Вспомни, а лучше забудь

Тук-тук! Не скучал? Да разве затейливое мироздание это волнует? Ты — лишь жалкая пылинка, которой стоит ликовать, если она попадает под свет всемогущего прожектора злобной мести. И чем дольше ты витаешь в облаках, тем больнее вырываться, когда раздается щелчок захлопнувшейся ловушки. — Хорошо, что ты все вспомнил. Было бы жаль потерять такого отличного напарника, — подмигивает Габи, когда они крадутся по грязным катакомбам, привлеченные выполнять очередное задание. — Я и сам рад, — искренне улыбается Наполеон, тут же косясь на Курякина, который недовольно сопит где-то сбоку. — Вам обязательно трепаться? Хотите сдать нас со всеми потрохами? — Илья, не ворчи, — подначивает Теллер, не воспринимая его опасения всерьез. Она, как и Наполеон, прекрасно знает, что до реальной угрозы им еще ползти и ползти по этим грязным тоннелям, и пара подбадривающих реплик уж точно не будут стоить им жизни. Русский возмущается больше из-за собственного смущения. Наполеон лишь совсем недавно выяснил, на какую очаровательную неловкость способен этот непробиваемый гигант. К сожалению, они были слишком увлечены происходящим с ними, чтобы вспомнить про вездесущую Теллер, которая прекрасно теперь знала о смене статуса их отношений. И это вгоняло грозного русского агента в краску, потому что коварная немка каждым улыбчивым взглядом намекала на свою осведомленность, великолепно понимая, что Курякин слишком закрыт в интимном плане, чтобы спокойно относиться даже к минимальной огласке своей личной жизни. Между ними все постепенно устаканилось. Шло на лад семимильными шагами. Они притирались друг к другу в непривычном аспекте, все равно подстраиваясь в идеальное сочетание, будто механизмы. Да, их отношения напоминали американцу основную его профессиональную деятельность, а он всегда ладил с тонкими механизмами. И Илья, несмотря на всю свою внешнюю неотесанность, был очень тонко душевно устроен. Главные струны Соло удалось затронуть, пока он даже и не осознавал всей сложности задачи из-за злосчастной амнезии, обернувшейся романтическим катализатором. Вряд ли бы он подобрался к русскому так близко, если бы был самим собой. Взаимная сдержанность и недосказанность никогда не позволили бы им получить подобный результат. Но все эти моменты уязвимой откровенности все же подтолкнули обоих в нужном направлении. И теперь все было замечательно. Соло счастлив как никогда, и Курякин вроде бы тоже, хотя по его суровой скупой мимике не всегда легко определить настроение. Оттого ценнее становятся моменты без стального контроля — все эти трогательные выражения, мягкие взгляды, медвежья забота в мелочах. Лишь иногда можно заметить проскальзывающую по его лицу тревогу, когда он думает, что Наполеон на него не смотрит. И Соло может лишь догадываться о природе этого беспокойства. Хотя его догадки, конечно же, верны. Все дело в том, чего он до сих пор не помнит. Надеясь не вспомнить никогда. Потому что реакции русского достаточно для четкого осознания, что в данном случае неведение куда предпочтительнее безрассудного любопытства. Тяга к жадному исследованию неизведанного была уместна совсем в другом месте. Соло с удивленным восторгом постигал многогранность своего новообретенного любовника. Илья раскрывался все сильнее и сильнее с каждым разом, когда им удавалось уединиться в постели. Трахал все увереннее, забывая про любые преграды, которые определенно тревожили его ранее. Касался везде своими мощными ладонями без намеков на робость, и от этого самому Наполеону сносило крышу. Он создал монстра, сексуального монстра из русской машины для убийств. И мог даже не узнать никогда, что именно произошло, если бы парализующая воспоминания амнезия не схлынула. И даже теперь, когда они шли по темным коридорам, ведущим к базе преступников… Даже когда рядом была неугомонная Габи… Соло все равно не удавалось совсем избавиться от тепла неизменно скручивающегося внизу живота счастливого возбуждения, едва мысли хоть намеком касались их с Ильей нынешних взаимоотношений. Слишком долгий период мечтаний, всех этих ментальных приказов «не смей прикасаться» и запретного желания. Наконец-то можно было все, и все было взаимно. Наполеон делает глубокий вдох, пресекая излишнюю увлеченность воображения, и сосредотачивается на том, что происходит в данный момент. Проход сужается и уходит правее, и его напарники уже сворачивают в очередной виток опасного полумрака, так что не время слишком заплывать личным счастьем. Только он добирается до ребра