Тирания порядка

…Мертвенно-бледное лицо Ангелы мягко покачивалось в темно-зеленом геле, полнящемся сотнями крохотных пузырьков воздуха, и мелких черных частичек. Они обтекали тело Циглер, скапливаясь под телом, и затекая в раны — если опустить руку в эту слизь, то можно было ощутить неприятное покалывание статического электричества. Сквозь кожу Ангелы проглядывали толстые пульсирующие вены, натянутые до предела — хватило бы легчайшего касания, чтобы они лопнули. По ним можно было легко составить карту кровоснабжения тела, они напоминали червей, копошащихся в плоти свежего трупа, и были видны за несколько шагов, от тела. Сонная артерия на шее, вздулась столь сильно, что походила на толстую пиявку, а её пульсация заставляла слизь вокруг противно колыхаться. Закрытые глаза бешено метались под распухшими от вздувшихся капелляров веками, а из рта доносились глухие хрипы, в которых угадывались обрывки слов, и каких-то эмоций. Она пыталась что-то сказать, возможно закричать, но не могла — огромная рана в левом боку, затрагивала легкое, и Циглер не могла дышать полной грудью. Ребра были проломлены внутрь, а сам орган дыхания оказался прорван — от кровоизлияния его спасал лишь медицинский катетер откачивающий кровь. Неровные края затягивались медленно, вокруг них появились гнойные нарывы и бубоны, впрочем, за Ангелой не очень-то и заботились, об этом свидетельствовали ещё несколько десятков ран, загнаивающихся, и не торопящихся заживать, напротив, они нагнаивались, постепенно превращаясь в омерзительные кровоточащие язвы. В зеленый гель, окружающий её тело подобно жидкой смирительной рубашке, был замазан кровью, а внутри виднелись большие темные «карманы» заполненные ею. В дополнение к ним, на коже красовалось великое множество синяков и ссадин — местами их было так много, что они сливались в огромное гиматомное пятно. На шее Ангелы красовалась синяя полоса, оставленная удавкой, если присмотреться то можно было даже различить отпечатки материала, из которого была сделана веревка. Левая рука была сломана в двух местах и осколки костей прорезавшие кожу, выступали наружу, медленно покрываясь соединительной тканью. Такие раны должны были причинять невероятную боль, двигать этой конечностью она скорее всего уже никогда не сможет. Любой врач увидев Ангелу сразу бы сказал, что она на крайней степени истощения — она исхудала настолько что ребра можно было пересчитывать пальцами, кожа стала сухой, и хрупкой, ломаясь от каждого прикосновения, рваное дыхание и хрипы вырывались из высохшего приоткрытого рта. Её мышцы атрофировались, ноги стали походить на спички… Вид Ангелы внушал жалость — некогда великая и незаменимая, она была на грани смерти. Целые ребра проступали сквозь кожу, их можно было буквально пересчитать по пальцам, зубов во рту явно не хватало, некоторые вывалились сами, из-за недостатка витаминов. Зеленый гель, облегал её полностью, не давая шевелиться — даже дышать в нем было сложно. Изредка дергаясь от спазмов, Ангела бултыхалась как в желе, будучи неспособной даже расправить пальцы. Как и в далеких снах, она лежала в ванне — старой и ржавой, ни один разумный человек не стал бы даже трогать её, из-за опасения подцепить столбняк. От бледно-белой эмали остались лишь крохотные осколки, из-под которых проглядывала дырявая, ржавая жесть. На ней в изобилии произрастал бледно-желтый лишайник и плесень, постепенно перекидывающаяся на зеленую слизь. Срастаясь в огромные колонии, они пускали прозрачные усики, ползающие по поверхности в поисках новой питательной среды. В местах где растительность становилась особенно плотной, начинали формироваться болезненного вида скопления непонятных структур. Пульсирующие корни, наросты, покрытые десятками светящихся щетинок и мерзкого вида опухоли, из которых вытекала прозрачно-розовая жидкость, которую впитывал мох… Удушливые облачка мерцающих спор, вырывались из гроздей подрагивающих коконов, вокруг которых копошились мириады крохотных насекомых. Они бегали вокруг органических «зданий», заползая внутрь, или отщипывая кусочки. Создавалось впечатление, будто в ванне развивается своя, ни на что не похожая цивилизация. Сток ванны был забит какими-то тряпками очень похожими на окровавленные тюремные робы, а кран, некогда вмонтированный в верхнюю часть, был вырван из стены кем-то очень сильным. Серый, больничный кафель, покрывающий стены, осыпался на несколько метров вокруг, оголяя грязный цемент, тоже покрытый болезненного вида растительностью… На месте крана него была установлена зловещая установка, напоминающая рефрижератор — сквозь охладительные решетки шел густой теплый пар, каплями оседающий на всем вокруг. Под ними в паутине проводов и кабелей повис блок управления, с грязно-желтой клавиатурой и множеством крохотных мониторов, покрытых тонкой сеткой трещин. На них в реальном времени транслировалось состояние Ангелы — пульс, дыхание, мозговые волны. Техника была старой, скорее всего произведенной в начале века, ибо сейчас найти что-то с настоящими кнопками, Было делом почти невыполнимым. Бледно-желтый пластик, покрытый следами от жирных пальцев и наслоениями табачного пепла, потрескался, обнажая допотопные микросхемы и текстолитовые платы, скрепляющие его скобы были вбиты молотком, отпечатки которого остались рядом. Между клавиш забилось несколько окурков, и целые горки семечной шелухи. Мониторы были настоящим гостем из позапрошлого века — выпуклые, и бледные, с толстым стеклом, выступающим в роли линзы. Было удивительно что они вообще способны контактировать с более современной техникой. Изображение безбожно рябило превращаясь в бесконечное скопление пикселей, и раздваивалось, периодически превращаясь в помехи, но похоже экраны помирать не собирались, все-же довоенное качество давало о себе знать. Чей-то искушенный в изобретательстве интеллект сумел вдохнуть вторую жизнь в эту музейную рухлядь. Многие провода внутри были перепаяны и заменены на более современные, часть внутреннего содержимого тоже подверглась жесткой модификации, и современные микро-транзисторы, казались инопланетными, рядом со старыми. На мониторах висело несколько размокших от пара записок, написанных отвратительным почерком, и на не менее отвратительном, редком диалекте английского. Прочитать их было почти невозможно даже автору, а потому сбоку красовались поясняющие картинки, которые впрочем, тоже не проясняли ситуацию. Стена за таинственным прибором была разбита, и сквозь дыру виднелась соседняя комната, полностью занятая ионным генератором — мягкое сияние энергоячеек, обычно такое уютное и согревающее, почему-то казалось жестким, зловещим. Тусклые лучи были единственным светом в комнате, и разглядеть ничего кроме ванны с лежащей в ней Ангелой было нельзя. Тени мечущиеся в воздухе, были плотны, и загадочны… Лишь грязная кафельная стена справа от ванны проступала на фоне темноты — плитки на ней потрескались от старости, и держались на честном слове. Раньше на этой стенке висело несколько медицинских плакатов, от которых на память остались лишь пятна, и куски гниющей бумаги, цепляющейся за гвозди. Изредка из-под плиток сыпались частички цемента, или вытекали капли влаги, скапливающейся в пустотах — скатываясь они оставляли влажный след, который высыхая превращался в ржавые потеки. Чем ближе к ванне, тем больше их становилось, и стена принимала темно-оранжевый, чайный оттенок. И хотя, это была лишь ржавая грязь, каждый вошедший непременно принимал её за кровь, а местная растительность, росла на ней особенно интенсивно. У изголовья ванны была металлическая полочка — ржавчина изъела её почти до основания, и она лишь чудом выдерживала сваленные на неё инструменты. Грязные стеклянные шприцы внутри которых остались бледно желтые потеки, пакетики с иголками и окровавленные пучки гниющей ваты, все это лежало безобразной попахивающей кучей. На широком бортике ванны, стоял большой жестяной поднос, выбивающийся из окружения своей стерильностью — он был настолько чист, что отражал свет генератора подобно зеркалу, и по потолку над ним, бегали «зайчики». На нем в ряд лежали шесть шприцов с мутным содержимым, и пачка стерильных перчаток. Судя по этикеткам это были очень сильные галлюциногены и седативные средства, — в таких дозах они должны были сломать ЦНС всего за пару приемов… Ещё чуть в сторонке стояла передвижная тумбочка, уставленная плеядами различных химических веществ, заключенных в колбы. Между них расположилось неведомое оборудование. Кто-то химичил прямо здесь… Склянки с остатками средств поблескивали в темноте, как глаза падальщиков, ожидающих пока жертва умрет. Мимо тумбочки шел толстый пучок разноцветных проводов, скрученных в кабель, скрепленный ржавыми скобами. Он шел от загадочного устройства в сторону ванны, там огибали поднос и свешивались вниз, уходя глубоко в зеленую слизь, и уже под ней, подключались напрямую к голове Ангелы… Ведь с неё был снят скальп. Кожи не было от середины