Вспомни, а лучше забудь

Ты можешь сколько угодно упрямо повторять себе, что, мол, время лечит. Вот только твоя искалеченная душа тебя не слышит, а лишь с содроганием ждет повода сорваться. — Как ты? Дурацкий вопрос, на который Илья и так прекрасно знает ответ. Плохо, конечно ему чертовски плохо, но упрямый американец все равно пытается хорохориться, поэтому лишь пожимает плечами в показушном равнодушии. А самого аж передергивает, мелкая дрожь мурашками по коже — заметно даже на расстоянии. Это что угодно, но никак не «нормально». — Я могу чем-то помочь? Еще один дурацкий вопрос. Все, что он может сейчас делать: не касаться, держаться как можно дальше и, наверное, вообще не задавать никаких вопросов. Но Курякин и правда хочет помочь. И доставать Соло шаблонными вопросами гораздо легче морально, чем не видеть его совсем. Так у него есть хотя бы повод находиться относительно поблизости и наблюдать за возможными изменениями состояния. Хотелось бы верить, что если такие и будут, то только в лучшую сторону. Илья не уверен, что они оба смогут выдержать ухудшения. — Мне жаль, что я не смог участвовать в этом деле. И вообще чуть не сорвал операцию. Это было очень непрофессионально, — вдруг произносит Соло, на лице — серая, застывшая маска. — Ерунда, — шепчет Илья, понимая, что ничего не сможет сказать, чтобы стереть эту боль с родного лица. Они закончили ту злополучную операцию с Габи, справились практически без нареканий, хотя и пришлось растянуть на несколько этапов и задействовать еще людей Уэйверли. На самом деле, им в любом случае нужна была бы помощь, даже если бы Наполеон снова не выбыл из строя. Да и то, до окончательного завершения этого дела было еще далеко, но это уже была не их проблема. Сколько не отрубай конечности криминального спрута, он лишь сильнее разрастается. Сейчас они уже освободились от возложенной на них ответственности. И Илью это дело волновало не так сильно, как то паршивое состояние, в котором находился Соло всю неделю, которая потребовалась на завершение задания. Пусть тот и хотел подключиться позже, но Курякин ему бы все равно не позволил. Не после того, как увел его подальше от места действий, хрипяще сжимающего виски после встречи со своей гребаной памятью. И с выжившим насильником. Илья винил во всем себя. В том, как Наполеон сторонился его, замкнувшись в безэмоциональном ступоре. Как сухо докладывал о произошедшем, контролируя свой тон, чтобы не дать слабину. Полуразрушенная дамба, которую может прорвать в любой момент. И хотя бы этого можно было избежать, если бы Илья не бы таким беспечным, позволив одному из ублюдков выжить. Конечно, непременно надо было тщательно проверить все тела на признаки жизни, но на тот момент голова Курякина была забита совсем другим. Он списал на удачу отрикошетившую пулю, угодившую в живот одного из насильников. Видимо, задела недостаточно жизненно важных органов. Оплошность… Его оплошность, которая привела к таким хреновым последствиям. Курякин запомнил эту мразь лучше других. Он даже помнил его имя, хотя тогда кипящая ярость на время оглушила его, и он не слишком отчетливо слышал разговоры. Это отродье звали Вилли. Грузный мужик с уродливым шрамом на половину морды, который оставил самый значительный шрам на пострадавшей спине Наполеона. Который первым воткнул свое лезвие в беззащитную кожу. Первым посягнул на то, что ему ни коим образом не принадлежало, и никогда не могло принадлежать. Знай Илья, чем все обернется, разделил бы на части валявшееся на полу тело с простреленным пузом, чтобы исключить всякую возможность возвращения этой падали в их жизнь. Но каждый крепок задним умом, а в тот момент, стоит признать, Илья был слишком занят совсем другими поводами для беспокойства. По крайней мере, Курякин подоспел вовремя на этот раз. Не зря с параноидальной маниакальностью изучал сеть разрозненных тоннелей в тех катакомбах, хотя это было вовсе необязательно и совершенно не обещало стать необходимой информацией во время миссии. Но он как будто чувствовал, что стоит перестраховаться. Пусть в некоторых моментах его поведение и походило на болезненную одержимость, но здесь перебдение пришлось к месту. Его пробивало дрожью каждый раз, когда он думал о том, чем бы все кончилось на этот раз, если бы он не нашел его вовремя. Да и то, что он нашел, уже было чересчур далеким от нормы. Его американец — такой разбитый, изломанный, как марионетка, у которой оторвали ниточки. А злобный кукловод скрылся