжелой работой агенты продолжали прохлаждаться. Впрочем, раньше даже миссии, где не помешала бы подмога, тот же Илья выполнял сам, а теперь они вроде как сплотились в команду, и, наверное, в этом не было ничего дурного. Разве что все время приходилось переживать за коллег… И снова в голову лезли мысли о дрянном провале и жуткие сцены коленопреклоненного, истерзанного Наполеона в руках беспощадных тварей. Курякин дернул головой, прогоняя морок и стараясь сосредоточиться на вскрытии замка. Габи стояла «на шухере», беззаботно сведя руки за спиной в замок, а Наполеон сосредоточено наблюдал за действиями Ильи, неосознанно и даже как-то осуждающе хмурясь. Внезапно он двинулся ближе к русскому, задевая своим дыханием, и положил руки на скрюченные пальцы, отчаянно борющиеся с упрямым механизмом, не желавшим поддаваться. — Ты все делаешь не так. Если продолжать в том же духе, мы и за час не управимся, — отстраненным голосом выдал Соло, принимаясь руководить процессом. — А ты-то откуда знаешь? Ты же потерял память, — шокировано выдал Илья, послушно убирая свои руки и вверяя дело целиком и полностью в руки американца. — Я просто… знаю. Знаю и всё, — буркнул Наполеон, совершенно абстрагировавшись от всего, что могло разрушить концентрацию. Его ловкие пальцы двигались как будто на автомате, будто независимо от своего хозяина, перебирая инструменты и с непревзойденной точностью выбирая нужный. Он управился меньше, чем за минуту, а Илья так и не успел подобрать отвисшую от удивления челюсть, когда тот закончил и, открыв дверцу, повернулся к нему. — Здесь только какие-то часы, — недоуменно проинформировал Соло, протягивая руку, чтобы взять их. И тут его вдруг пронзило электрическим разрядом, он вздрогнул и замер на полпути, резко зажмурившись и проезжаясь по виску дрожащими пальцами, предусмотрительно облаченными в перчатки, чтобы не оставлять отпечатков. — Да, это именно то, что нам нужно, — довольно цокнула языком подлетевшая к сейфу Габи, пристально разглядывая его содержимое и словно совсем не замечая, в каком удручающем состоянии находится их американский напарник. Хотя, наверное, со стороны было не слишком понятно, что с ним что-то не так, но Илья знал, куда смотреть, он уже видел эти признаки. Его голову явно пронзило болью и вероятно очередной порцией воспоминаний. А Курякина в свою очередь затопило сочувствием. — Ты в порядке, ковбой? — Илья наклонился к нему, интуитивно погладив по спине в попытке утешить, и постарался оценить насколько сильным на этот раз оказался временной разрез памяти. — Нормально, — заверил его Наполеон, тут же накидывая на себя непроницаемую маску и отделываясь фальшивой кривой улыбкой. Илья мог поклясться, что буквально десять минут назад его напарник просто не знал, как следует должным образом скрывать свои эмоции, а теперь в одно мгновение научился этому искусству показной, учтивой непоколебимости. Или просто вспомнил, как же это делается. Черт, а Илья уже успел позабыть, насколько виртуозным обманщиком в принципе может быть американец. Это впечатление долго не отпускало Курякина. Он испытывал некоторую досаду от того, что ему пришлось снова лицезреть, как совсем недавно поражавшей своей чрезвычайной откровенностью Соло в секунду наглухо закрылся от него. Он так и сяк анализировал эти перемены, лежа в постели в одиночестве, после того, как они беспрепятственно покинули чужие апартаменты и Габи взяла на себя ответственность передать вожделенные часы Уэйверли. Постель казалась пустой, и Илья сомневался теперь, что нынешний Наполеон к нему придет. Но он все-таки пришел. Скользнул под одеяло, так уютно и уже до боли привычно улегся рядом, не проронив ни слова. — Что ты вспомнил? — разрезал давящую, по крайней мере на него, тишину Илья, решив перехватить инициативу. Соло помолчал еще некоторое время, будто обдумывая, стоит ли рассказывать о сокровенном. И это было обидно. Русскому казалось, что Наполеон вот-вот окончательно закроется, но он все же предпочел дать честный ответ. — Знаешь, я не всегда был вором. Я просто почему-то умею ладить с тонкими механизмами, — Илья перехватил его взгляд, который выражал некоторое недовольство самим собой. Или, по крайней мере, прежним собой. — Когда я изучал свое досье, мне