Вспомни, а лучше забудь

Дрожь по пальцам, дробью по костям. Ты уверен, что все еще злишься? Или, может, это дрожь совсем иного рода…? Илью немного колотило, но он уже практически справился со своим эмоциональным всплеском. Он сидел на своей кровати, пытаясь окончательно восстановить ясность мыслей и избавиться от багровой пелены перед глазами. Получалось плохо, но все-таки получалось. Зря он так вспылил, этот Соло не должен был видеть его таким. Но теперь ничего нельзя было отмотать назад. Разве что американец схлопочет очередной удар по голове и снова все забудет. Черт, да что с ним вообще творится? Внезапно дверь в его комнату распахивается, и на пороге стоит главный виновник полного эмоционального раздрая Ильи. Странно, что он все-таки пришел после того, что только что случилось. Курякин так и не успел толком успокоиться, и теперь ему предстоял второй раунд, который мог вызверить его еще сильнее. Неужели Соло не понимает, что лучше оставить его сейчас одного? — Прекращай, большевик. Все в порядке, — говорит американец, уверенно приближаясь к нему. А Илью словно окатывает ледяной водой. Что? Такое привычное и долгожданное «большевик» не просто режет слух, а долбит в мозг увесистой кувалдой. Сколько он вспомнил на этот раз? По крайней мере, Соло точно вспомнил его, так что новый диалог с ним может оказаться гораздо более конструктивным. Вот только у Ильи отвисла челюсть, и он не знает, что сказать. Лишь растерянно смотрит, вынырнув из омута угнетающих мыслей, боясь теперь, что этот омут вскоре пополнится чем-то еще более ужасающим. Наполеон подходит совсем близко и медленно протягивает руку к Илье, наблюдая за его реакцией. Наконец, его пальцы оказываются в волосах русского, и он зарывается в них, начиная поглаживать — уверенно, жадно, так, будто имеет на это полное право. — Теперь я помню тебя. И знаю, на что ты способен. Этого достаточно? — продолжает Соло так нагло, совсем как прежде. Илья уже успел позабыть его такого, и от этого нового-старого первого впечатления начинает томительно сосать где-то под ложечкой. Он все так же не может и шелохнуться, лишь судорожно сглатывает вязкую слюну, забивающую горло неуверенностью и смутной надеждой, что все не так плохо, как он себя уверял всего несколько мгновений назад. Наполеон наклоняется ниже, опираясь на плечи Курякина, и принимается целовать его — с таким желанием, будто они и не прерывались вовсе и не было всех этих криков и перевернутого стола. — Я чертовски давно хотел это сделать, — хитро улыбается Соло, отстраняясь, ничуть не смущенный тем, что русский так и не разомкнул губ. — Кто же знал, что мне придется потерять память, чтобы на такое решиться. — Как много ты вспомнил? Ты помнишь, что… — «… что они с тобой сделали», хочет добавить Илья, но как всегда голос предательски срывается, не дав закончить фразу. — Я помню достаточно, чтобы сказать наверняка: я хочу этого. И хочу с тобой. Теперь тебе точно не сбежать. Так что незачем ломать мебель, меня этим не проймешь. Наполеон снова усаживается к нему на колени, намереваясь продолжить с того момента, на котором они прервались. И теперь Илья точно не может его оттолкнуть. Всего за каких-то жалких полчаса американец оброс еще большей самоуверенностью и проявлял такое страстное нетерпение, что отказать ему не представлялось возможным. Всему виной эта дурацкая память, которая, вернувшись, сделала его еще более сексуально голодным, а Илью совсем лишила сил к сопротивлению его яростная вспышка. И теперь он был слишком податливым в руках непревзойденного соблазнителя, который видел его насквозь и явно вспомнил, как именно нужно обращаться с Курякиным. Он знал все его страхи и слабости, и теперь игра не казалось такой уж нечестной. И определенно стоила свеч. — Не бойся, большевик. Я знаю, как. Просто расслабься и выброси из головы весь этот мусор, — Соло поерзал на его коленях, устраиваясь удобнее. — Я постараюсь, — только и смог ответить Илья, в очередной раз судорожно сглотнув. Что ж, сказать проще, чем сделать. Цепкие клещи памяти все еще не желали выпустить ту ужасную сцену, свидетелем которой Илье довелось стать. Может и прошло уже много времени, но он в силу своего морального мазохизма столько раз прокручивал ее в голове, что теперь никак не удавалось отделаться от