где-то в лабиринте. Может и стоило погнаться за ним, но разве он мог оставить там его одного. Разве мог Илья вообще задуматься о чем-то, кроме представшего перед ним зрелища — этого трогательно уязвимого Наполеона, даже не способного натянуть маску безразличия, чтобы спрятать свои истинные эмоции. Настолько уязвимого, что сердце обливалось кровью. Всего одного взгляда при чудовищно скудном освещении хватило, чтобы понять, что произошло именно то, чего Илья так боялся. «Он вспомнил», — трещало в голове издевательски надрывно. — «Всё вспомнил». — Мы найдем эту суку, я обещаю. Мы доберемся до него раньше, чем он сможет добраться до тебя. — Курякин произносит каждое слово с непоколебимой уверенностью, хотя это и не так уж легко при виде действительно напуганного Наполеона. Он старается скрывать это, но отвращение и ужас проскальзывают во взгляде, в сжатых губах. — Нет, это я. Я доберусь до него. Клянусь тебе, на этот раз я проверю, что прикончил его. Больше никакого возвращения мертвеца. Я этого не допущу. — В следующий раз он подготовится лучше, — Илья не ждет ответа, но внезапно получает. И этот болезненно обреченный тон напарника ему совершенно не нравится. — Все это не важно. Если ты не против, я бы не хотел пока об этом больше говорить. Курякин пристыженно сглатывает. — А чего бы ты хотел? — он даже не знает, на что в самом деле надеется, задавая этот вопрос. Просто он видит, как Наполеону плохо. И не знает, что нужно сделать, чтобы помочь. Соло сторонится его, шугается от случайных прикосновений, хотя и пытается бороться с собой. Не скидывает руки Ильи, если тот забывается и вдруг позволяет себе невинное, приятельское касание, призванное приободрить. Весь как большая, кровоточащая рана, не собирающаяся заживать. — Я бы хотел… — Наполеон одаривает тяжелым взглядом исподлобья, — лечь спать. Уже поздно, большевик. Илья сжимает кулаки и кивает. Ему только что недвусмысленно указали на дверь и, кинув последний печальный взгляд на американца, он удаляется прочь. У самого Курякина лечь спать толком не получается. Он вспоминает и вспоминает, прокручивая в голове ужасный день снова и снова. Как заклинившая пленка и взбесившийся проектор, пускающий рассекающий свет прямо под веки. Он помнит, кажется, каждую секунду. И эти ублюдки отпечатались во всех деталях, хотя он и надеялся, что однажды от них останутся лишь расплывчатые образы. Но пока прошло не так много времени, чтобы картинки потускнели. Все свежо для него тоже. Пусть и не так, как теперь для Соло, но все равно. Акт ментального мазохизма все же изматывает окончательно, позволяя погрузится в мутный омут поверхностного сна. — Илья, — чья-то рука касается его плеча и тут же оказывается в захвате. Мозг резко перестраивается, осознавая, кто потревожил его, и он размыкает пальцы, надеясь, что не повредил хрупкое запястье. — Габи, что случилось? — Он кричит во сне, — подчеркнуто ровно говорит немка, и даже в полумраке ее упрекающий взгляд достаточно ощутим. — Я знаю, — тихо говорит Курякин, не понимая, чего она хочет от него. Это не первый раз, и да, он уже предпринимал безуспешную попытку вытащить Соло из плохого сна, и закончилось все истерикой похлеще. Он все равно ничего не способен сделать, чтобы прекратить чужие страдания. Да он и со своими демонами справляется с трудом. — Так иди к нему! — взрывается Теллер театрально громким шепотом. — И чем я ему помогу? Он от меня шарахается. Я сделаю только хуже. — Илья, — многозначительно продолжает Габи, игнорируя его доводы, — ты нужен ему. Если кто и может спасти его снова, то это ты. Звучит наигранно пафосно, как в дурацкой мыльной опере. Да это просто абсурд какой-то. Но глупое сердце замирает, уколотое то ли совестью, то ли состраданием, и пропускает в себя слова упрямой немки. Курякин все еще медлит, оставаясь на месте, но Теллер иногда бывает раздражающе проницательна. Несмотря на все его сомнения, девушка уже почувствовала свою победу, потому что в ее тоне больше не было приказных ноток. — Просто иди к нему, прогони его кошмары, — подбадривающе шепчет Габи, как-то мягко и по-дружески, и просто выскальзывает из комнаты, абсолютно уверенная, что он ее послушает. — Черт, — сквозь зубы выплевывает Илья и поднимается на ноги. Наполеон в болезненных стонах мечется по кровати. Илья долго не решается не то что коснуться, но даже приблизиться. Но наблюдать за этим выше его сил. Он подходит и склоняется над Соло, осторожно пальцами убирая со лба взмокшую от