лба и до шеи — обнаженный череп покрывала кровавая короста, и свежие следы острого ножа. В десятке мест, к черепу были подключены небольшие желтые присоски с острыми иглами, к которым и шли провода. На затылке был грубо врезан катетер укрепленный толстой резиновой заглушкой, из-за которой медленно капала кровь, и провод напрямую подключался к мозгу. Взглянув на эти грубые соединения можно было понять что к голове Ангелы подключен маломощный аналог устройства, с помощью которого годы назад Амели Лакруа превратили в Вдову. Было лишь одно исключение, Ангелу не собирались вербовать — это была тюрьма. Самая страшная на свете, из которой никто и никогда не сбегал… Тюрьма без прутьев и клетки, без надзирателей и режима… Устройство не давало Цигелр проснуться, а наркотики медленно, но верно подавляли её волю. Разум Ангелы метался в плену старых воспоминаний и кошмаров, стремясь покинуть сам себя. День ото дня они искажались, становясь все ужаснее и ужаснее. Кошмары становились изощереннее, воспоминания деградировали, во все более неузнаваемые, и искаженные. Все её прошлое искажалось до неузнаваемости. Рано или поздно это сломит психику Циглер окончательно… Остальная комната была погружена во влажный полумрак, сквозь который проглядывались лишь очертания серых медицинских шкафов, и металлических столов. Под ними стояли ведра, и коробки, заполненные черными пластиковыми мешками. На полках шкафов было не протолкнуться от неизвестных склянок и инструментов, к сожалению из-за мрака их было не разглядеть. Самый близкий к свету шкаф был отведен под демонстрационную капсулу — человеческий скелет, установленный в ней, почернел от времени, и оброс длинными прядями плесени, и лишая. Они подобно мышцам облепляли старые кости, а сквозь череп проросли мерцающие грибы… В былые годы, этот подвал использовался в качестве прозекторской, а потому до сих пор сохранил многие характерные черты, например, стойкий запах формалина, терзающий нос. Где-то под потолком виднелся заваренный люк, через который сюда сплавляли тела… Вдруг в комнате послышался тихий шорох одежды и где-то в темном углу вспыхнул огонек зажигалки. Подернувшись на влажном сквозняке, он высветил узкое лицо Мойры О, Доран, чьи тонкие, потрескавшиеся губы сжимали длинную сигарету без фильтра. Она осторожно поднесла огонь поближе, прикуривая — при этом её разноцветные глаза не переставая глядели на огонь, будто пытаясь увидеть в нем неведомые секреты… Кончик сигареты тихо зашипел, выстреливая несколько небольших зеленых искр, и занялся, источая странный зеленоватый дым — он медленно пополз в разные стороны, переливаясь как северное сияние. Ученая сделала глубокий сиплый вдох, затягиваясь, и закрыла зажигалку, теперь её освещал лишь крохотный зеленоватый уголек. О, Доран пополоскала дым во рту, ощущая всю его прогорклую суть и медленно выдохнула через нос, подражая драконам. Мерцающим ореолом он окружил её голову, завихряясь на сквозняке. Часть дыма она проглотила, и её горло засияло изнутри, когда крохотные частицы попали на слизистые… Для Мойры курение было процессом глубоко личным и успокаивающим нервы — почти религиозный ритуал, некое таинство, совершать которое надо не торопясь, вдали от всех. Даже сигареты она курила особые — «Северное сияние», завозилось на Землю с лунных баз, где особый табак выращивался в специальных условиях повышенной радиации. Из-за этого их дым светился, а окурки было почти невозможно потушить из-за начавшегося внутри атомного процесса. Фактически она курила крохотные ядерные реакторы… Впускать радиоактивный дым в легкие было невероятно вредно, но Мойра уже за свою жизнь уже достаточно наигралась со смертью, чтобы бояться сдохнуть столь глупым образом. Она словно смеялась сама над природой, постоянно приближая кончину, и в то же время отдаляя её множественными генетическими процедурами. Ирландка закатила глаза, ощущая как легкие начинает приятно пощипывать, а в горле появляется стойкий запах застоявшейся крови. На пачке стояло замечание, что нельзя выкуривать больше одной сигареты в день, в противном случае курильщик рисковал получить рак, или даже лучевую болезнь. Но Мойра игнорировала предостережение врачей и судя по пепельнице, что лежала у неё на коленях за сегодня она превысила месячную норму. Запах крови, и легкие, почти неощутимые рези в легких, ярко свидетельствовали о подступающей лучевой болезни. Впрочем, О, доран это не очень беспокоило, благодаря некоторым улучшениям, её организм быстро выводил радиацию, быстро избавляясь от её губительного пребывания. В крайнем случае можно было провести небольшую очистительную процедуру — да, это неприятно, но то блаженство что испытывала Мойра явно того стоило. «Сияние» было её потребностью, ей благодетелем и тираном, одному богу известно сколько новых изобретений пришло ей в голову под воздействием светящегося дыма. Мысли в нем текли спокойно, и размеренно, можно было детально разобрать каждый аспект своих планов, а заодно скоротать время. Конечно, существовал риск потеряться в собственных размышлениях, и придти к совершенно неожиданным ответам, на самые обычные вопросы. Мойра сладко потянулась — волна расслабляющей нервной дрожи покатилась по её мышцам, заставляя пальцы выгибаться от удовольствия. Послышался дробный хруст суставов и смещающихся костяшек, он был столь громким, будто в комнате начали рваться хлопушки. Мойра тихо охнула, ощущая как уставшую спину наконец-то отпускает — её тело имело несколько больше костей нежели у обычного человека. То же можно было сказать и об органах — если бы врач стал вскрывать тело Мойры, он нашел бы больше десятка лишних, и к тому же совершенно неизвестных Такие радикальные модификации, плохо сказывались на самочувствии, и ученая быстро утомлялась, а её нервная система становилась особенно хрупкой… Стараясь не выпускать сигарету из зубов, она откинулась на спинку кресла, и прикрыв глаза сделала глубокую затяжку. Дым мерцающим водопадом полился у неё изо рта, каскадами стекая по груди и растворяясь в воздухе. Через пару затяжек его было столько, что фигура Мойры терялась в облаке, окружающем её подобно божественной благодати. В таком виде Мойра походила на приведение, или на баньши — будучи высокой, широкоплечей и тощей как жердь, она совсем не походила на женщину, скорее на дрищеватого юношу. Тонкие руки и не менее тонкие ноги, казалось, чудом держат тело ровно, а идеальная осанка добавляла Мойре лишние сантиметров десять росту. Этот образ дополняла коротка стрижка — медно-рыжие волосы, были аккуратно зализаны назад, с помощью воска и казались жирными. Каждое утро (если она вообще ложилась спать) Мойра изводила по небольшой банке воска, пытаясь уложить шевелюру, местами его было столь много, что образовывалась корка, но даже этого не хватало, и некоторые вихры непослушно торчали, из-за чего тень Мойры получала «рога». Одевалась она тоже на мужской манер — у неё в шкафу имелась целая коллекция деловых и повседневных костюмов. Все они были одного покроя, но разного, преимущественно вырвиглазного цвета. Она выбирала их в зависимости от завихрений в собственной безумной голове, начисто игнорируя такие факторы как погода или дресс-код. Завалиться на тайное собрание в канареечного цвета костюме с ярко-зеленым галстуком, было для неё обычным делом. Сегодня она облачилась в шелковый костюм приятного темно-фиолетового цвета. Он был её любимым, о чем свидетельствовали грязные, слипшиеся от непонятных субстанций рукава, и подгоревший воротник. Карманы оттопыривались от нужных (а что более важно ненужных) предметов, например нагрудный карман, вместо ручек держал три скальпеля… Под ним была угольно-черная рубашка, чьи пуговицы были как всегда расстегнуты, аж до живота. От окончательного обнажения её спасал пояс, придерживающий пиджак запахнутым. Длинную, узкую шею Мойры украшала золотая цепочка, с кулоном в виде небольшой перевернутой пирамидки. Такие же пирамидки болтались у неё в ушах, и свисали с золотых браслетов, украшающих руки. Длинные тонкие пальцы с фиолетовыми ногтями, тихо постукивали по рассохшемуся дереву. Не стоило недооценивать физическое состояние Мойры — она выглядела слабой, и тощей, однако по физической силе превосходила большинство простых людей, и горе тем дуракам, что решили испытать на себе неудовольствие ученой. Одной легкой пощечиной она «выключала» соперника одетого в легкий боевой шлем. Это достигалось путем многочисленных экспериментов над собой — инъекции особых «генетических тоников», перестройка собственного тела на атомарном уровне, и многое-многое другое, превращало Мойру в практически неубиваемое существо — год назад пленник, которого она пыталась вскрыть, перерезал Мойре горло, и был неприятно удивлен тем, что ученая даже брызжа кровью, без труда переборола любое сопротивление, и продолжила процедуру. По сути от человека в ней осталась только внешность, даже кровь у неё была темного оттенка, будто уже свернулась.