ярких, удручающих своим содержанием образов. Они, как все время находящаяся в движении вода, то затапливали его полностью, то отходили дальше под напором того счастливого томления, которым щедро одаривал его американец. Соло не был намерен сдаваться и проигрывать слишком внушительному прошлому, о котором он, как Илья с облегчением догадывался, все еще не помнил. Можно было продолжать чувствовать себя виноватым. Пожалуй, даже нужно. Но Курякин безнадежно поддался чужой уверенности в том, что они поступают правильно. Ведь ему тоже хотелось, очень хотелось того, что обещали нескромные прикосновения Соло. И он мог это получить, уже с более чистой совестью, учитывая, что американец все-таки наконец-то вспомнил хотя бы его. Словно зияющая дыра от возложенной на него, как на единственного знающего всю ситуацию, ответственности слегка затянулась, и перестала быть такой жгучей по краям. Чувства Соло зародились многим раньше, чем он думал. Это была не просто благодарность беспамятного человека, который привязался к своему мнимому спасителю. Это было что-то другое, испытываемое непосредственно к Курякину, — к такому, каким американец его знал. Илья даже не догадывался ранее, что его напарник вообще может так хорошо скрываться. Конечно, чертов лицемер. Обожаемый, искушенный лицемер, который теперь либо натянул свою самую довольную маску, либо в самом деле был жутко доволен происходящим. Илья начинает отпускать себя, его пальцы скользят по чужой спине, забираясь под вернувшийся вместе с кусочками памяти элегантный жилет, и проезжаются по обнаженной коже. У американца обнаруживается еще одно преимущество в виде отсутствия на Курякине его надежной водолазки, что позволяет дать волю руками и вселить в русского твердую уверенность, что стоит хотя бы попробовать зайти дальше и без того уже не слишком четкой разграничительной черты в его голове. Вспышки чужеродного прошлого все еще носятся назойливыми мухами, то и дело сгорая под горячими пальцами и губами. Соло перетекает на его коленях, приподнимаясь выше, и избавляется наконец от верхней одежды. С такой привычной грацией и педантичной аккуратностью отбрасывает в сторону рубашку и жилет, словно такое обращение еще сможет спасти дорогую ткань после того, как она вся измялась в хлам в стальном объятии, на которое американец сам столько времени провоцировал Илью. Внезапно, воспользовавшись уязвимой задумчивостью Курякина, Соло со всей дури толкнул его в грудь, заваливая назад. Будто повторяя то, как русский сам скинул его со своих коленей меньше часа назад, только с противоположными намерениями. Такая маленькая месть или ответный жест, вынудивший Илью распластаться на постели от неожиданности, наблюдая растерянно за тем, как Наполеон не менее самодовольно чем прежде продвигается ближе, все в той же позиции наездника. Честно говоря, когда Илья впервые назвал своего коллегу ковбоем, он не мог и подумать, что в итоге тот настолько оправдает свое прозвище. Он в самом деле оседлал Курякина, как строптивого жеребца, безжалостно пришпорив коленями его бедра до синяков, отсекая даже мысль о возможности осуществления побега. Хотя это было излишней предосторожностью. Илья и так уже сдался. Завороженный, он протянул руки к американцу и начал тщательно исследовать его кожу, с неудовольствием отмечая, что полупрозрачные отметины от ссадин все еще остались, а кое-где и вовсе не обещали когда-нибудь сойти. Пальцы пробежались по спине, нащупывая тонкий шрам от безжалостного лезвия, которое посмело оставить слишком глубокий порез на теле его драгоценного напарника. Одно короткое мгновение, — и он снова видит перед собой мерзкие картинки, заставляющие неосознанно жмуриться и кривиться в борьбе с наваждением. — Что такое, большевик? — тихо спрашивает Соло, перехватывая его руки и прислоняя к своему лицу. Да, хотя бы на его прекрасном лице все давно успело зажить, и благо не осталось никаких напоминаний. Илья не может ответить, пытается равнодушно помотать головой, но выходит недостаточно убедительно. Наполеон сам наклоняется к нему, не отводя ладоней Курякина от своего лица, и целует. Это определенно такой отвлекающий маневр, который, как ни странно, срабатывает. Он делает это долго, вдумчиво, влажно, обстоятельно исследуя языком чужой рот и предоставляя в полное