Если ты где-нибудь есть

      Чарльз предложил ультиматум:       — Либо домашний арест со мной, либо вернёшься в Пентагон.       Несмотря на то, что в Эрике кипели злоба и, впервые за всё их знакомство, редкая ненависть к Чарльзу, он всё-таки выбрал первое, наивно полагая, что из-под присмотра бывшего друга сбежать будет раз плюнуть, тем более теперь, когда он вернулся в кресло.       Эрик ошибался.       Шлем ему, конечно, не вернули, об этом не могло быть и речи. Кроме этого Чарльз, променявший обратно возможность ходить на телепатию, постоянно держал Эрика под контролем, блокируя его способности. В довершение всего его поселили в самую верхнюю комнату самой высокой и удалённой от главной части дома башни. И несмотря на то, что интерьер был весьма комфортабельный и у Эрика по большому счёту была полная свобода передвижения, без своих способностей он чувствовал себя беспомощным и всё равно что в плену.       Если быть до конца откровенным насчёт нового положения Эрика, то оно мало чем отличалось от заключения в Пентагоне. Не сказать, что было хуже. С одной стороны, условия содержания здесь были лучше — Эрик хотя бы имел доступ к внешнему миру и знал, какое сейчас время суток и какая погода, в то время как в Пентагоне смену дней можно было отсчитывать только по кормёжкам, а о новостях «снаружи» изредка сообщали болтливые охранники. Но в Пентагоне не было Чарльза, и если бы несколько недель назад Эрик сказал бы, что это минус, теперь он был готов умолять службы безопасности и само правительство, чтобы его забрали обратно. Чарльз. Не. Затыкался.       Как только они вернулись в поместье после событий у Белого Дома, Чарльз в первую очередь поручил Хэнку привести жилище в порядок, и Эрик, будучи в ужасе от увиденной разрухи, с ворчанием, но присоединился к этому субботнику. В голове проскочила короткая мысль: «Господи, да неужели это Чарльз из-за меня так опустился?» Но Эрик заставил себя не думать об этом и не раскисать. Если Чарльз не может справляться со своими эмоциями и себя контролировать, в этом Эрик ему уж точно помочь не сможет, так что не нужно его винить.       Когда ФБР, ЦРУ и Итерпол в компании ещё каких-то служб снова появились на пороге Чарльза, он очень убедительно наврал, что ничего не знает о местоположении Эрика, и вообще, если они не заметили, то всё это время Чарльз пытался ему, Эрику, помешать. Агенты почесали репы, обыскали дом, поддаваясь внушению глядя аккурат сквозь Эрика, подметавшего лестницу, и удалились, извинившись за неудобства. Ещё через некоторое время явилась Мойра Мактаггерт и сказала, что Чарльза приглашают для беседы Конгресс.       Надо было видеть, с каким старанием Чарльз приводил себя в порядок. Постригся, побрился, и, как какая-нибудь женщина перед свиданием, почти два часа примерял все сохранившиеся у него костюмы, позвав Эрика к себе в комнату и вертясь перед ним, поминутно спрашивая его мнения, как если бы Эрику было какое—то дело или он видел разницу между двумя пиджаками.       — Если бы не твоё поведение, мы бы сейчас шли туда вместе, — укорительно и несколько издевательски распинался Чарльз. — Боролись бы за права мутантов сообща, как и хотели. Но нет, кое-кто решил, что человечество — низшая форма жизни, и теперь сидит в аквариуме, как домашнее животное.       (На этих словах Эрик почувствовал, как у него сжимаются кулаки от желания свернуть Чарльзу шею.)       — Когда вернусь — не знаю, — продолжал тараторить Чарльз, завязывая галстук и распуская его снова в сотый раз, запутавшись в узле. — Контролировать тебя так издалека я не смогу, так что мне очень интересно будет узнать, на какой день ты сбежишь. Кстати, если тебе интересно, я подумываю о том, чтобы после совещания пойти в бар и подцепить себе кого-нибудь. Как считаешь, есть у меня шансы? Право точно есть, я заслужил: бьюсь тут за всю нашу диаспору, а ты мне всё ломаешь, как вредный ребёнок в песочнице, завидующий чужим замкам, потому что они больше и красивее, хотя и недостроенные. А знаешь, в чём секрет? Что быстро ты красиво не сделаешь, всё быстрое рано или поздно рухнет. Зато я, может, промучаюсь до старости, зато заложу для дальнейшей борьбы такой фундамент, что никакое землетрясение не покосит. — Чарльз подъехал к сидевшему на кровати Эрику и бегло поцеловал его в губы. — Пока, сладкий, не скучай тут без меня.       С этими словами Чарльз скрылся за дверью. Эрик тут же вскочил на ноги помчался обратно в свою башню. С каких пор он не даёт стрекача, едва замечает брешь, в которую можно просочиться? И с каких пор его так заботило, что делает с собой Чарльз?       «Всегда, — ответил назойливый внутренний голос. — С того момента, как ты увидел его в деле. От него ты не ушёл бы даже в настежь раскрытые ворота. Ты ведь даже не хочешь отсюда уходить, просто боишься в этом признаться. А ведь только это и стоит между вами — твоя гордыня, и он совершенно прав, что топчется на ней, как на флаге поверженного врага, у которого больше ничего и не осталось».       Добравшись, Эрик рухнул в любимое кресло, закинул ногу на ногу и подпёр подбородок рукой. Его взгляд был направлен в дальний угол, куда не дотягивался свет от лампы, стоявшей на тумбочке возле кровати. Без контроля Чарльза Эрик может прямо сейчас сбежать — с таким обилием металла в доме Хэнку его не одолеть. Тем не менее Эрик предпочитает сидеть здесь, закупоренным, как в бутылке, и вариться в отраве собственных мыслей.       Эрик встал, походил по комнате, перебрал книги и сделал небольшую зарядку. Потом решил, что проголодался и пошёл на кухню. Сегодня общего застолья не было, поэтому он готовил сам и еда была хотя бы съедобна. Эрик безо всякой скромности был твёрд во мнении, что во всём особняке из него самый лучший повар. Да и Чарльз в своё время не делал никаких попыток его переубедить. Скорее напротив, всячески нахваливал его стряпню и не мог упустить возможности поставить Эрика к плите.       Кухня вообще пробуждала в Чарльзе нездоровый интерес. Вскоре после того, как они с Эриком начали спать, Чарльз сидел за столом и наблюдал, как Эрик режет салат. Наблюдал с таким восхищением в глазах, словно любовался на шедевр именитого художника. Когда Эрик ставил вариться суп, Чарльз пристроился у него за спиной и крепко обнимал, мешая двигаться, так что Эрику пришлось перемещать посуду силой мысли. Когда кастрюля оказалась на конфорке, Эрик собирался было высказать Чарльзу, что тот мешает, но Чарльз не дал ему раскрыть рта — поцеловал, прижал к холодильнику и встал на колени, расстёгивая под фартуком брюки Эрика.       Его губы обхватили член Эрика, и от первого же прикосновения всё его тело будто прошило током, и Эрик чуть не спихнул с соседствовавшей с холодильником стойки кастрюлю с соусом для риса. Запрокинув голову, Эрик просто наслаждался умелыми ласками Чарльза, время от времени телепатически посылая ему комплименты и поощрения, а потом на плите зашкворчал суп, и у Эрика хватило самообладания начать его мысленно помешивать и убавить газ.       Чарльз довёл его до разрядки в рекордные сроки, с довольной физиономией вылез из-под фартука и застегнул Эрика, одаривая его беглым поцелуем в губы. Суп в тот день получился замечательный, а под инициативой Чарльза они потом опробовали для сексуальных утех все поверхности на кухне.       