Вспомни, а лучше забудь

Слышишь? Это твое прошлое диктует тебе, как себя вести. Ты, конечно, можешь заткнуть уши, притворяясь дурачком. Делая вид, что ничего не было. Но не слишком ли наивно бежать от того, что уже вросло в твои кости, впиталось в плоть и смешалось с кровью, проскользнув в самую суть? Второй внезапный наплыв воспоминаний оказался не таким ужасным, хотя и ощущался как удар заточенным топором в череп и затрагивал куда более значительный отрезок жизни Наполеона. Может с последствиями удалось справиться быстрее и легче, потому что он уже примерно представлял, чего стоит ожидать. Да и неуверенно надеялся на подобный исход, соглашаясь присоединиться к коллегам во время их рабочей вылазки. Однако на этот раз кусок памяти был не таким цельным, в нем оставалось очень много заметных брешей и провалов, которые постепенно заполнялись сами собой. Американец словно барахтался в вязком киселе, то и дело внезапно натыкаясь на очередную логическую связку и постигая самого себя все полнее и полнее. Медленно, но верно все становилось на свои места. События раскладывались по полочкам яркими вспышками иллюстраций. Вот он вступает в армию, которая накладывает на него свой отпечаток, превращая в равнодушную, циничную скотину. Сколько всякого дерьма он успел натворить за время своей службы — не счесть. И да, теперь он знал ответ на один из мучивших его в беспамятстве вопросов. Его мать умерла как раз когда его забрали в армию, и это сломало его окончательно, стерев последние принципы и нравственные устои, которыми он и прежде усердно пренебрегал. Не было никаких сдерживающих факторов более, и самая подлая сторона его натуры просочилась наружу, лишь бы не дать мыслям об одиночестве и собственной никчемности затопить разум. С тех пор он словно вечно старался доказать самому себе, что способен проворачивать невозможные схемы и выходить сухим из воды. Каким-то непостижимым образом его тянуло к прекрасному, пусть в его деятельности и было мало законного. Ничто не могло послужить лучшим лекарством от душевной боли, чем прикосновение к пыльной раме очередного шедевра, любовно извлеченного из бетонной крошки разбомбленных стен. Баснословно дорогие и прекрасные картины, глядя на которые в самом деле можно было отвлечься от реальности и забыть обо всем на свете. Рядом с этими вещами можно было сознательно притворяться, что он часть такой жизни, а его прошлое — всего лишь страшный сон. Произведения искусства стали его страстью, но как бы успешно дела не шли по началу, однажды все обернулось закономерным провалом. Только и поводок ЦРУ не мог сдержать толком его тяги быть ближе к прекрасному. Наоборот, таким образом у него появилась возможность приблизиться к элитному обществу и его богатству, наигранно ощущать себя частью всего этого великолепия, заглушая невеселые мысли дорогущим алкоголем, который он попивал из витиеватых бокалов, параллельно флиртуя с какими-нибудь прелестными нимфами. Приятная внешность, заученная галантность — лучший пропуск в чужую постель, потому что секс был еще одним проверенным годами способом сбежать от реальности и самого себя. И конечно же, от мыслей, которые уже много лет не тревожили его так активно, как в момент после восстановления памяти. Вместе со всем остальным Наполеон вспомнил еще один занимательный аспект своей жизни, который кое-что прояснил в его нынешнем положении. В армейские времена он творил много всякого, о чем не так уж плохо было не помнить. У него был опыт отношений с другим мужчиной, довольно длительная связь, не закончившаяся ничем хорошим. Именно поэтому он в последствии отдал предпочтение беспорядочным связям с представительницами женского пола, окончательно прячась за маской успешного ловеласа. Натянул на себя непробиваемую любезную оболочку, под которой