Don't touch

Когда Тсунаеши потерял сознание, первые несколько минут Занзас даже не знал, что с этим делать. Он просто тупо стоял посреди коридора, обнимая бесчувственное тело, все еще ощущая отголоски чужих эмоций. Вздохнув, мужчина не придумал ничего лучше, чем отнести подростка в собственную спальню и уложить на кровать, которая манила своим уютом. Только вот Занзас не ожидал, что положив Саваду на постель, — упадет следом, проваливаясь во тьму. Но для мужчины это не было общеизвестной потерей сознания. Да, его окутывала тьма, но при этом он не перестал чувствовать. Отчасти это походило на оцепенение или на паралич, с той только разницей, — мужчина не осознавал себя, как личность. Он ощущал себя не более чем сгустком оголенных до предела нервов, который умеет только чувствовать. Чувствовать и больше ничего. И это было ужасно, потому что он даже не мог сопротивляться этому потоку эмоций, состоящих из страха, отчаяния, боли, бессилия и безысходности. Занзас не знал сколько длилась эта агония, может, час, а может, минуту, но в конце концов не выдержал этого ментального насилия и отключился окончательно. «&» Занзас проснулся в мягких объятиях и с обслюнявленной шеей. И, как ни странно, не испытал отвращения от близости другого человека, как это случалось наутро после бурной ночи. Такое для него было в новинку. В груди поселилось чувство тепла и удовлетворения, а руки сами потянулись к источнику приятных ощущений. Занзас не любил близость с кем бы то ни было, предпочитая быстрый перепих томительным ласкам и неловкости наутро, но сейчас он готов был обласкать тело, которое дарило ему такой невероятный уют и расслабленность. Мужчина просто плыл от того, что не ощущает чужих разрушительных эмоций, но при этом чувствовал тепло и податливую мягкость рук, которые крепко его обнимали. Прижавшись к горячему телу, Занзас застонал от облегчения, от жара и отзывчивости. Это странно. Мужчина не понимал, что с ним происходит. Но ему хотелось быть еще ближе, чувствовать еще больше и целоваться, что он никогда не любил. Неужели этот тактильный голод действительно принадлежит ему? Это не его, ведь так? Открыв глаза и проморгавшись, Занзас попытался привыкнуть к предрассветным сумеркам, слепо щурясь. А потом опустил взгляд на вихрастую макушку, и все события прошедшего дня обрушились на него с ужасающей яркостью. Мальчик, который сейчас так доверчиво спал в его руках, пережил то, что даже своему врагу не пожелаешь, а он тут со своей похотью. Хотя то, что Тсунаеши был привлекательным, мужчина отрицать не мог. Но несмотря на свое извращенное либидо, понимал, что Савада все еще ребенок. Вздохнув, Занзас положил руку на голову подростку и мягко погладил, из-за чего мальчишка прижался к нему еще плотнее, чуть ли не зарываясь носом в его шею. Ему было уютно, как никогда, но к сожалению нужно было вставать, пока физиология не взяла свое. Когда Занзас попытался отстраниться, Савада вцепился в него словно клещ и судорожно зашептал на итальянском вперемешку с японским, не замечая, что переходит на «ты»: — Останься… Мне нужно… Я заплачу… — Я что похож на мальчика по вызову? — Нет… Нет… Просто… Я не знаю, как объяснить… Но мне нужно! Нужно это! — Что «это»? — не понимает мужчина. Ответом ему служит неконтролируемая волна эмоций и переживаний. Он мало что может из нее разобрать, потому что его мозг просто взрывается от такого количества информации, которая обрушивается на него. Ему кажется, что сквозь эту толщу образов, мыслей, чувств и воспоминаний он слышит свой собственный крик: — Хватит! И он служит своеобразным катализатором, что оставляет от тяжелой лавины лишь легкое марево из вины, тепла и необходимости. Необходимости в нем. В Занзасе. Прости, — шелестом проносится в голове чужая мягкая, но грустная мысль, а груди касается теплая ладошка, — я забыл, что ты телепат, а мои ментальные щиты не стабильны… — Почему ты не говоришь вслух? — тихо хрипит Занзас. На обдумывание вопроса у Тсунаеши уходит около тридцати секунд, а потом он отвечает, опять мысленно: Я знаю итальянский, но с разговорным у меня все плохо… Могу построить только простейшие предложения, которые состоят не больше, чем из пяти слов… Если чуть больше, то это превращается в галиматью и несусветную чушь… — Как это? В моей голове ты вполне бегло говоришь по-итальянски, — недоумевает Занзас. В ответ слышится тихий смешок. Несмотря на то, что ты думаешь, что я гуру в итальянском, на самом деле это не так. У мыслей нет языка. Они абстрактны и мало чем похожи на человеческую речь. Тебе этого разве не объясняли? — С какой стати? Просто… — Что? Я думал, что ты такой же, как и я… — В смысле? Неважно — оттенок у этой мысли был горький и в какой-то степени обреченный. Тсунаеши закрыл от Занзаса мысли, и вообще стал каким-то напряженным. Рука мальчика на его груди дрожала. И чтобы как-то успокоить этот нервяк, мужчина переплел пальцы подростка со своими, и сразу почувствовал, как те судорожно сжались. Занзас не стал настаивать на разговоре, понимая, что не стоит ворошить прошлое, мало ли какие демоны в нем скрываются. Занзас не знал, сколько прошло времени, прежде чем он услышал едва различимый шепот в своей голове: Я не знаю, как они нас находят…