Теперь, расхаживая по комнате, Эрик резко остановился, повернулся к стене и несколько раз сильно ударил по ней кулаком, пока не выступила кровь. Сжав и разжав пальцы, проверяя, не сломаны ли, Эрик подошёл к окну и прислонился к холодному стеклу. Лунный свет заливал иззелена-чёрный сад, покачивались зловещие силуэты деревьев, у корней одного из них промелькнула тень какого-то зверька. Эрик помнил это дерево. Летом 63-го они с Чарльзом занимались под ним любовью. Именно любовью — первый раз после событий на Кубе.       То было чертовски жаркое лето. Казалось, воздух перестал двигаться и с каждым днём загустевал, как желе. Каменные стены за день накапливали тепло, и начинали отдавать его ночью, доводя обитателей поместья до безумия. Любое прикосновение к коже казалось мучительным, спать было невозможно, и все ходили по возможности раздетые, взмокшие и выдохшиеся, как вьючные лошади после марш-броска. Хэнк из-за шерсти страдал едва ли не больше всех, а когда наполнили бассейн, почти из него не вылезал.       Уроков, само собой не было, и Чарльз с Эриком любили проводить время на заднем дворе дома: там росло несколько больших деревьев, а вдаль убегала зелёная лужайка, по которой носились дети, поливаясь из шланга. Чарльз часто наблюдал за ними с умилённой и счастливой улыбкой, а Эрик был рад видеть Чарльза таким, потому что только в эти радостные моменты он мог ненадолго простить себе то, что сделал с другом.       Довольно часто они играли на воздухе в шахматы или читали. Студенты любили подвижные игры. Фрисби, воланчики и мячики для тенниса то и дело залетали в укромный уголок наставников, иногда попадая аккурат им по головам. Обитатели поместья с удовольствием устраивали пикники на природе и почти весь месяц придерживались «холодной» диеты, потому что в такую жару включать плиту казалось совсем уж немыслимым изуверством.       В один из таких дней ребятни на улице было меньше, чем обычно. В городском кинотеатре давали новый фильм, и почти всей гурьбой студенты отправились его смотреть, наверняка заняв весь зал. Чарльз и Эрик остались дома, потому что не слишком любили кинематограф да и не хотели навязывать детям своё присутствие. Они сидели под любимым деревом на большом клетчатом пледе, рядом с ними была корзинка с фруктами, лёгкими закусками и большой бутылкой лимонада, который божественно готовила одна ученица, способностью которой было точно определять компоненты любого запаха. Наверное, поэтому из неё получался такой хороший повар.       Чарльз и Эрик как всегда говорили ни о чём, потому что это был единственный способ избежать болезненных для них тем. Где-то на горизонте садилось солнце, оранжевые лучи скользили по стенам дома, придавая блеск листьям плюща, увившего вековой камень, искрясь в окнах, окутывая своими медовыми лучами Чарльза.       Эрик невольно засмотрелся. Тот полулежал, опираясь на локти, запрокинув голову, выставив на показ шею, на его лице было написано райское блаженство, широко расстёгнутая рубашка открывала взору бледную после зимы грудь, и Эрик вдруг подумал, что Чарльзу наверняка пошёл бы загар — вот было бы здорово похитить его, увезти на тропический остров, катать по солёному морю на собственной спине и заставить всё время ходить обнажённым, пока его кожа не станет вкусного оттенка карамели.       Чарльз улыбнулся и приоткрыл один глаз, глядя на Эрика.       — Ты ведь знаешь, что я могу читать твои мысли, — почти ничего не выражающим голосом произнёс он.       Эрик в ответ улыбнулся тоже и подполз поближе к Чарльзу, ложась рядом с ним на живот и подпирая голову обеими руками.       — А что, если я хочу, чтобы ты их прочитал? — слегка приглушённо сказал он.       