надежно укрывалось все самое сокровенное и уязвимое, намереваясь больше никогда не допустить серьезных увлечений. Вот только теперь, каким-то непостижимым образом, он был влюблен в своего русского напарника, про которого толком не знал и не помнил совершенно ничего. И который был слишком близко, чтобы упустить шанс и не рискнуть. Илья чем-то напоминал, — не внешне, а лишь повадками и резкостью движений, — того, другого, чье имя Наполеон так и не решился озвучить толком даже в собственной голове. Он потратил слишком много времени, чтобы задвинуть эти воспоминания как можно дальше, но теперь они особенно мозолили глаза, напоминая не наступать на те же грабли еще раз. Вот только Соло бессознательно был уверен, что русский — это совсем другие грабли. Да что уж там, он просто почему-то был уверен в нем на сто процентов, и не мог пренебрегать своими ощущениями. В некоторые моменты, особенно после того, как он достаточно отчетливо вспомнил всю грязь работы на ЦРУ, прочие свои паршивые делишки и сплошную гниль в отношениях, Илья виделся ему эдаким непорочным ангелом. В этом болоте русский казался чем-то по-настоящему чистым и светлым. Прямолинейный, неспособный на фальшь или предательство, такой надежный — наверное, именно поэтому Наполеон и выбрал его. Пока это было лишь предположение. Но он обязательно должен был вспомнить и узнать, лишний раз подтверждая проницательность своего чутья. А вот чего не стоило делать, так это торопить события. Однако Соло не смог удержаться — взял, да и потянулся к русскому раньше, чем в принципе собирался еще до того, как вспомнил один из самых прискорбных отрезков своей жизни. Хотя, скорее именно поэтому он это и сделал. Почему-то он был безоговорочно уверен, что Илья ни в коем случае его не оттолкнет. И пусть инициативы со стороны русского он никогда не дождался бы, но вот все же верил, что может на что-то рассчитывать. Сколько Наполеон его помнил — пусть это и был пока не слишком значительный промежуток времени — Илья всегда обращался с ним, как с хрупким сосудом, ненавязчиво и как-то нелепо стараясь заботиться и оберегать. И это неимоверно льстило теперь его восстановленному вместе с памятью прожженному самолюбию. Это отношение сохранилось и после того, как Соло предпринял решительный шаг, поцеловав наконец эти чертовы губы, которые столько времени сочувственно сжимались в тонкую полосу, когда Илья смотрел на него. Русский касался его с опаской, едва дотрагиваясь самыми кончиками пальцев, будто изощренно издеваясь. Ведь хотелось, чтобы он сжал, как можно крепче и притянул к себе, как можно сильнее. Ничего, у них все еще было впереди. Наполеон собирался наверстать позже, когда Илья поддастся и раскроется, ускоряясь. Тогда-то уж он смог бы оторваться по полной. Однако ожидания не оправдались. Илья был просто непрошибаем, растягивал время как густую смолу. Легкие поцелуи, невинные объятья — и это все, на что приходилось рассчитывать. Соло не сдавался, мягко прокрадываясь в личное пространство неприступного русского. И постепенно Илья позволял чуть больше, уже даже не вздрагивая, когда Наполеон подходил к нему со спины, обнимая за плечи. Позволял целовать себя все глубже, отвечая все более страстно. Они были на верном пути, и томление сладко нарастало, делая предвкушение еще более притягательным. Но каждый раз, когда Соло казалось, что намечается значительный прогресс, Илья упорно сдавал назад. Словно натыкаясь на какой-то непреодолимый барьер. Плавно отстранял от себя Наполеона, пресекая любые последующие попытки сближения. И тот никак не мог взять в толк, что может быть причиной такого категорического отказа продолжать. Неужели Илья думал, что Соло посягнет на его филейную часть, меняя всякое представление о привычном половом акте? Так нет же, он вроде всячески