никак не давал покоя вопрос, как же я дошел до такого. — И как же? — У меня в армии был друг, благодаря которому я и вдохновился на развитие своего таланта. Мы почему-то быстро спелись, не знаю, что этому поспособствовало. Он был азартным человеком, подсадил и меня. Покер, нарды, любые игры на деньги, всякое такое. Вначале я всерьез проникся, но со временем мне удалось взять себя в руки. А он… он всегда был довольно импульсивным, я бы даже сказал авантюрным, — Курякин неосознанно сжал и разжал кулаки, внимательно слушая рассказ. — Однажды он играл с нашим командиром, который тоже был довольно азартным и поощрял подобные развлечения, и поставил на кон часы своего брата. Конечно же, он их проиграл. Идиот, на что он рассчитывал… Никогда не умел вовремя остановиться. — И он попросил тебя их украсть? — Нет, не совсем так. Я тогда ничем таким не промышлял. Он сам был медвежатником, довольно паршивым, стоит признать. Позвал меня за компанию, чтобы я последил за дверью. Сейф у командира был бедовенький, но он все равно тратил на него непозволительно много времени. А для меня такое оказалось раз плюнуть. Ну, я и помог, — Наполеон нервно завозился под одеялом, будто не мог найти себе места. Или силился подобрать правильные слова. — Я просто чувствую, как все устроено. Знаю, что с этим делать. Как-то так и началась моя воровская карьера. Это потом уже пошли крупные дела, я разработал целую систему самостоятельно и реализовывал ее с совершенно другими людьми. Но началось все с сущей ерунды, приятельской поддержки. — Ты поэтому и вспомнил что-то, когда потянулся за этими часами сегодня? — у Курякина перед глазами отчетливо встал момент, когда несносный американец, — его потенциальный враг — великодушно вернул ему часы отца, которыми он так сильно дорожил. Только вот сам Соло, похоже, этого не помнил. — Да, что-то щелкнуло в голове, и я отчетливо ощутил себя в том моменте. И память, она… — он быстрым движением провел языком по губам, как-то воровато, и не стал продолжать, не сумев подобрать формулировку. — Как много ты вспомнил? Только армию? — Нет… Я не знаю, все такое зыбкое. Воспоминания… они словно проступают красками по мокрой бумаге, — после этого изящного сравнения, Соло задумчиво прищурился, собирая кусочки воедино. — Я помню, как начал работать на ЦРУ. Как стал агентом. — Но меня не помнишь? — почему-то Илье это казалось особенно важным, но в ответ Соло лишь грустно помотал головой. — Жаль. В спальне разлилась тишина. Чувствовалось, что Наполеон очень хочет добавить что-то еще, но по каким-то причинам умалчивает. Они лежали в немом полумраке уже довольно долго, так что Курякин пришел к выводу, что на этом разговор по душам закончен, и можно вступить в борьбу с собственными неутихающими мыслями за право погрузиться в сон. Но он ошибся. — Илья, можно я сейчас кое-что сделаю? — тихо-тихо спрашивает Наполеон, и Илье с трудом удается разобрать этот шепот. — Что, например? — Я просто сделаю, ладно? — гипнотизируя, настаивает Соло, и Курякин лишь пожимает плечами. — Ну, валяй, — он легко соглашается, не ожидая ничего страшного. И когда Наполеон вдруг приподнимается на руках и нависает над ним, Илья все равно не может поверить, что он рискнет сделать что-то из ряда вон. Только когда теплые сухие губы нежно касаются его собственных, до Курякина доходит, что за напряжение так усиленно накаляло атмосферу между ними уже столько времени. Он чувствовал это раньше, но никогда не позволял себе даже в мыслях зайти так далеко. А Наполеону это давалось с легкостью, он увлеченно исследовал рот Ильи, совершенно не смущаясь отсутствием реакции. Верно, этот Наполеон понятия не имеет, на какие русский способен вспышки ярости. Этот Наполеон ничегошеньки о нем не помнит, несмотря на значительный прогресс, и просто поступает так, как ему хочется. Не боясь, не переживая о последствиях. И это лучшее откровение вечера. Илья не может воспротивиться. Такой убедительный прежде самообман сворачивается пеплом в разгорающемся огне взаимного влечения. Наверное, пора признаться, что ему просто хочется ответить, и поэтому он наконец отмирает и со всей неистовостью впивается в податливый рот невыносимо незнакомого в деталях, но такого уже родного в целом американца.