***

Из всех членов «Когтя» Мойра всегда казалась самым безобидным — её довольно добрый скрипучий смех, растянутая на пол лица улыбка, и вечно уставшие глаза, не вызывали ни страха, ни даже мурашек по коже, а её манера одеваться и полное отсутствие каких-либо предубеждений, часто вызывали улыбки. Максимум она тянула на истощенного трудом ученого, которым по факту и являлась. Если Жнеца все знали как харизматичного, жестокого и (чего уж там скрывать) страшного лидера, Вдова — стервозная, хладнокровная убийца, без сожаления глядящая в глаза жертвы, Сомбра, ну… Она тоже не вызывала ничего кроме желания заткнуть уши, однако кое-какой славой все же обладала. Когда речь заходила о Мойре, то сказать было почти нечего. О её деяниях почти ничего не знал даже Жнец — это должно было создать некий ореол зловещей таинственности, но на самом деле выходило так, что о существовании О, доран некоторые боевики даже не знали, а если и знали, то не обращали внимания. Но, на самом деле за нервной улыбкой, и натянутой дружелюбностью, скрывался жестокий, хладнокровный, и расчетливый маньяк-психопат, с невероятно раздутым саомомнением. Она не испытывала ни сожалений, ни жалости, используя людей вокруг для достижения своих загадочных целей. Её представления об научной этике заканчивались там, где начиналась неуемная, всеобъемлющая жажда знаний. Это была её болезнь — жажда. Тайны и секреты этого мира были наркотиком для О, доран, и ради новых знаний она была готова почти на все, но обретая желанное знание, она тут же теряла к нему интерес, зыркая голодным взором по ещё неисследованным областям науки. В безумном стремлении узнать все, любой ценой, ей помогал отточенный, лишенный предрассудков ум. Пользуясь им как инструментом, Мойра достигала удивительных, граничащих с магией результатов — она интуитивно понимала суть механизмов, и процессов, протекающих в природе, и технике. Подчас объятая вдохновением, О, доран создавала удивительные механизмы, воспроизвести которые потом уже не могла… Стремясь реализовать свой потенциал, Мойра экстерном окончила сразу два университета и уже в годы войны защитила докторскую диссертацию, на тему «Генетические преобразования: путь к сверхчеловеку». На фоне первого серьёзного провала идей роботизации человечества, биотехнологии Мойры были восприняты на ура. Два года О, доран, активно работала на военных, участвуя в проекте по созданию суперсолдата, и хотя вскоре программу свернули, достижения Мойры ещё долго будоражили умы многих ученых. И как всегда бывает, за яркость сияния надо платить… Она столкнулась со всем спекторм негатива, который способно излучать ученое сообщество — зависть, воровство идей и конечно же клевета. Желчное, окостенелое научное сообщество отчаянно искало в её работе какие-нибудь ошибки, чтобы затравить. И они нашли. Этика. Самая обычная этика, а точнее пренебрежение оной. Неизвестно как информация об не самых человечных опытах Мойры попала в руки общественности, но это вызвало настоящий взрыв. На её голову обрушился шквал из обвинений и разоблачений. Звезда Мойры горела ярко, но как оно всегда бывает, весьма недолго. После утомительной череды судебных заседаний, было официально признано, что в сложившейся ситуации, опыты О, доран, можно считать приемлемыми, однако когда война кончится, ей следует прекратить научную деятельность. Подобный вердикт не обрадовал ученое сообщество, и после судов, работать вместе с Мойрой попросту отказывались. Все её проекты и разработки оказались без финансирования, а сама ученая была на грани бомжевания. Пока она металась из одной страны в другую, в поисках поддержки, ученые жадно изучали её изобретения, и воровали идеи, копируя, и перевирая их. Разочаровавшись и обозлившись на весь свет, Мойра решила пойти гораздо боле радикальным путем. Отказавшись от сотрудничества с государственными организациями, она обратила внимание на корпорации, и фирмы. И так вышло, что судьба нашла её сама, в лице новообразованного «Овервотч»… Организация в период своего расцвета остро нуждалась в ученых, способных создавать эффективное оружие и изучать омников. Их не беспокоили проблемы морали или этики — человечество было на грани уничтожения, и настала пора вспомнить про старое-доброе выражение: на войне все средства хороши. Впоследствии это крайне негативно сказалось на репутации «Овервотч», но сейчас никто не беспокоился о будущем, ведь его могло просто не быть. Естественно что столь перспективный ученый как Мойра, быстро нашла общий язык с вербовщиком — с учетом прежних заслуг, ей выделили небольшой отдел по разработке протезов, и изучению взаимодействия плоти с металлом. Теперь Мойра могла разыграться на полную, ей выделили немаленький бюджет, штат сотрудников, новейшее оборудование и доставали любое барахло по первому требованию — о большем ученая и мечтать не могла. А главное, теперь она была в тени, за ней практически не вели надзор, и уж тем более не пытались ограничить. Она получала огромное количество подбитых омников, их запчастей, и тонны донесений, описывающих неизвестные модели. Мойра была зачарована изобретениями машинного разума, её очаровывало то насколько идеально ИИ подгоняет детали, с какой эффективностью использует материалы, и рабочее пространство, а сама мысль о том, что омники могут легко изобретать себе-подобных, и оживлять их, казалась невероятной. А простор для модификаций? Человеческое тело слабо и склонно к саморазрушению, улучшить его почти нереально, в то время как машина есть квентесенция адаптации… Омники оказались лишены слабостей морали и особенностей мышления, незамутненные глупостями и предубеждениями, они начали казаться Мойре не сколько врагами, сколько учителями. Жестокими. грубыми, но несущими человечеству будущее на кончиках штыков. Если мы сможем перебороть эту напасть, то перейдем в величайшую эпоху прогресса, прогресса рожденного в залитых кровью руинах старого мира. Те технологии что останутся от омников, станут для человечества даром свыше, а если удастся подчинить взбунтовавшийся ИИ, то перспективы станут совсем потрясающими… Эту идеи охватили голову Мойры, породив странную мысль о совмещении омника и человека. Плоть, сталь и цифровые платы должны были стать едиными, взаимоуничтожая свои недостатки — прочность металла, регенерация плоти, вычислительная мощь разума, и потрясающая точность ИИ… Окрыленная планами, Мойра с головой ушла в исследования и вскоре стала одним из первых специалистов в области Нейро-кибернетического сопряжения. В первый же год, её руки разработали инновационный способ избегать отторжения аугметики, что моментально открыло новейшие перспективы перед военными. Процесс превращения обычных людей в штурмовиков, более-чем на половину состоящих из металла, стал обычным, а тысячи инвалидов обрели новую жизнь. После такого резкого прорыва, с Мойры были сняты последние ограничения, и теперь она не была обязана работать над чем-то конкретным, а могла изучать все, что душе угодно. Успех захлестывал Мойру, она бралась за все новые и новые проекты, не успевая закончить прежние. Штат её ученых рос, финансирование тоже, и вскоре процесс работы стал понемногу приедаться Мойре, и в голову начали приходить уже новые мысли. Долгие годы работы в одиночестве, стали потихоньку надоедать, ей хотелось не просто трудиться над своими проектами, но трудиться вместе с кем-то кто хорошо бы её понимал, и был готов принять, её первенство. Иными словами ей был нужен кто-то над кем можно доминировать на научном поприще и тем самым тешить ноющее самолюбие. Все же каждый ученый в душе немного ребенок, желающий быть «царем горы», но какой смысл сидеть на вершине, если никто кроме тебя даже не пытался на неё взобраться? И так уж вышло, что судьба преподнесла ей подарок, в лице талантливой ученицы, с которой было интересно работать, а в последствии столь же сложно конкурировать… Доподлинно неизвестно как Ангела Циглер