каменной стены, как в скудном электрическом свете тоннеля ему чудится подступающая со спины тень. Он успевает лишь вздрогнуть, пытается вскрикнуть, чтобы привлечь внимание Ильи и Габи, но ему не дают этого сделать. Кто-то хватает его сзади, зажимая рот. Они не добрались до эпицентра, никого не должно было быть в ответвлениях тоннелей, так что агенты не слишком вглядывались в зловонный мрак, проходя лишь по хоть как-то освещенному коридору. Но теперь кто-то крайне сильный и зловещий утягивал его назад, в один из узких проходов, предусмотрительно выдрав из рук автомат и бесшумно оставив доступное оружие на месте похищения, а также уперев дуло своего пистолета в затылок американца. Соло не был идиотом, поэтому даже не пытался дергаться. Твердая, уверенная хватка давала отчетливое понимание, что попытка к бегству грозит ему либо простреленной башкой, либо свернутой шеей, если похитителю важно действовать максимально бесшумно. Грубая ладонь профессионально держала его подбородок, умудряясь затыкать рот и опасно давить на челюсть. По крайней мере, пока его не убили. У него все еще был шанс, оставалось терпеливо дожидаться дальнейшего развития событий. Его протянули по темной клоаке на значительное расстояние, уводя в лабиринты. Неведомый кто-то прекрасно ориентировался в беспроглядной темноте, без сомнений давно успел изучить все тоннели вдоль и поперек. Сомнительное путешествие, благо, завершилось в более освещенном отсеке. Кто-то когда-то подорвал эту часть ходов, обеспечив удобную, даже просторную выемку, где его похититель давно устроил засаду. Мутный взгляд успел зацепить заботливо поставленную на усыпанный бетонной крошкой пол керосинку и драную раскладушку. Подробнее рассмотреть не получилось, Наполеон был резко развернут и впечатан спиной в каменную стену, а дуло теперь упиралось в его бок, не защищенный предусмотрительно надетым бронежилетом. — Я гляжу, ты, блядина, оправился от всего произошедшего. Недостаточно крепко тебя отделали. Знать бы заранее, отрезали бы твои причиндалы и избили бы так, чтобы все-таки захлебнулся кровью, — Наполеон растерянно разглядывал лицо, которое рассекал огромный зигзагообразный шрам. Мужчина зло брызгал слюной, всем своим видом внушая животный страх. — Что? Я не… понимаю… — попытался прохрипеть Соло, но безжалостная рука крепко вцепилась ему в глотку. — Удивлен? Думал, мы все сдохли? Твой прыткий дружок постарался, но я все равно выжил. Залег на дно, как гремучая гадюка. О да, я знал, что придет момент. Что я найду тебя, и отомщу за всю хуйню, которую вы с тем белобрысым натворили. Тебе хана, парень, если ты еще не понял. Если ты думаешь, что тебя жестко выебали в тот раз, то тебе явно придется подумать еще раз после того, как я закончу. Если ты вообще сможешь думать. Ходить вот точно не сможешь, это я тебе обещаю. — Кто… ты… — каждый звук дается с трудом, ему приходится тратить все силы на то, чтобы не дать цепким пальцам впиться сильнее и отобрать у него возможность делать редкие, но все же так жизненно необходимые вдохи. — Хочешь сказать, что не узнаешь меня? Тебе, мразина, память отшибло что ли? Или тебя каждый день имеют по кругу? — Амне…зия… — это единственное, на что у него хватает воздуха. Но слово кажется достаточно емким, чтобы объяснить все. Человек со шрамом недоверчиво прищуривается. — Серьезно? — скептически настроенные зрачки расширяются, впиваясь сверлами в беспомощного Соло. Наверное, в его глазах достаточно правдивого отчаяния, чтобы поверить, потому что жестокая хватка мозолистой ладони даже слегка ослабевает. — Жаль. Хотя это ничего не меняет. Что ж, меня зовут Уильям. Для друзей Вилли. И пусть мы с тобой не друзья, но я разрешаю называть меня так, пока я буду тебя ебать. Вил-ли. Запомни хорошенько. Ты должен качественно выстанывать каждый слог. Ну же, повторяй, тварь, как меня зовут? — Вил…ли… — послушно шепчет Наполеон, практически одними губами. Мерзавец встряхивает его, заставляя приподняться на носках, чтобы все-таки не задохнуться. А черепная коробка уже вибрирует от знакомых проблесков памяти. Будто какой-то садист щекочет его мозг перышком. — Умница. Хотя и немного опережаешь события. Готов повеселиться? — резиновая маска лицевых мышц растягивается, взбухая на границе глубокого шрама. Выражение безумия в каждой черте, в обдолбанном от похотливого предвкушения взгляде убийцы. Соло сглотнул бы от ужаса, но даже этого не может из-за чужой руки на шее. И головная боль только усиливается, накаляется, стирая понимание того, что вот-вот