распоряжение Ильи свой собственный. В самом деле удается немного забыться, отдавшись вспыхивающей на губах страсти, заставляющей покусывать и посасывать их с пошлым причмокиванием. Что уж там, он отвлекается настолько, что даже не замечает толком, как рука Соло оказывается в области его ширинки и решительно расстегивает штаны, пытаясь стянуть. — Ковбой, мы не… — испуганно пытается снова остановить происходящее безумие Илья, но Наполеон не собирается его слушать. — Мы — да, — только шелестит американец где-то возле уха, обжигая дыханием, и вцепляется в член Ильи, заставляя того путаться в собственных штанинах, извиваясь от недопустимых ощущений. Рука другого мужчины на его члене, такая умелая и крепкая, — прикосновение какого он никогда не испытывал, потому что ни одна женщина не могла сдавливать мужское естество с такой силой и с таким смущающим пониманием того, как лучше провести и куда именно надавить. Захлебываясь непривычными ощущениями, Илья дергает ногами, еще сильнее скручивая в жгут так и не снятые брюки, которые тем временем уже успели сползти в район лодыжек. Сам Соло с легкостью освобождается от всей своей одежды, не собираясь помочь любовнику, видимо считая, что дополнительный сдерживающий фактор не помешает. Наполеон придвигается еще ближе, притираясь обнаженной кожей, надрачивая свой полувозбужденный член. А Илья уже давно задыхается от его крепкой ладони, обхватывающей его так уверенно и скользящей так чертовски ритмично. Они трутся членами, попеременно попадая в захват Соло, пока сам Курякин понятия не имеет куда деть руки и бесцельно шарит ими по горячему телу американца. Мутная одержимость и неприкаянность позволяют Илье забыться достаточно, чтобы все-таки кончить. Сорваться как перевозбужденному подростку, впервые познающему радости секса, взрываясь густой белой спермой на сжимающие его пальцы Соло. Глубокое расслабление сменяется легкой дрожью, когда он опускает взгляд на испачканные костяшки. Очередное гребаное воспоминание: белесые подтеки на этой идеальной коже, только все совсем иначе. Чужие руки, бесцеремонно лапающие без всякого на то права. Чужая сперма, заляпывающая изничтоженное тело американца… Илья крепко зажмуривается, не давая магии интимной близости окончательно рассеяться. Соло не замечает его заминки. Он сам еще не успел кончить, он все еще возбужден, и его сорванное дыхание привлекает к себе внимание. Только Курякин не знает, что именно он должен сделать дальше. В нерешительности он протягивает руку к члену Соло, очень медленно, не веря в самом деле, что все происходит наяву. Да, это больше похоже на сон, и он определенно погружен в состояние транса, когда вместе мешаются сладостное предвкушение и страх, что жуткие призраки могут возникнуть в любой момент и вцепиться стальными клешнями в мозг. Он не успевает осуществить задуманное. Соло перехватывает руку Курякина, так и не достигшую цели, и вальяжно перетягивает себе на бедро, нагло и уверенно проезжаясь чужой бесконтрольной ладонью по своей обнаженной коже. — Трахнешь меня? — спрашивает Соло, проводя пару раз вдоль члена, чтобы не растерять настрой. И перекатывается ближе, практически вжимаясь в оторопевшего русского. — Может, в другой раз? — трусливо предлагает Илья, завороженно разглядывая густую каплю смазки на головке налившегося кровью члена напарника, не смея шевельнуться. — Не хочу больше ждать. Пожалуйста. Давай, — не столько умоляет, сколько приказывает Соло, разворачиваясь, но не позволяя ладони Ильи потерять контакт с его кожей. — Я чистый, можешь не переживать. Я уже говорил, что давно хотел. Дыхание Ильи сбивается от удивления, а руки непроизвольно скользят с бедра ниже, легко оглаживая ягодицы. И, будто поразившись собственной наглости, испуганно перетекают наверх, проезжаясь по спине, снова натыкаясь на линию кривого рассечение кожи поперек позвоночника. Это замедляет и сбивает. Соло терпеливо ждет, пока он перестанет мешкать. И как же чертовски хочется поддаться, просто взять то, что ему так настойчиво предлагают. Но что-то все еще его тормозит. Ну, конечно, эти следы перед глазами и под подушечками пальцев… Эта гадкая, невозможная память тяжестью в затылке… Илья приподнимается выше, просто чтобы не видеть, и всем телом наваливается на спину американца, прижимаясь