Альбом для зарисовок

По городу развешаны цветные фонарики, расставлены ёлки, олени и пластиковые Санты. Объявлены распродажи и на каждом углу прилавки с леденцами. Скоро Рождество, а Минсоку даже не с кем пойти на свидание. Не потому что не предлагали, а потому что не хочется не с тем человеком. А с тем нужным человеком они уже полгода на ножах и даже не разговаривают по телефону. Не то чтобы это в первый раз. Не то чтобы по очень веской причине. Просто не складывается у них по-людски. Не могут они находится рядом и не вскидываться друг на друга по мелочам. На расстоянии же — выть хочется от тоски и холода. Замерзшие руки не причина поднять трубку и сказать: “Знаешь, а у нас зима. Я каждый день мерзну и не могу прийти в себя. Приезжай, а?”. Тот человек прекрасно знает, что в родном городе зима, а на планете Рождество. Минсок не привык первым звонить мудакам, пусть и родным. Пусть и до каждой черточки знакомым. Кофейни манят запахом выпечки и стройными рядами тортов. Такой можно купить домой, чтобы семья собралась за столом, чтобы отметить христианский праздник и почтить богов маркетинга, вложивших силы в его раскрутку. Минсок не отмечает Рождество с семьей, каждый раз отговариваясь работой. Он бредет домой пешком, вдоль переливающихся витрин, то и дело поправляя отросшую челку, абстрагируясь от праздничной суеты и суетливых прохожих. У них праздник, они спешат домой. Минсок не спешит, у него ненавязчивая музыка в наушниках и очередной виток на пути одиночества. Дома тепло, и тишину разбавляет болтовня радио, но даже кружка с горячим чаем не согревает кончики пальцев. Минсок отодвигает кружку и опускает руки на клавиатуру. На этой неделе надо закончить отчет, а потом можно вырваться куда-нибудь в горы через неделю-другую. Но это — мечты в пустой квартире. В дверь звонят. Минсок надеется, что это не он — не тот человек, которого ждет. Всё ещё ждет, несмотря ни на что. Он не торопится открывать дверь, в надежде, что это случайный посетитель, который пришел к соседям и ошибся дверью. Иначе Минсок не знает как себя вести, смешно, что за столько времени не научился. Он снова будет беззащитным, маленьким и злым. В дверь звонят повторно. Щелчок замка как падение последнего уровня защиты. И приоткрытую дверь не захлопнуть, потому что киношным жестом в щель просовывается ступня. “Ой, дурак, это металлическая дверь, ей твоя лапа — на один укус. И визит к травматологу обеспечен,” — думает Минсок, но он не настолько зол, чтобы провести полночи в больнице и раскошелиться на лечение мудака, пусть и родного. Чонин заполняет тишину и тесноту квартиры на раз-два. От растрепанных волос и расстегнутого пальто тянет морозом, хвоей и имбирными пряниками. Он улыбается, стоя у двери, как будто ждет дополнительного приглашения. Баюкает на руках бутылку розового вина, но при этом трезв, ибо не пьет. — Ты весь вечер с рождественскими ёлками обнимался? — съязвить необходимо, чтобы не посыпались упреки, чтобы не лезли другие вопросы, чтобы не расклеиться к чертям и не повиснуть на Чонине. Тот усмехается, проворно впихивает в руки Минсока бутылку и приседает, чтобы снять ботинки. Чонина не звали, но он уже здесь. Сбежать на кухню самый лучший выход, ведь в руках он держит повод. Поставить бутылку на стол и отдышаться, выравнивая сердечный ритм, поправить нервно челку, который раз за вечер, расправить плечи и ощутить тяжесть, навалившуюся сзади. Горячие руки обнимают, делясь теплом, а подбородок утыкается в макушку. Минсоку некуда бежать. Он снова беззащитный, маленький — хоть и старше — и не знает как себя вести. — Прости, я опоздал. Вылет задержали, — почти шепотом, но Минсок слышит и хочет верить, хотя всё ещё злится. И злится за дело. Полгода назад его всё достало, и Чонин в первую очередь. Сейчас нет сил сопротивляться — Чонин принес тепло и праздник, которых так не хватало. У Минсока просто нет защиты и никогда не было.