познакомилась с Мойрой (на самом деле все проще, в «Овервотч» просто хотели использовать ребенка, имеющего за душой огромное наследство и политическое влияние), но ирландка сразу заприметила некоторую необычность ребенка. Перед ней предстала тихая, молчаливая девочка, с большими синяками под глазами, и внушительных размеров клинком, с которым она не расставалась даже во сне. С позволения Джека, О, доран провела генетический анализ, и пару тестов — результаты привели её в восторг. Девочка оказалась потрясающим образцом, настоящим алмазом, ждущим когда его превратят в бриллиант. Феноменальная, пусть и очень выборочная память, почти интуитивное понимание того как работает мир вокруг, а главное, настоящий интеллектуальный голод — девочка поглощала абсолютно любые знания, впитывая их как губка. Уже в свои 14 лет, Ангела обладала знаниями значительно превосходящими школьную программу, и образовательные классы, открытые в «Овервотч», не могли дать ей ничего нового. Спустя несколько месяцев, Мойра лично написала бумагу, в которой просила разрешить ей, обучать Ангелу биохимии, а поскольку ирландка имела ученую степень, то комиссия не особенно задумываясь постановила что это допустимо. Так Ангела Циглер попала в руки Мойры, однако та ещё не знала, что растит не напарника, а настоящую головную боль… Девчонка росла талантливой, но страшно упрямой, вздорной и своевольной. Едва получив базовые знания, она принялась активно критиковать работы Мойры, постоянно находя какие-то незначительные изъяны, или недочеты. Она лично исправила один из механизмов, признанных Мойрой провалом, и тот заработал… Поначалу это не сильно раздражало Мойру, наконец давая ей повод для споров и научных дискуссий — она легко передавливала Ангелу благодаря опыту и чудовищному багажу знаний. Однако вскоре Ангела начала спорить с ней на равных, и уже к девятнадцати годам, местами превосходила ирландку в отдельных областях. Но и это не беспокоило Мойру, нет, её бесило другое — Ангела совсем иначе относилась к «Этике»… В ней не хватало той совершенной силы духа что позволяет ученому идти на крайние меры. Ангела была не способна пролить кровь ради науки, не готова к жертвам, более того, она считала подобное совершенно недопустимым. Многие опыты Мойры, Ангела считала чудовищными и бесчеловечными, и пару раз ходила к Морриосну с жалобами, на свою наставницу, но тот игнорировал её. Когда же дело дошло до экспериментов по внедрению металла в организм, Ангела испытала полнейший ужас — Мора использовала своих подопытных как заведомых смертников, не заботясь даже об обезболивающем — лазерные манипуляторы приживляли раскаленное железо, под оглушительные крики зафиксированного подопытного. Большая часть из подопытных отдавали богу душу, и по мнению ирландки не имело смысла тратить ресурсы на тех, кто и так умрет с большой вероятностью. Ангела была иного мнения… …Эта маленькая разница во взглядах раз это приводила к серьёзным ссорам, в ходе которых страдала лабораторная мебель и дорогое оборудование. Окончательно устав от нравоучений Ангелы, Мойра разрешила ей проводить собственные, отдельные опыты, в стороне от брызг крови, и криков (впрочем они были столь громкими что проникали даже сквозь стены лаборатории, вызывая у Ангелы ночные кошмары). Это было тем самым моментом, когда Ангела засияла собственным светом — в начале без руководства у неё ничего не получалось, то вскоре Мойре пришлось сильно побеспокоиться за свое лидерство. Опыты с кибернетикой Ангеле были не по душе, но то с какой удивительной легкостью ей давалась работа с плотью, вызывало восхищение, смешанное с трепетом. Начав с малого, она выделывала с живыми организмами такое, о чем Мойра и подумать не могла, заставляла мертвые клетки вновь оживать и регенерировать, ослепшие навеки глаза, вновь прозреть, а её исследования в области прогрессивной хирургии, вскоре были приняты на вооружение. Это бесило Мойру. Факт того что девчонка-недоучка столь легко превосходит опытную, побитую жизнью ученую, приводил в бешенство. Ссоры становились все более частым явлением, и между учеными возникла почти открытая неприязнь. Но своего пика конфликт после командировки Ангелы в Австралию. Солдат одного из аванпостов поразил неизвестный вирус, буквально сводящих их с ума, и заставляющий видеть галлюцинации, и без Ангелы было не обойтись. Итог оказался несколько непредсказуем, из всей экспедиции выжила только доктор — поговаривали что её нашли посреди радиоактивной пустыни, в окружении десятков искалеченных тел. Доктор уцелела лишь чудом, поведав историю о нападении местных, однако уже в этих слухах Мойра находила что-то зловещее. Если на экспедицию напали местные, то кто перебил их, и пощадил Ангелу? Её опасения подтвердились с прибытием доктора. Улетая Ангела взяла свой меч, однако вернулась без него — вместо древней рукояти, мраморные пальцы сжимали таинственного вида посох, чей вид, а главное свойства, казались продуктом инопланетного разума. Он был длинным, почти в рост Ангелы и оказался поразительно легким, хоть и был отлит из эбонитово-черного металла (позднее доктор уложит его в корпус из золота и платины), который, казалось, поглощал свет. Гладкий и холодный как стекло, он реагировал на прикосновение, медленно пульсируя, и реагируя на прикладываемому усилие. В пальцы ударяли разряды статического электричества, а по воздуху прокатывалась волна невидимой энергии, от которой волосы на теле вставали дыбом, и принимались потрескивать. Нижний конец посоха был укреплен кольцом из полупрозрачного материала, похожего на слюду, во время всплесков энергии, он принимался светиться зеленым. С другой стороны, был красивый граненый кристалл, удерживаемый несколькими «щупами» — свет, исходящий от нижних деталей передавался ему, превращаясь из зеленого в золотистый… Это был чудесный инструмент, с невероятными свойствами: все живое чего касалось навершие, становилось мягким и податливым, из плоти можно было лепить практически что угодно, и оно жило! Регенерация организмов находящихся рядом, ускорялась в сотни раз и даже самые страшные раны, затягивались на глазах, становясь лишь жалкими шрамами… На все вопросы об посохе, Ангела отвечала что просто изобрела его. Это была явная ложь, Мойра понимала это как никто другой — ученица не могла создать такой инструмент, уж точно не с её знаниями. С первого взгляда на посох Мойру охватила жажда, жажда овладеть этим инструментом, и его силой! Слабая Ангела просто не имела права обладать им! Она просто не сможет правильно распорядиться мощью! Каково же было изумление Мойры, когда на требование отдать ей артефакт, Ангела сказала твердое «нет»… Это слово было полно невиданного ранее яда, будто доктор понимала какие муки причиняет своей наставнице, удерживая её подальше от невиданной технологии. В ней что-то неуловимо изменилось. Раньше она была смиренной пташкой, теперь внутри явственно ощущалась змея… Скользкая и ядовитая, а как известно, две гадины в одной лаборатории долго не уживаются… …Несколько недель Мойра не переставая требовала от Ангелы подчинения, но та лишь показывала средний палец, продолжая дразнить наставницу артефактом. Ирландка больше не могла спать, она не могла есть, не могла работать, все мысли занимал лишь «Кадуцей»… Он будто звал её, незаметно вползая в мысли, даже просто принять ванну она больше не могла — сжимая горловину душа, она видела в нем лишь посох. С требований Мойра перешла на просьбы, с просьб на унизительные мольбы, но все стало только хуже. После ещё нескольких экспедиций, Ангела притащила ещё несколько загадочных штуковин, с помощью которых достигала все более значительных успехов, едва-ли не воскрешая мертвых. Её популярность непрерывно росла, что приводило ирландку в отчаяние. Не видя иных путей, охваченная отчаянием и яростью, Мойра попыталась силой отнять «Кадуцей»… Посреди ночи она попыталась выкрасть посох, предварительно подлив