Альбом для зарисовок

Чунмён входит в квартиру, аккуратно складывает ручку чемодана и ставит его к стене, прежде чем разуться. Он ставит ботинки на низкую обувницу, как раз в тот момент, когда в спальне со стены падает зеркало. Чунмён чертыхается сквозь зубы. Он не суеверен, досадно то, что теперь часть вечера придется потратить на выгребание осколков и уборку вместо отдыха в компании банки пива и кресла. Как бы Чунмён не отрицал и не делал вид, что не привязывается к вещам, зеркала жаль — это единственная вещь в его доме, купленная вместе с Ифанем. У них в кои-то веки случились совместные выходные, а Ифаню зачем-то понадобилось зеркало в спальне Чунмёна. Чунмён всю дорогу до магазина подкалывал его, что тот не может начать день без минуты самолюбования. Ифань даже не обижался и делал вид, что такое поведение для него в порядке вещей. Возможно, Ифань даже не притворялся. Чунмён так и не научился его читать. Ни прямым текстом, ни между строк. Чунмён бросает в ведро разбитую лампочку и лопнувший шнур, который не выдержал веса зеркала. Чунмён опасается, что он похож на этот шнур, и однажды не выдержит отношений с Ифанем. Они и так уже расставались с полсотни раз, потому что Ифань идеальный, а у Чунмёна только видимость идеальности, за это каждый раз и прилетает. Но Чунмён умеет улыбаться в нужный момент и сглаживать конфликты. А Ифань каждый раз быстро отходит от им самим же раскрученного скандала и возвращается при первом удобном случае. Отношения с Ифанем состоят из взлетов и падений, из-за того что они с Чунмёном друг другу идеально не подходят. Как два кусочка одного паззла, выпавшие из разных частей картинки. Объединить можно, но как-то бессмысленно. Если спросить, чего с Ифанем было больше, улыбок или скандалов, Чунмён затруднится ответить, потому что каждая улыбка обнуляет предыдущий скандал. И Чунмён ничего не может с этим поделать. Может быть, это и есть идеальные отношения для идеально не подходящих друг другу людей: принимать слова раскаяния на веру и также искренне извиняться. Вот только постоянное напряжение и металл крошит. А Чунмён не железный, отнюдь. Он заканчивает уборку и распаковывает чемодан, чтобы сложить в него свежие вещи. Через сутки снова лететь. А Ифань прилетает послезавтра на неделю, всплывает в памяти так кстати. Наверное, они даже смогут увидеться, если Ифань не потратит воскресенье на работу, думает Чунмён, открывая банку с пивом и растягивая первый глоток. Познакомились они с Ифанем в салоне самолета, сидели на соседних креслах. Нигде кроме бизнес-класса свободного места не нашлось. Чунмён летел домой, а Ифань, как всегда, по делам. Если по-честному, то познакомиться им было больше негде. Ифань бывает проездом в четырех разных аэропортах за неделю, а Чунмён почти полжизни проводит в небе. У Ифаня волшебные руки. Чунмён к ним и прилип взглядом. Самолет болтался на высоте шесть тысяч метров в зоне турбулентности, а Чунмён смотрел, как длинные пальцы соседа вцепились в подлокотники до дрожи и мертвой хваткой. Их захотелось разжать, взять в свои руки большую ладонь, погладить, чтобы успокоить. Чунмён выдержал тяжелый взгляд исподлобья, который, казалось, просканировал до последней косточки, и ободряюще улыбнулся. Всё своё обаяние вложил в вопрос: — Вам когда-нибудь читали лекцию о безопасности в зоне турбулентности? Чунмён точно знает, что их расставания не имеют особого смысла, хотя бы потому что встречи редки. Их можно отмечать точками на карте, как пересечения разных авиа-маршрутов. Чунмён так и делает, но никогда не признается Ифаню, что чертит путь их отношений в гугл-картах. Только у него маршруты повторяются, а у Ифаня — меняются, из-за этого точки пересечения непостоянны. Чунмён мало чего боится в жизни, но боится потерять Ифаня. Однако допивая вторую банку пива, Чунмён осознает, что устал проявлять инициативу. Не просто устал, а основательно так задолбался ловить Ифаня между рейсами и переговорами в разных аэропортах и городах, звонить и просить о встречах. От злости на себя за то, что знает, куда и каким рейсом полетит Ифань в ближайшее время, а тот даже не удосужился запомнить его график, желудок скручивает в узел. Тем не менее, перед тем как лечь спать Чунмён пишет сообщение Ифаню о разбившемся зеркале — только о нем — и смотрит на осиротевшую стену. Всё-таки привык. И сквозь злость и усталость перед глазами всплывает собственное лицо. Раскрасневшееся, с расширенными зрачками широко распахнутых глаз, словно увидел что-то из ряда вон выходящее. Подсветка зеркала делала кожу светлее, почти фарфоровой. Чунмёну бы в голову не пришло пялиться на собственное отражение во время секса. Зато Ифаню — запросто. Чунмён четко помнит, как стоял на кровати на коленях, а Ифань обнимал сзади, почти неразличимый во мраке комнаты. Мощности ламп хватало только чтобы немного осветить Чунмёна, выглядевшего донельзя беззащитным, открытым и возбужденным. Руки Ифаня мешали сгореть от стыда, хотя Чунмён никогда не стыдился своего отражения. Но в тот раз — словно оголился до последнего нерва. Дальше обнажаться было некуда ни физически, ни душевно. Большие ладони прошлись по плечам. — Смотри, не отрываясь, — в левое ухо. Теплое дыхание мазнуло по щеке, зубы прихватили мочку, затем — кожу под ухом до тонкой боли. Чунмён жался спиной к широкой груди, в которой сердце билось также быстро, как и у него самого. Он слушал, как Ифань, сбиваясь, вдыхал запах его волос. Чунмён, как и просили, смотрел на собственное сходящее с ума отражение и отдавался, как никогда в жизни до последней клеточки, растеряв весь контроль над собой. Чунмён окончательно запутался, где же он настоящий: на кровати изгибался в руках Ифаня, или в зеркале — в объятиях почти невидимой тени. Когда мир сыпался острыми осколками, терзая натянутые нервы, он услышал: “Теперь идеальный”. Наверное, показалось. Чунмён закрывает глаза, но сон не идет. Не хватает. Не хватает Ифаня, который точно бы устроил голову на его плече, а горячую ладонь — на груди. Чунмён садится, зажигает лампу и берет книгу с тумбочки. Бездумно листает страницы, силясь вспомнить, на какой остановился в прошлый раз, и игнорируя закладку, когда приходит сообщение от Ифаня. “Купим новое. У нас же свободное воскресенье”. Просто, без вопроса. Как будто Ифань помнит расписание его маршрутов и изменяет свои.