пота кудрявую прядку. Американец просыпается мгновенно, в ужасе распахивает глаза и дергается в сторону, заставляя Илью отпрянуть. — Ты кричал, — выдавливает из себя Курякин, будто оправдываясь. — Прости, что разбудил, — хриплый голос, сбившееся дыхание. Илье так хочется прикоснуться снова, показать, что он рядом. Вот только он уже усвоил, что любой тактильный контакт приводит к совершенно противоположным последствиям. Ну вот, он разбудил его. Вытащил из кошмарного сна, как и просила Габи. Что дальше? Развернуться и уйти? Вопреки всякому здравому смыслу, Илья присаживается на край чужой кровати, максимально далеко от Наполеона, который инстинктивно все равно еще отодвигается, освобождая место. — Что тебе снилось? — контрольный выстрел в голову — очередной вопрос в его исполнении, на который он не ждет никакого ответа, а задает лишь для того, чтобы хоть что-то сказать. Чтобы был повод ненадолго задержаться. Соло вздыхает и внезапно отвечает. Головокружительно откровенно и пронзительно, словно этого ощутимого отчуждения между ними и не было вовсе, а теперь они вернулись в один из тех вечеров постепенного знакомства американца с памятью. Постепенного знакомства Ильи с ним через призму его собственных воспоминаний. — Лишь обрывки. Картинки и ощущения. Хотя и слишком реальные для сна. Я был снова прикован к тому злосчастному креслу дяди Руди. И он сам стоял рядом, снова и снова пуская электричество по моему телу. — Он мертв, без сомнений. Сгорел заживо. Ты видел сам. — Да, я знаю. Знаю. Но во сне все всегда иначе. Он живет в моей голове, большевик. И это, наверное, гораздо хуже, чем если бы он успел сбежать и укрывался сейчас в каком-нибудь подвале, продолжая свою ужасную работу. Он у меня в мозгах, уже в подсознании. Неуязвимый, его невозможно оттуда стереть. И он снова и снова заставляет меня тонуть в беспомощности и боли. Понимаешь, он стоял там, рядом со мной, даже не собираясь прекращать пытку. А тебя все не было. Ты не приходил, Илья. — Мне очень жаль, — сокрушенно выдохнул русский, стискивая пальцы в кулак. — Не в этом дело. Просто спустя какое-то время я осознал, что мучает меня вовсе не дядя Руди. Его лицо вспухло, черты поплыли, голос осип. И смех стал еще более зловещим. И наконец кожу ото лба до губ рассекла глубокая борозда. Вот тогда до меня наконец дошло, кто мой палач на самом деле. — Гребаный ублюдок… Тишина резала барабанные перепонки, а кровь отсчитывала секунды в висках. На лице Соло застыла маска, и прошла, наверное, целая вечность, прежде чем его губы дрогнули, и обреченный шепот взорвал давящую тишину. — Мне страшно, Илья. Страшно, что в следующий раз ты не успеешь. Страшно оттого, что я вообще так сильно полагаюсь на тебя, уже не принимая собственные силы в расчет. У меня их просто нет. Нет никаких сил. — Этого не случится. Я обещаю. Больше ничего плохого с тобой не произойдет. С нами. С нами не произойдет, — стеклянный голос Наполеона пугает Илью. Он убеждает, сбиваясь, и тянется к нему, сплетая их пальцы. И на этот раз Соло не отдергивает руку, крепко сжимая в ответ. — Я очень хочу верить, что так и будет, — он немного подается вперед, и пусть не делает ничего больше, замирая на все еще ощутимом расстоянии, у Ильи появляется робкая надежда, что когда-нибудь все снова будет хорошо. Эта надежда крепнет с каждой неделей. Их отношения выравниваются с каждым новым городом и заданием. Какой-то важный рубеж пройден, и, если бы не гребанное напряжение в ожидании опасности, можно было бы вздохнуть с облегчением. Соло становится все менее дерганным, не так шарахается от Ильи, и это как бальзам на душу. Они даже спят вместе, почти как раньше. Всего лишь спят, но и этого достаточно, чтобы почувствовать себя гораздо лучше. Демоны теперь общие, и Курякину позволено обнимать американца, чтобы постараться уберечь от его собственных кошмаров. За несколько месяцев Илья окончательно привыкает к ощущению тепла под боком и в своих руках, и чутко реагирует на любое движение, любой призрак подкравшегося липкого ужаса. Он не высыпается совершенно, но его это ничуть не смущает, и любые уговоры и замечания со стороны не действуют. Конечно, это чертовски выматывает. И уставший организм берет свое. Только этой своей измотанностью он может объяснить очередную роковую оплошность. Однажды ночью Илья просыпается и не может нащупать рядом с собой Наполеона. И сдавливающая ребра паника заставляет почти поверить, что все самые жуткие сны разом осуществились.