произойдет. Внезапно Уильям отвлекается, настороженно прислушиваясь. Он наклоняет голову, и его глаза бешено бегают, анализируя степень опасности приближающегося источника какого-то звука. Наполеон тоже пытается расслышать хоть что-то сквозь шум пульсирующей в ушах крови. Ему чудится, что где-то, не так уж и далеко, раздается взволнованный голос Ильи. И чудится не ему одному. — Ковбой? Это он тебя так зовет? — насмешливо сплевывает Уильям и раздраженно цокает языком. — Все-таки отыскал, чокнутая ищейка. Даже в этой тьмище. Тебе повезло. Я уже успел оценить, на что способен этот долговязый психопат, так что, пожалуй, воздержусь от приветствия. Но в следующий раз я буду готов. Буду ждать вас обоих. Не выпуская его шею, мужчина слегка наклоняется, чтобы дотянуться до лампы, и приглушает свет. — Это еще не конец, — певуче шепчет Уильям, прижимаясь к его уху. — Жди меня, моя борзая, голосистая шлюха. Надеюсь, после этой встречи ты сможешь не только хрипеть. Многострадальная голова Наполеона дергается в сторону от рывка, впечатываясь в стену. Затылок раскалывает болью, тело беспомощно оседает на пол. Звук удаляющихся шагов едва пробивается сквозь окутывающую слух вату. В глазах темно, и давящий звон нарастает, разрывая покровы над тем, что он так усердно старался не вспомнить. Глубокий выдох через нос. Где-то во рту привкус крови, а в глотке мелкий песок. Его трясет, а давно зажившие порезы взрываются ноющей, тягучей болью. Теперь он знает происхождение каждого из них. Теперь он понимает эту бессильную грусть во взгляде Ильи. — Что случилось? Ты в порядке, ковбой? — свет фонаря падает на лицо, и высокая фигура нелепо усаживается на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Да, да. Дай отдышаться, — шепчет Соло, затыкая вопящее от страха сознание. Похититель сбежал, это всего лишь Курякин, которому удалось каким-то чудом найти его распластавшееся у стены туловище, трясущееся в истерике. Хватит, у них нет на это времени. Надо успокоиться. Задание никто не отменял, и он, как действующий агент, не может позволить себе быть размазней, даже если и вспомнил такой отвратительный кусок своего недалекого прошлого. Соло сильно жмурится, прогоняя тошнотворные ощущения, и уверенно протягивает руку своему спасителю. Илья моментально поднимается на ноги и протягивает свою в ответ, намереваясь помочь встать и Наполеону. Ладони соприкасаются, и вопреки — не слишком эффективному, стоит признать — самоубеждению, американец трусливо отдергивает руку. Илья никак это не комментирует, с жалостью и перекошенным ртом наблюдая за его неловкими попытками опираться на стену, шатаясь, чтобы все же обрести вертикальное положение. Наконец, Наполеону это удается, и он пытается сфокусировать взгляд на стоящем напротив напарнике. — Все нормально, — врет Соло, и предательский голос дрожит сильнее, чем ему того хотелось бы. Но все же звучит гораздо более мужественно и непоколебимо, чем он сам мог бы ожидать после обретенных воспоминаний. Свет фонаря рассеивается бликами, высвечивая витающую повсюду бетонную пыль. Наполеон теперь отупело смотрит на нее, не рискуя больше поднимать глаза на слишком расстроенного, чертовски встревоженного русского. И вдруг луч вздрагивает, приводя в замешательство. Это резкое движение настолько занимает размякшее осознание происходящего, что Соло никак не ожидает почувствовать объятие. Все же русский стал непредсказуемо сентиментальным, и в другой раз американец только порадовался бы достигнутому прогрессу, но сейчас… — Не трогай меня! — протест вырывается раньше, чем он успевает его осмыслить. Курякин тут же размыкает руки и отступает назад, вздрагивая, как от обидной пощечины. Он по-прежнему ничего не говорит, лишь смотрит шокировано и как-то отчаянно. А хмурые блики света делают выражение его лица еще более диким, просто разбивающим сердце. — Прости… — шепчет Соло, ненавидя себя. Нет сил поддаться жалости или вине, ему так чертовски больно. Кожа горит, и череп раскалывается надвое. Кости ноют, слабость подкашивает ноги. Жжение добирается до самых интимных участков тела, одуряя резкостью. От этого хочется выть. Как же жутко… Дурно и жутко… Конечно, все случилось довольно давно, физически не могло остаться никаких болезненных ощущений. Но фантомной боли его памяти было наплевать. Для Наполеона теперь все случилось только что. А самое ужасное, что Илья, кажется, все же прекрасно понял, что именно произошло. Только Соло не может найти в себе сил даже на то, чтобы снова посмотреть ему в глаза.