как можно теснее и утыкаясь носом в чужую шею. Пальцы жадно вгрызаются в поощряюще вздрагивающие бедра Соло, вминаются и растирают наверняка пурпурную от таких манипуляций кожу. От всего тела Наполеона исходит такой приглашающий жар, что член Ильи сам собой начинает заинтересованно подниматься. Он заводится от одного терпкого запаха неразряженного возбуждения, и Соло чувствует его стояк, притираясь и раздразнивая еще больше. Проходит несколько томительных минут борьбы с самим собой, в течение которых Илья усиленно выцеловывает попавшую в его полное распоряжение шею американца. Все «можно» и «нельзя» толпятся, смешиваясь в хаос, сдавливая друг друга и заставляя череп разбухать от ненужных мыслей. Но хватает одного протяжного, заждавшегося: «Ну же, большевик», и очередного подгоняющего движения бедер, чтобы сорвать пломбу со всех собственноручно возведенных в голове запретов. Илья совсем другой, он не имеет с теми тварями ничего общего. Не отнимает ничего насильно, лишь следует за обоюдным желанием. Соло хочет, просит его об этом всем своим видом и поведением. И он просто обязан сделать все возможное, чтобы не разочаровать своего новоиспеченного любовника. Самоубеждение срабатывает. Хотя он и так уже чувствует себя пластилиново послушным перед этим блаженно беспамятным искусителем. Вдохнув поглубже, сконцентрировавшись лишь на самом процессе дыхания вплоть до образования успокаивающей пустоты в голове, Илья потихоньку двинулся вперед, прямо в тугое нутро, стараясь растягивать как можно более плавно и максимально безболезненно. Он так хотел быть нежным и аккуратным, так зациклился на необходимости делать все как можно медленнее, что наращиваемый самим Соло темп застал его врасплох. У американца явно были совсем другие планы, он-то не считал себя хрупким и спутал настроившемуся на неторопливое соитие Курякину все карты своими навязчивыми попытками устроить бешеное родео. Его невозможно было удержать, он с упоением насаживался на член Ильи, провоцируя развратными стонами, от которых поджимались пальцы на ногах и отказывали последние тормоза. Но как бы не слетал стальной контроль от учащенных фрикций и собственных охрененных ощущений, Илье все-таки удавалось ни на секунду не забывать об удовольствии партнера, осторожно сжимая в руке его член и ритмично скользя кулаком. Свой первый гомосексуальный опыт Курякин мог считать удачным. Вместо предположительного брезгливого отвращения, он испытывал лишь наслаждение, втрахиваясь в конце концов в чужую задницу с таким неподдельным энтузиазмом, что хотелось снова и снова убивать тех уродов, которым довелось постичь подобное без согласия. Оставалось только молиться, чтобы этот злосчастный инцидент Наполеон так никогда и не вспомнил, иначе Илья не представлял, как они смогут быть дальше. Сейчас все наконец-то казалось таким идеальным, правильным, пикантно новым, невзирая на досадные мысли, роящиеся в его голове наравне с восторженным благоговением. Илья ничего не может с собой поделать, пусть и не позволяет напряжению несексуального характера поглотить себя в значительной степени, но все же оказывается совершенно неспособным сорваться в полный бездумный кайф. Какие-то подпорки все равно остаются, блокируя эйфорическую кульминацию раздувшейся похоти. И Курякин уже не верит, что ему удастся кончить во второй раз. Не верит до того самого момента, пока это не делает сам Наполеон. Оргазм прошибает Соло мелким тремором, утягивая за собой и Илью. Он выжимает из обоих последние силы, заставляя растянуться на постели в безмятежный лености. Изо рта Наполеона вылетает полустон, когда он плавно соскальзывает с обмякшего члена Ильи, еще сильнее пачкая простынь растекающейся спермой. А сам Курякин только и может, что снова прижаться теснее, сладко обнимая расслабленного американца, после того как ему удается избавиться от чертовых спутанных на лодыжках брюк и нашарить смявшуюся где-то в ногах простынь, чтобы укрыть их обоих. Они лежат в тишине, балансируя на грани между дремой и мутным бодрствованием. И вместо дурных мыслей, успевших порядочно измотать его своей навязчивостью, в утомившейся черепной коробке Курякина все же проскальзывает робкая надежда, что в итоге у них все может быть хорошо. Лишь бы глупая память не испортила все своим возвращением.