давал понять, что совершенно не против выступать в принимающей роли, опуская чужие ладони на свои ягодицы. Но руки Ильи все равно в какой-то момент отстранялись, сжимаясь в кулаки. Каждый гребаный раз. — В чем дело, Илья? — все-таки спрашивает Наполеон, когда русский снова это делает. Хочется заорать: «Какого хрена?», но он сдерживается, стараясь быть вежливым и совсем уж не спугнуть потенциального любовника. И как же тяжело это Соло дается, когда он в бесстыдной позе сидит у Ильи на коленях. Когда ему уже удалось стянуть с этой неприступной глыбы водолазку, чтобы иметь возможность водить руками по обнаженной коже. Когда они оба уже возбуждены, и нет совершенно никаких объективных причин внезапно прерывать процесс. — Я не могу, — упрямо цедит Илья, сдерживая за запястья его упорно пытающиеся продлить прикосновения руки. — Что тебе мешает? Я понимаю, у тебя такого никогда не было. Но это же мы. — Ты не понимаешь. — Чего я не понимаю? — со снисходительным вздохом уточняет Наполеон, словно разговаривает с малым ребенком. Но вот загнанный взгляд исподлобья настораживает, наводя на мысль, что это не просто дурная прихоть или стеснение. — Ты просто не помнишь. Прости, я не могу. Ковбой, я не могу, — наверное, стоит воспринять его отказ всерьез. Но Соло не намерен сдаваться. Он порывается снова, ведь это же, черт возьми, Илья, который просто не сможет ему отказать в самом деле. А они и так уже слишком долго топчутся на месте. — Давай попробуем, в этом нет ничего страшного, — мягко уговаривает Наполеон, уверенный, что он сумеет справиться с любой чушью, которая засела в голове русского. И вообще у него возникает стойкое ощущение, что он разводит неопытную малолетку, хотя он всегда предпочитал женщин с определенным опытом. Но с Ильей процесс уламывания имел какое-то свое очарование. Он вот-вот покажет ему, как у них все может быть замечательно, и русский отбросит все свои глупые страхи. Тем не менее, Илья продолжает упираться. Отталкивает его уже сильнее и отчаяннее, резко дернувшись, когда Соло пытается коснуться его члена, доказывая, что он сам этого хочет. Вот оно, неоспоримое доказательство, но для русского физическое возбуждение вовсе не аргумент. Он вырывает руки, когда Наполеон пытается снова положить их себе на ягодицы. Это почти обидно, и совершенно непонятно. — Я не могу, — взрывается Илья, внезапно вскакивая с места и бесцеремонно скидывая Наполеона со своих коленей на кровать. И это практически дежавю. По крайней мере, корка на оставшихся сокрытыми воспоминаниях определенно покрывается мелкой сетью трещин. Нет, еще рано. Рано. Хотя он и чувствует, что еще немного, и его снова накроет. Он уже близок к тому, чтобы оказаться в двух мгновениях одновременно. Но пока что он в большей степени находится здесь, рядом с тяжело дышащим, необъяснимо напряженным Ильей, который вцепился в столешницу вплоть до побелевших костяшек. И с этим надо что-то делать. — Илья, ты чего? Черт, совсем не обязательно было меня так пихать, я же не насильник, — последнее слово определенно режет слух Илье, он стискивает челюсти до скрежета. И Соло удивленно сглатывает, выжидая развития и хоть какого-то объяснения ситуации. Он растерянно смотрит и никак не может понять, отчего Илья так себя ведет. Его смутило слово «насильник»? И… Черт, неужели это из-за того задания, когда он как раз-таки и потерял память. Синяки быстро сошли, и тело полностью восстановилось в рекордные сроки, а его разум был слишком сильно занят постижениями омутов периодически воскресающей памяти, чтобы помнить о том, о чем он парадоксально не помнил. И о чем, откровенно говоря, ничего толком не знал, решив не касаться этой темы вовсе. Но Илья-то знал. Видимо в этом и было все дело. — Тебя беспокоит то, что тогда произошло? — осторожно подбирая