Ангеле в кофе снотворное. Но, план провалился, Мерси будто читала мысли наставницы, и уже поджидала её, с посохом наперевес. В лаборатории разразилась драка, в ходе которой Мойра имея превосходство и в весе, и силе, потерпела сокрушительное поражение. Ей приходилось бегать кругами по темной лаборатории, спотыкаясь об кабели, врезаясь в мебель и уклоняясь от размашистых ударов «Кадуцеем». Она не ожидала такой ярости, и напора от белокурой пигалицы, и драка быстро переросла в избиение. Каждый удар отдавался взрывом боли, кости встряхивал поток энергии, а кожа моментально чернела, как от обморожения. Все попытки Мйоры сбежать из лаборатории моментально пресекались Ангелой, а попытки вразумить её, натыкались на злорадный, преисполненный безумия смех. Крик о помощи, обращенный к охране, тоже остался без внимания (Мойре было не в домек, что два охранника словно зомби стояли на своих постах, пуская слюни) Когда обессиленная и избитая ирландка упала на пол, Ангела нанесла последний удар — размахнувшись кадуцеем как секирой, она обрушила его навершие на лицо наставницы. Раздался мерзкий хруст и голову Мойры пронзил раскаленный штырь, отлитый целиком из боли — глазница треснула, а сам глаз ослеп. Завывая от боли, Мойра корчилась и извивалась — из-под века текла кровь, а разум разрывал ужас.  — Король умер… — Прошипела Ангела, ставя ногу на грудь наставницы. В темноте из её глаз лился бледно-зеленый свет. — Да здравствует король… Последовавший за этим пинок, окончательно отправил Мойру в глубокий полный расплывчатых кошмаров нокаут… Очнулась она лишь вечером следующего дня. Голова гудела как колокол, однако боли не было, лишь горькое чувство унижения терзало душу ирландки. Левый глаз, ощущал себя несколько необычно, словно держался на силе мышц. Озадаченная этим фактом, ирландка кинулась к зеркалу… Увиденное поражало — она ожидала увидеть себя окровавленной и измордованной, но лицо было цело, и чисто. Раненый глаз таинственным образом поменял окраску, став темно-фиолетовым. Но, это была далеко не самая гадкая новость — едва покинув лабораторию, Мойра была арестована… За то время, что она валялась без сознания, Ангела забрала часть её документов, и принесла их на стол Джека Моррисона. Содержимое было в высшей степени компрометирующим и касалось проектов по работе с ИИ, и киборгизацией человека. Но среди бумаг нашлись и те, авторство которых Мойра никогда не признавала — отчеты, в которых было указано, сколько людей она заранее списала, сколько было незаконно доставлено в лабораторию, и многое-многое другое… К этому моменту, война уже почти закончилась — продолжаясь лишь где-то в глубинах тихого океана. «Овервотч» перестал нуждаться в радикальных методах, и разработки Мойры перестали играть ведущую роль, постепенно уступая более мирным. Моррисон отлично понимал — люди нужные во время войны, становятся опасными в годы мира и Мойра чудом не попала под первую чистку. Донос оказался именно той последней каплей, что переполнила чашу терпения. Как и несколько лет назад, Мойра предстала перед судом. Ей вменяли гибель более пяти тысяч человек, сношения с работорговцами, бесчеловечные, и противоречащие политике «Овервотч» действия, и ещё многое-многое-многое… В качестве обвинителя выступала Ангела Циглер, что приводило Мойру в отчаянье. Но, несмотря на все старания доктора, вину доказать не удалось, в ходе месячного расследования суд не нашел достаточных свидетельств, подкрепляющих обвинения. В качестве наказания, было выбрано лишь позорное изгнание. Отдел разработок перешел в руки Ангелы, чему та несказанно радовалась. Следующие несколько лет прошли в странном, полубредовом состоянии — Мойра не понимала как все это произошло. Она ведь такая гениальная, такая незаменимая… Без неё никто ничего не может! А тут вдруг, мелкая, жалкая таракашка! Отчаянно цепляясь за каждую работу какую только могли предложить ученому, она даже успела поработать преподавателем, в университете биохимии, и послужить городу-государству под названием «Оазис». Мойра не любила вспоминать эти времена, и они отметились в памяти как один огромный день, в котором все слишком просто, слишком скучно, слишком-слишком-слишком… Она бы и дальше впустую тратила талант если-бы не Габриэль Райс. Хозяин Блэквотч, вышел на переговоры с Мойрой, предложив работу… Ангела Встретила старую наставницу с усмешкой, но все же воздержалась от эскалации конфликта. Проведя небольшую беседу за бутылкой саке, они нашли компромисс в отношениях. Мойра больше не ведет себя как сука, а Ангела не лезет в личные дела Мойры… Это было хорошим решением и в следующие годы, им довелось очень тесно сотрудничать, но Мойра была не тем человеком что умеет прощать, она затаила обиду… …Конец, неожиданно постигнувший «Овервотч», Мойра лишь чудом встретила не на главной базе — в утренний час она предавалась депрессивному пьянству в одном из баров Женевы. Происшествие вызвало у неё смешанные чувства, с одной стороны она потеряла все свои разработки, находящиеся на стадии прототипа, с другой — в момент взрыва скорее всего погибла Ангела, что не могло не вызвать злорадную ухмылку на лице ирландки. Тут надо четко понимать, что её совершенно не впечатлила ничья более смерть, более того, ей было в общем-то плевать, сколько людей погибло на базе, она чисто физически не могла понять такое чувство как скорбь, или соболезнование. Но что она четко поняла, так это то, что этот «бум» — сотрясший горы на горизонте — неспроста, и что это не может быть случайностью, а значит, за ней скоро придут… Так и произошло, в ближайшие несколько часов неизвестные вломились в её личную лабораторию в Берлине, следом пал научный центр в Оазисе, и несколько мелких перевалочных пунктов. Однако, нигде Мойру так и не нашли, она исчезла, просто растворилась среди людей, лишь изредка светясь на камерах наблюдения, в самых разных точках мира… Чем конкретно она занималась — неизвестно, да и сама она плохо помнила эти несколько лет. Ясно было лишь одно, более не сдерживаемая ничем, кроме собственного разума, она лишь ещё глубже углубилась в свои исследования. Зная о секретной сети убежищ «Блэквотч», она имела ресурсы, помещение и даже некоторое количество людей, которые пошли на опыты. Настроение ирландки быстро улучшалось и даже весть о том что Ангела жива, не смогла сильно испортить Мойре день. Но, на самом деле все было гораздо хуже, чем можно представить. Будучи в одиночестве увлеченная своими исследованиями, Мойра постепенно пересекала все рамки, отделяющие науку, от безумного ковыряния в людях, без какой-либо цели. Разум Мойры уже и так поврежденный, создал для неё некий идеал, цель, ради которой стоит пожертвовать всем — Высшая истина… Тайна, познав которую можно открыть все другие тайны мира! Оставалось лишь найти ключ к этой тайне… Став точкой стремления, постепенно, Великая истина, превратилась в одержимость. Её признаки Мойра чувствовала во всем, в каждой нити плоти, в каждом крике жертвы, в каждой слезе, пролитой во имя цели… И это заставляло её действовать все безумнее и безумнее, пока в конце-концов, в чисто-научную деятельность не стала приплетаться мистика. Мойра с головой окунулась в изучение оккультных наук — теперь, она была уверена, ключом к истине, может стать некая таинственная сила… И эта сила нашлась — Ангела, Ангела Циглер… Её посох из загадки превратился в разгадку — он, и есть ключ. Ангела обскакала Мойру, где-то получив эту силу! Неужели она знала обо всем этом, неужели оказалась достойной великого знания?! Столь неожиданное осознание застало ирландку в кровати, посреди ночи — её глаза резко раскрылись, выпучившись до предела, а потом убежище сотряс поток громогласной брани. На этой неделе Мойра больше не сомкнула глаз… Мысль о ключе, быстро переросла в теорию, согласно которой в мире есть некие «Артефакты», собрав которые, можно обрести внимание той самой «силы»… Естественно теория была натянута