Чарльз одной рукой взял Эрика за воротник рубашки и притянул к себе для поцелуя. Эрик ответил тут же, чувствуя на языке лёгкий привкус пота с губ. К вечеру жара хотя бы немного отпустила, и теперь прикасаться друг к другу было уже не смертельно.       Через некоторое время поцелуй прервался, и Эрик устроил подбородок на груди Чарльза, любуясь его лицом и глазами, пока тот гладил его по волосам.       — Ты становишься всё лучше, — пробормотал Чарльз, забывшись. — У нас ещё есть шанс всё исправить.       Эрик ничего не ответил. Хотя в голове у него было множество возражений, он даже не дал им пробиться на поверхность: он не хотел быть тем, кто начинает спор, только не сегодня. Чарльз, видимо, почувствовал эту эмоцию, и улыбка с его губ спала, а рука на голове Эрика замерла. Оглядевшись, Чарльз потянулся к корзинке, из которой торчало горлышко бутылки с лимонадом, но она стояла слишком далеко. Неохотно покидая насиженное место, Эрик поднялся, чтобы передать Чарльзу прохладительное, и получил в ответ лаконичное «спасибо».       Эрик смотрел, как Чарльз пьёт. Как его губы обхватывают горлышко, как двигается кадык, как несколько шустрых капель сбегают и скатываются от уголка рта, по щеке и на шею, оставляя влажный сладкий след. Эрик даже облизнулся, ревниво прослеживая их дорожку. И когда Чарльз отставил бутылку, Эрик не удержался от того, чтобы снова его поцеловать, а потом припасть губами к шее, слизнуть капли и почувствовать, как бьётся под горячей кожей пульс.       Пальцы Чарльза снова оказались в волосах Эрика. Тот послушно продолжил покрывать шею поцелуями, иногда прикусывая или присасываясь, как вампир, наверное, оставляя следы. Эрик делал это не нарочно, понимал, что Профессору негоже будет появиться перед учениками с такими отметинами, зияющими из-под наглаженных воротничков его одноликих рубашек, но иногда сдержать страсть и желание поглотить Чарльза было выше сил Эрика.       В Чарльзе этого животного начала не было — он предпочитал принадлежать, а не обладать, и Эрик иногда думал о том, что им нужно обменяться гардеробами: водолазки с высоким горлом могли бы Чарльзу пригодиться утром после жаркой ночи.       Не оставив на шее Чарльза, наверное, ни одного нетронутого места, Эрик бегло прикусил каждое ухо и стал спускаться ниже, обласкав ключицы и упершись в застёгнутые пуговицы. Эрик поднял на Чарльза умоляющий взгляд.       — Можно? Чарльз, можно я?       Чарльз несколько раз кивнул, зажмурившись, и поцеловал Эрика, пока тот возился с пуговицами. Конечно, за то время, что Эрик жил в поместье, они уже неоднократно возвращались к прежней близости, но почти всегда это было что-то полное отчаяния, злости, бьющего через край напряжение, которому просто некуда больше выйти, потому что теперь они в неравных положениях для драки. Да никогда и не были, на самом деле: Чарльз бы ни за что не смог заставить себя причинить Эрику боль. В тот день, когда Эрик просил Чарльза выстрелить в него, он понял это наверняка.       Закончив с пуговицами, Эрик расстегнул и брюки Чарльза и скользнул рукой под резинку трусов. Чарльз был слегка возбуждён, у него только начинала формироваться эрекция, но как только ладонь Эрика погладила его плоть, процесс пошёл быстрее. Обхватив затвердевающий член пальцами, Эрик стал медленно двигать рукой вдоль длины и не сразу и неохотно разорвал поцелуй, скользя губами обратно к груди Чарльза, пока не добрался до одного из сосков и не поцеловал его. Чарльз засопел и запрокинул голову, продолжая гладить Эрика по волосам.       