слова, начинает Соло, стараясь не шевелиться, потому что Илья выглядит так, будто готов рвануть прочь от одного неосторожного движения в его сторону. — Со мной тогда что-то сделали. Что-то ужасное. Меня изнасиловали, да? Илья молчит, прикрывает глаза, и его голова безвольно падает на грудь. Достаточно красноречивый ответ. — Но все в прошлом. Со мной все в порядке, — он снова предпринимает попытку переубедить и успокоить русского, но внезапно внутри что-то сжимается и холодеет от ужаса осознания. — Или… тебе противно быть со мной после того, что тогда произошло? Илья шокировано поднимает голову, округлив глаза, и даже такая жуткая реакция нравится Соло больше, чем его безмолвное подражание статуе. — Что ты несешь? Конечно, нет. Я просто… Я… — его руки начинают мелко дрожать вместе с несчастной столешницей, и мышцы на спине перетекают в мелком треморе вздувшимися буграми. — Я не могу стать одним из тех ублюдков. — Ты и не станешь, — медленно произносит Наполеон, с опаской наблюдая за напряженным сгибом руки. Илья похож на взрывное устройство. Он вот-вот рванет. И Соло уверен, что видит его таким впервые. Он даже толком не подозревал, что он настолько вспыльчив. Не знал, что его можно настолько вывести из себя. Или все-таки знал… — Ты не понимаешь. Ты ни черта не помнишь! Даже не представляешь, что они с тобой сделали. Не представляешь, как это было больно. Просто смотреть, не имея возможности вмешаться. И теперь, ты хочешь, чтобы я сделал то же, что они. Я знаю, что ты думаешь, что это совсем другое. Но так просто нечестно. Это нечестно по отношению к тебе. Ты вспомнишь однажды. И возненавидишь меня. Так же, как и тех тварей. И это будет заслужено. Потому что я ничем от них не отличаюсь. Ты бы понимал это, если бы не забыл все к чертовой матери! — желваки играли на лице, а жесткий акцент отчетливо прорывался в каждом ругательстве, пригвождая Наполеона к кровати. Он не смел пошевелиться, пропуская через себя весь этот столько времени сдерживаемый яд. И не был согласен ни с единым словом. — Черт, ты же сейчас даже не помнишь меня! Ты не знаешь, кто я такой и на что способен! Что я могу с тобой сделать! Как ты вообще можешь хотеть такого? Это слишком. Так нельзя. Я просто… Я просто не могу. Илья захлебывается самобичеванием, а Наполеон не знает, что ответить на эту тираду, чтобы не сделать еще хуже. Нужно что-то предпринять, и он сейчас нащупает правильное решение… Почти… Только справится с этим ощущением раздвоенности, и вернется полностью в настоящий момент. К перегруженному напряжением Илье, который сам не понимает, какую чушь несет. Который готов взорваться и разнести все вокруг, но это почему-то совсем не пугает и не отталкивает. Он не прав, Соло чувствует это. Знает на уровне подсознания. И надо всего лишь объяснить ему, что он напрасно терзает себя. Только Наполеон не успевает. Все случается одновременно. Столешница переворачивается, ударяясь о стену. Отчетливый треск сломанного дерева совпадает с треском скорлупы памяти. Молниеносное, яростное движение Ильи в сторону выхода, — и он исчезает. Сбегает, хлопнув дверью, и вместе с тем окончательно разбивая корку, за которой скрывались еще не восстановленные кусочки воспоминаний. Соло вцепляется пальцами в виски, стараясь сдержать разрывающую череп боль. Ему надо взять себя в руки и вернуть этого неуправляемого русского назад, чтобы вколотить в него здравый смысл. Благо, все проходит так же быстро, как возникает. Бурный шторм сменяется мирным штилем. Но теперь все немного иначе. Наполеон гипнотизирует захлопнувшуюся дверь, бессвязно что-то бормоча себе под нос, пока картинки событий укладываются в хронологическом порядке. Наконец, его лоб разрезает хмурая складка, а с губ само собой срывается тихое и неуверенно вопросительное: «Большевик?»