на факты, в первую очередь ради того чтобы успокоить нервы Мойры, однако это не помешало ей опять провалиться в бездну пьянства, из которой она едва-едва вылезла. Нужно было точно понять, что такое «артефакты», что такое «сила» и разумна ли она? Такие мысли прежней ученой показалась бы безумием, абсолютным отступлением от научного взгляда на вещи. Но безумие имеет разные формы, и Мойра, ведомая жаждой знания, невольно обожествила его. Теперь, чтобы раздобыть «Кадуцей», ей нужно было гораздо больше ресурсов, чем могли позволить тайные убежища. С некоторыми сомнениями в душе, Мойра вышла на контакт с Габриэлем Райсом… …В Вевельсбурге Мойра сразу же облюбовала обширные подвалы, и вскоре обустроила там громадных размеров лабораторию, цех по сборке прототипов, и небольшое медицинское крыло, для боевиков, которых надо было поднять на ноги. На службе «Когтю» Мойра занималась все тем же самым, чем занималась в «Овервотч», с той лишь разницей, что теперь у неё был совсем неограниченный бюджет, а главное свежий приток людей, которых можно пустить на исследования, или на столь необходимую биомассу — страшно представить сколько людей сгинуло в ферментационных бассейнах, будучи расщепленными на молекулы. Ирландка столь сильно увлекалась работой, что нередко не покидала лаборатории по нескольку месяцев. Чем она в них занималась не было точно известно даже Жнецу, не говоря уже о простых боевиках — она очень редко набирала для себя помощников, и обычно их никто уже никогда не видел. То же самое можно сказать и о пленниках, которых целыми автобусами загоняли в подвалы. Это вызывало пересуды и мифы среди бойцов «Когтя». Рассуждая на эту тему, все сходились на мысли что у О, доран под Вевельсбургом работает хорошо налаженный завод смерти… …Так она провела эти годы — занимаясь неизвестно чем, или выполняя просьбы Жнеца, именно просьбы, приказывать Мойре не имело смысла, она в принципе не уважала какую-либо иерархическую структуру, если не занимала в ней главенствующее место. Впрочем, перечить Райсу она не видела смысла, его беды были необременительны и не вызывали каких-либо затруднений, обычно с его поручениями справлялась парочка боевиков, прислуживающих ученой (ей стоило больших усилий найти среди боевиков Райса хоть пару более-менее умных). Собственные силы она предпочитала тратить на поиски «артефактов» и была совершенно уверена, что Жнец, невольно стал таковым, прикоснувшись ко все той же «силе»… Логическая цепочка, тянущаяся от способностей Райса, легко привела Мойру к «Кадуцею», и это вызвало у неё ещё больший приступ жажды обладать им. Если посох может наделять такой силой даже посторонних людей, то его владелец может быть воистину могущественен. «О да… О да… Ангела недостойна обладать этой силой… Да она даже не знает как ей пользоваться на полную силу! Выучила пару фокусов, и думает что может изменять реальность, зазнайка… Я покажу ей что такое сила, я смогу её использовать, обуздать и направить! Надо лишь изучить принцип как работает посох… " — Эта мысль буравила её голову день за днем, будто армия маленьких гномиков бурила мозг небольшими буравчикам, а когда Ангелу в очередной раз показывали по ТВ, у Мойры случались приступы ярости, в которой она громила собственную лабораторию. Хотелось взять всех своих помощников, затребовать у Райса штурмовую команду, и оторвать зазнайке голову. Но, ирландка знала цену терпению — пока враг купится в славе, он дает тебе время себя изучить, и вскоре Мойра знала, что «Кадуцей» хранится где-то в недоступном месте, и Ангела прибегает к нему крайне редко, используя уже полученные знания, для врачевания. Это обстоятельство моментально отсекало план с убийством Ангелы, теперь она была нужна живой, и по возможности способной говорить. И вскоре терпение оправдалось. В один прекрасный день, Габриэль Райс вызвал Мойру к себе. Будучи затворницей, О, доран знала об деятельности «Когтя» столь же мало, сколько коготь о ней и была уверена, что идет на очередное совещание, а потому пришла не убирая бутылку из руки. Её ждал сюрприз — на половину полная тара сама выпала из разжавшихся пальцев, когда она увидела Ангелу, лежащую у ног Жнеца. Не в силах поверить своей удаче, Мойра кинулась к жертве, разворачивая её лицом к себе — узрев разбитое, грязное от слез и крови лицо Циглер, ирландка зашлась преисполненным триумфа смехом, от которого по всему замку задрожали стекла. Ответы пришли к ней сами… Жнецу была нужна боль, и страдания Ангелы, Мойре её знания, а поскольку говорить просто так, доктор отказалась, то интересы пленителей совпадали. Циглер заточили в темницу, расположенную на самом верху центральной башни — промозглая, темная камера, в которой днем жарко, а ночью холодно, а по стенам постоянно течет влага. Жнец каждодневно подвергал её пыткам, физическим и в первую очередь, моральным. Он ходил вокруг неё, изливая длинные, преисполненные пафоса монологи, а потом прикладывал руку к её лбу, и часами слал в голову несчастной картины ужасов непостижимых для простых смертных, свои сны, видения, и галлюцинации… Мойра же работала над ней все оставшееся время — пытаясь выпытать где храниться кадуцей. Но доктор оказалась куда крепче чем кажется на первый взгляд, и на все требования Мойры отвечала либо молчанием, либо отборной немецкой бранью. Это лишь раззадоривало ирландку в её стремлении отыграться за годы терпения. Сыворотки боли и правды, стали для Ангелы верными спутниками — днем и ночью она корчилась и кричала от ужасающих спазмов, кровь кипела в венах, её сердце останавливалось, и вновь запускалось ударами тока, а голову полнили галлюцинации, и ужасные видения. Даже умереть она не могла, уж Мойра позаботилась — она регулярно вводила Ангеле регенерационные сыворотки. Раны Ангелы заживали, только ради того чтобы их нанесли вновь, и вновь, и вновь… Несомненно, жизнь для доктора превратилась в нескончаемую череду страданий, но все стало ещё хуже, когда Жнецу наскучили корчи Циглер и Мойра перевела её в свои подвалы… …Жнец считался весьма изысканным садистом, возведшим насилие едва-ли не в ранг искусства, но он и рядом не стоял с О, доран, когда той были нужны ответы. Там где Райсом руководил порыв эмоций, она действовала хладнокровно, и расчетливо, причиняя страдания. Она испытала на Ангеле весь спектр своих изобретений, но, о чудо, Циглер продолжала молчать. Каждый день, каждый час, каждую минуту, Ангела подвергалась чудовищному воздействию, но оставалась стойкой. Когда срок приблизился к четвертому месяцу, а Мойра не узнала ничего кроме нелицеприятных фактов о своей мамаше, ирландка ощутила беспокойство. Циглер просто не могла быть столь стойкой, да черт возьми, сама О, доран не могла перенести и трети той боли что причиняла жертве. Разве-что… Она успела впитать часть силы! Это подтвердилось в один прекрасный день. Скованная Ангела была подвешена за собственную кожу, а шею её пронзали десятки катетеров, закачивающих в вены сыворотку боли, смешанную с параноидином. Циглер корчилась и сжималась в комок, все её мышцы каменели, наполняясь кровью, а сердце сжималось и резко разжималось, даже просто дышать в таком состоянии невозможно, но… В какой-то момент Циглер засмеялась и подняв голову взглянула прямо в глаза изумленной Мойры.  — Эта боль, лишь делает меня сильнее… — Не своим голосом произнесла она. — Но, она меня не впечатляет… Старайся лучше и возможно я пощажу тебя в конце времен… Сказанное продрало О, доран до самой глубины души, уж больно неестественные нотки были заточены в них, и опасение превратилось в страх. Она прибегла к старому проверенному способу, заключив Циглер в тюрьму без прутьев и стен, в тюрьму её собственного разума. Кошмары мучающие Циглер, медленно сведут её с ума, и её суть станет податливой и мягкой, можно будет легко извлечь нужные воспоминания, прямо из головы. Точно таким же способом, несколько лет назад, Амели Лакруа, навсегда потеряла свой прежний облик, став Вдовой. Медленный, и крайне болезненный процесс, разрушал саму структуру человеческого разума, путал воспоминания и даже самые простые мысли. Ключевое слово — Медленно. Человеческий мозг невероятно сложная штука и способен сопротивляться удивительно долго, до последнего стараясь сохранить свое человеческое естество. Но Мойра терпела столько лет, что на их фоне, лишняя пара месяцев не играла никакой роли, Ангела сдастся, или сойдет с ума…

***

…Уйдя глубоко в собственные мысли, Мойра и не заметила как задремала, тихо похрапывая кровоточащим горлом. Десятки разнообразных, подчас неопознаваемых образов, призрачных как дым парящий вокруг, плясали перед её потускневшими глазами. Чьи-то лица, пейзажи, обрывки былых планов и фантазий, настоящий калейдоскоп, грозящий затянуть ученую в самые темные области памяти. Она уже была готова заснуть окончательно как вдруг грудь сотряс приступ мокрого кашля — в носу тут же проявился стойкий запах крови, чьи капли медленно стекали из ноздрей… Ирландка протерла лицо, но лишь ещё больше размазала кровь по коже. — Вот незадача… — Прошептала она, облизнув губы, и ощутив легкую горечь. Тонкий, бледный язык скользнул по острым зубам, на пару мгновений задержавшись, чтобы поковырять качающуюся пломбу. — Давненько не видала собственной крови… Её голос был глубок, будто доносился из под-воды, с характерным шотландским акцентом, благодаря которому она «проглатывала» некоторые гласные, и смягчал согласные. Пока разговор шел на низких тонах, речь Мойры была понятна, и проста, однако, стоило ей занервничать, то слова начинали сливаться в мешанину из трудно различимых звуков. В особенно важных случаях она срывалась на родной язык, неведомый большей части населения земли. Из-за этого, мало кто мог понять что конкретно говорит ученая… Бросив косой взгляд на часы висящие над входной дверью, Мойра зевнула, широко открывая рот. Нагретое кресло опутало её корнями уюта, упрашивая остаться в нем ещё ненадолго, но работа была превыше лени. Нехотя Мойра встала, и потянувшись во весь свой огромный рост, направилась к Ангеле. Под ногами тихо позвякивали пустые колбы, и шприцы, россыпи осколков поблескивали капельками оставшихся на них жидкостей, но Мойра не боялась оступиться — ночное зрение, было первым, что она искусственно развила. На вытянутом лице ирландки отражалось ленивое превосходство, вид плененной жертвы несомненно доставлял ей удовольствие — ради этого момента она жила последние годы, многократно представляя каким он будет, и надо признать, реальность слегка разочаровывала. Не хватало какого-то пафосного эпика, драки, словесной перебранки на худой конец, даже право произнести злорадную речь, у неё отнял Райс. Но не надо обвинять ирландку в любви к пустому пафосу, это было скорее её потребностью в удовлетворении честолюбия, что грызло душу изнутри. Часто глядя на старые картины, Мойра видела великих людей прошлого — полководцев, политиков, служителей бога, все их могущество, их сила, легко читались по позе, и надменному лику, было сразу видно — перед тобой не просто жалкий смертный, но личность. Желание подражать им, появилось спонтанно. Это была часть её образа превосходства над окружающими, но часто получалось так, что пытаясь изобразить едва-ли не бога, Мойра переигрывала. Примешивающееся к этому безумие, превращало происходящее в фарс. Со временем наигранность, превратилась в привычку, и даже находясь одна, ирландка продолжала играть свою роль. Её тощая тень нависла над лежащей Ангелой, разделяя её пополам — доктор тихо постанывала, и резко вздрагивала от терзающих кошмаров. — Бедная-бедная Ангела… Надеюсь ты слышишь меня… — Глумливо прошептала Мойра. Она аккуратно подобрала полы пиджака и присела на грязный край ванны. Костлявая ладонь, напоминающая длань скелета, легла на теплый череп доктора, и принялась поскрёбывать по нему ногтями. — Всех спасала, а себя не смогла… Это так… (Мойра наигранно всхлипнула, будто собиралась расплакаться) Так… Трогательно… Так самоотверженно… И так глупо… Надо было соглашаться тогда, отдать мне посох, по хорошему, неблагодарная ты свинья… Все обошлось бы мирно, без всей этой грязи, и крови. Я бы даже позволила тебе стоять рядом, в момент моего триумфа… Могла бы купаться в лучах моей славы, но нет, ты любишь все усложнять! Пальцы Мойры усилили нажим, и на черепе остались едва-заметные борозды, тянущиеся за ногтями. Ангела простонала чуть горче чем обычно, её глаза яростно задергались. — Ума не приложу, что ты себе возомнила, «мерси»… Боже, какое гадкое прозвище… Звучит так, будто… Будто кто-то возит пенопластом по окну! — Ученая вздохнула. Капля крови из её носа медленно потекла по губам, оставляя за собой солоноватый след. — Может ты думала что лучше меня? Это смешно, ты никто, даже не моя тень, лишь посох давал тебе шансы, приблизится к истинному знанию. И видишь чего это тебе стоило? Лежишь здесь, слабая, беззащитная, почти-что мертвая… Друзья тебя бросили, сильные мира сего, тоже, ты даже не можешь проснуться. Интересно, какие кошмары тебя терзают? Мойра приподняла веко Ангелы — зрачок был сжат до предела, и опутан плотной сеткой капилляров. — Тебе больно? Не сомневаюсь… — Отпустив веко, ученая достала сигарету, и опять закурила. На лицо Ангелы начал опускаться мерцающий дым, он скапливался вокруг носа, и в глазницах, образуя плотную погребальную маску. — Должна признаться, ты крепкий орешек. Может быть даже более крепкий чем Лакруа. Слышала бы ты как она кричала, когда лежала под Модулятором разума… Плакала как ребенок, семь дней подряд, булькала, пузыри пускала, даже писалась… Когда я вводила ей параноидин, она умоляла меня о смерти… Мойра засмеялась, вспоминая прошлое. Воспоминания она считала чем-то вроде личного клада, ибо то как работает память, наука была не в состоянии понять.  — Знаешь, бывает забавно напомнить ей об этих моментах… — Длинная затяжка опять заставила ирландку закашляться. — Да, от её визга у меня уши вяли… А ты… Ты лишь постанываешь… Это впечатляет. Теперь я совершенно уверена что ты впитала часть «силы»… Но ничего, когда все закончится, я превращу тебя в эссенцию, и употреблю, так чтобы ни единой капли не ушло впустую… Мойра зажала сигарету зубами и взяла шприц. Приятное прикосновение стерильной меди, из которой был сделан поршень, заставило кожу покрыться мурашками. Пробежавшись взглядом по колбам с наркотиками, Мойра выбрала «красный дым» — он был её лучшим творением, после параноидина. Изначально создаваясь для личного пользования, он быстро оправдал себя как источник быстрого обогащения — наркоманы по всему миру, употребляли его, принося Мойре, постоянный доход. Длинная игла легко пробила алюминиевую мембрану, отделяющую наркотик от внешней среды, и шприц стал наполняться ярко-красной, мерцающей жидкостью. Мойра постучала ногтем по шприцу, и склонившись над Ангелой, вонзила иглу ей в шею. Там уже было множество следов от уколов — количества доз, введенных Циглер, было достаточно чтобы навсегда разрушить психику, даже самого стойкого человека. По венам доктора потекла кипящая жидкость, она стремительно смешалась с отравленной кровью. «Дым» снимал боль, но подавлял волю… Спустя мгновения тело Ангелы перестало содрогаться, а дыхание стало ровным, как у спящего человека. Протянув другую руку к модулятору, Мойра немного снизила интенсивность разрядов. — Эй… Проснулась… — Она отвесила Циглер звонкого леща. Доктор резко вздохнула, тяжко пробуждаясь от плена безумия. Глаза распахнулись, и забегали вокруг. Ужас, которым они полнились, был столь явным, что даже Мойре стало не по себе. — Слышишь что я говорю? — Ааа… Бо… Больно… — Прошипела Ангела, пытаясь пошевелиться. Гель вокруг забулькал, плотнее обхватывая свою жертву, и все попытки доктора остались тщетны, она лишь разбередила несколько ран, и потоки крови с новой силой устремились наружу. — Да, больно… Но это ещё не самое страшное… Твоя судьба уже определена, но ты ещё можешь на не повлиять… — Мойра откинула шприц за спину и тот разбился, разлетевшись кучей осколков. Подобное свинство было в порядке вещей для ученой. — Ты умрешь, осталось лишь решить как. Ты знаешь что мне нужно… Посох. Скажи мне, где он, и умрешь быстро, без боли, и ужаса. Всего одна инъекция цианида, прервет твои муки, дарует прохладу смерти… Ангела сжала зубы и тяжело захрипела.  — Сопротивляться бесполезно… Через месяц или два, ты сломаешься. Но будет уже поздно… Я замучаю тебя до смерти. Ты будешь годами плавиться заживо в ферментационном бассейне, но не умрешь… И это только самое простое что я могу придумать… Так, что ты решила? Ты расскажешь мне, где посох? Ангела вновь захрипела, принимаясь пускать сопливые пузыри. Горло сжималось и разжималось, не давая произнести ни слова. — Что, ты что-то хочешь сказать? Прости, я не понимаю твой отвратительный акцент, швейцарцев… Будто во рту каша… Бе-бе-бе… — Она и не подозревала насколько иронично это звучит со стороны. — Но давай я тебе помогу… Мойра положила два пальца на то место где должна была располагаться щитовидная железа, и слегка надавила. Ответом послужил громкий болезненный вздох. — Давай я повторю вопрос, просто на тот случай если ты его забыла… Где ты спрятала посох? Но Ангела лишь сделала пару глубоких вдохов, её полный боли и отчаяния взгляд укоризненно глядел на Мойру, будто доктор собиралась разжалобить свою мучительницу. Это никогда не срабатывало, и поэтому не сработает и сейчас, но попытка была явно неплохой. — Молчишь? — Мойра разочарованно убрала пальцы. — Эх, а я ведь так надеялась на твое сотрудничество… Ну ладно, у нас много времени. Позже я повторю вопрос… Она уже было потянулась за шприцем с тройной дозой сыворотки боли, когда в коридоре раздался шум сдвигающейся двери, и решительные, тяжелые шаги. У Мойры сузились глаза — во всем замке всего один человек мог столь нагло вломиться в её владения без угрозы превратиться в высококолорийный бульон. Райс — однако, что он тут делает, в столь поздний час, было загадкой. Мойра быстро встала с ванны и отряхнув зад быстро подошла к двери — появление Габриэля не было чем-то страшным, но обычно он предупреждал о своих появлениях заранее. Объявление без всяких было подозрительным, как-будто Жнец не желал чтобы Мойра знала о его визите к пленнице. Шаги становились ближе, и на фоне ударов тяжелых сапог, слышалось тихое жужжание протезов Сомбры — этот звук, раздражающий как гудение мух, заставлял ученую скрипеть зубами. Сомбра была крайне нежелательным гостем в лабораториях, особенно зная её неусидчивость, и полное отсутствие терпения, в памяти Мойры до сих пор были живы воспоминания, как хакерша едва не свалилась в чан с кислотой, только из-за желания посмотреть «что там внутри булькает».  — Слабоумие и отвага… — Прошептала Мойра, прикуривая ещё одну сигарету. — Это даже любопытно… В этот самый миг дверь в каземат со скрипом распахнулась, демонстрируя темный, каменный коридор, и в дверном проеме, в окружении облака дыма, и искр, появился Жнец, а за его плечом, покачиваясь шагала Сомбра. В нос О, доран ударил стойкий запаха алкоголя — видать не она одна прибегала к спиртному в тяжкие минуты. Сияющие угольки глаз Райса пробежались по комнате и задержались на Мойре. — Доброй ночи, доктор О, доран. — Райс слегка поклонился, выражая свое уважение, а может и неуважение, по нему никогда нельзя было сказать точно, издевается, или говорит серьёзно. Это не могло не раздражать. — Приветики… — Икнула Собмра облокачиваясь на дверной косяк. Видок у неё был не самый здоровый, как у моряка пару месяцев просидевшего в трюме с ромом. — Тоже не спиться? Замучили кошмары? — Ухмыльнулась Мойра, после длительной затяжки.  — Почему ты так решила? — Жнец подошел поближе, оставляя за собой волну из пепла. — Не вижу другой причины твоего появления, подле меня… — Ученая развернулась к Жнецу спиной и сделав несколько гулких шагов, нагнулась над икающей Ангелой. — Сомневаюсь что ты просто соскучился, или решил поговорить и выпить… Её глаза скосились на Сомбру, которая медленно сползала по стене, издавая звуки страдающего кашалота. — Ты почти угадала, у меня есть к тебе дело, но куда более приземленное, нежели кошмары. — Жнец сложил руки на груди, и тоже склонился над Ангелой. Та едва увидев его, сжалась зажмуривая глаза и издала болезненный писк. — Все же надумал сделать из неё ростовое чучело? — Усмехнулась ученая, постукивая ногтями по ржавому краю. — Шкуру ты уже испортил, но думаю хорошо будет смотреться в комнате отдыха… — Нет, я нашел куда более полезный способ её использовать. Думаю, пришла пора освобождения. Эти слова словно молот обрушились на Мойру, в единый миг разрушив её умиротворенное состояние, ведь если у Жнеца появились планы на Ангелу, то планы ученой под большой угрозой. Она занервничала, хотя внешне старалась сохранить блаженно-невозмутимый вид. — Что ты имеешь в виду? Месть уже надоела, или под словом «освобождение» скрывается банальное убийство? — А у шефа гениальный… ИК! План… — Не переставая мучиться от прущего наружу алкоголя пропела Сомбра. Она уже отпустила дверь и теперь планомерно растекалась по полу. — Убийство. — Кивнул Жнец, с опаской наблюдая за превращением Сомбры в половой коврик. Хакерша икала и рыгала, начисто убивая серьёзность происходящего. — Но несколько необычное. Мы сделаем из неё приманку, и выпустим в людном месте. 76 клюнет, ведь он так потакает этой белокурой суке. — Не лучшая идея! — Возразила Мойра, всеми силами пытаясь придумать способ отговорить Жнеца. — А вдруг он не клюнет? Ты лишишься и пленницы, и ценного источника информации! — О нет, он клюнет… Пусть он спасет её, но она же станет его погибелью. А информация… Пфф… Много ты из неё вытащила? — Райс облокотился об стену, и та зашуршала отваливюащимися кусочками плитки. — Не много, но кто вообще говорил что взлом памяти быстрый процесс?! — Всплеснула руками Мойра, принимаясь нервно дергать своим длинным носом. — Потерпи, всего пару недель, максимум месяц, и она сама расскажет тебе все что хочешь. — Если ты не заметила, то за последние несколько недель, допросы не сдвинулись с мертвой точки. Она молчит как рыба, а тупое насилие, честно говоря приелось. — Ладно, допустим. Что же ты хочешь сделать? — Все очень просто. Я использую её как ловушку, близко к тому месту, где прячется 76, и его банда. Но сначала, надо с ней кое-что сделать, и ты, мне в этом поможешь… — Но это контрпродуктивно! — Возмутилась Мойра. — Затраты ресурсов и сил, совершенно несоизмеримы! Глаза Райса сузились, став крохотными щелками и в комнате как-то резко стало душно, а на стекле появился тонкий слой испарины. Сделав длинный, бесшумный шаг, он положил руку на плечо Мойры, и та ощутила нестерпимый жар. — Я надеюсь ты не станешь со мной спорить… — Жар на плече стал ещё сильнее, от одежды начал вздыматься слабенький дымок. — Это было бы… Как ты сказала… Контрпродуктивно. Воцарилась напряженная тишина в которой было отчетливо слышно как трещит пламя где-то в глубине Жнеца. Двое сверхлюдей настойчиво глядели друг-другу в глаза, пытаясь передавить… Можно было сколь угодно ненавидеть субординацию, и гнаться за своими интересами, но злить Райса явно не стоило, даже такому могущественному существу как Мойра. Если между ними начнется драка, то ещё неизвестно кто выйдет победителем… — Ой. Диос-мио… Я похоже сейчас рожу… Но не той стороной… — Охнула Сомбра, в очередной раз разрушая атмосферу. Она стремительно позеленела, и тяжело дышала, с волос катился пот. Спустя секунду она рванулась в сторону и схватив первое попавшееся в руки ведерко, извергла в него содержимое желудка… — Мы поняли друг-друга? — Спросил Райс под аккомпанимент плеска рвоты. — Поняли. — Мойра скинула руку Жнеца. — Но знай, я не одобряю происходящее сейчас! — Я тоже много чего не одобряю, но это не значит что этого не должно быть! А теперь, за работу…