Эрик прикусил его сосок, едва сжимая зубы, а потом нежно пососал. Чарльз невольно раскрыл рот и шумно задышал, разрываясь между ощущениями. Рука Эрика ласково скользила по его члену, большой палец то и дело проводил по головке, размазывая предэякулят, а губы и язык Эрика ни на мгновение не оставляли соски Чарльза в покое, словно задавшись целью замучить его острыми, но недостаточными ощущениями. Почти грубо ухватив Эрика за волосы, Чарльз заставил его оторваться от своей груди и поцеловать себя в губы. Чарльз на вкус был как лимонад, и Эрику это почему-то показалось очень мило. Как-то по-домашнему.       «Я люблю тебя», — подумал Эрик, продолжая ласкать Чарльза, и тот, видимо услышал эту мысль. Обвив руками шею Эрика, он напрягся всем телом, но вдруг обмяк и раскинулся на пледе, отвернувшись. Эрик всё понял.       Раньше после этого признания Чарльз обхватил бы бёдра Эрика ногами, притянул бы его к себе ближе и подавался бы навстречу его движениям, а теперь он даже не мог перехватить инициативу.       Эрик был готов самому себе перегрызть горло за то, что сделал с этим прекрасным человеком. Прервав ласки, он лёг на Чарльза сверху, бо́льшую часть веса оставив на руках, и стал нежно целовать лицо Чарльза, шепча: «Прости, мне так жаль, прости меня, любимый, ты — жизнь моя, прошу тебя, прости». Чарльз заплакал, снова обнял и поцеловал Эрика и выгнулся ему навстречу. «Покажи мне, — попросил он. — Дай почувствовать, что нужен тебе».       Эрик тогда снял с Чарльза брюки, закинул его ноги к себе на плечи и стал бережно растягивать проход Чарльза, смачивая слюной. Чарльз сдавленно стонал и никак не мог перестать плакать, размазывая слёзы по лицу тыльной стороной ладони. Но его мысли неизменно звучали в голове Эрика, и мольбы не останавливаться смешивались с угрозами, что Чарльз сделает, если Эрик посмеет прекратить ласки.       Когда Эрику показалось, что Чарльз готов, он снял с себя его ноги и развёл их в стороны, силой мысли расстегнул ремень и молнию на своих брюках. Ненадолго его взгляд задержался на стройном теле Чарльза, впитывая изгибы и контуры. Конечно, Эрик мог бы перевернуть его на живот и взять сзади — так было бы меньше возни с неподвижными ногами, но Эрик и раньше не любил смотреть в спину и затылок человека, с которым спит, а теперь он чувствовал, что просто не сможет оторвать взгляда от лица Чарльза, особенно, когда тот на пике удовольствия, тем более, что удовольствие это ему дарит Эрик. Эта мысль была утешительна, что после такого обилия плохого Эрик всё ещё может сделать для Чарльза что-то хорошее.       Они занимались любовью под старым деревом, на пледе, Чарльз пересчитал спиной все корешки и веточки на стремительно остывающей земле, закатное солнце придавало всему неестественные цвета. Эрик не мог перестать целовать Чарльза и слизывать с его щёк солёные слёзы. Он перестал плакать только после оргазма, и то не сразу, ещё долго обнимая Эрика и хныча в изгиб его шеи, пока тот целовал лицо Чарльза и гладил его по голове. Уже очень потом, свернув «пикник» и вернувшись в дом, кишевший детьми, они поняли, что только волею судеб ученики не застали их в том довольно щекотливом положении. Вот скандал, наверное, был бы!       Эрика вдруг выкинуло из воспоминания, да так резко и стремительно, будто ему отвесили пощёчину где-то внутри сознания. Открыв глаза он обнаружил, что всё это время сидел на кресле у окна и с отсутствующим взглядом таращился на тёмный двор. Эрик обернулся. В дверях стоял Хэнк и с любопытством наблюдал за Эриком. Тот неуютно поёжился под этим взглядом, стараясь не придавать значения своей эрекции.       — Если тебе интересно, Чарльз звонил, что добрался нормально. Заседание завтра, — равнодушно пробормотал Хэнк и закрыл за собой дверь.       Эрик встал и ещё несколько раз ударил по стене. Чарльз будет в одиночку бороться за права мутантов, вопрос которых Эрик собственными руками едва не подвёл под монастырь. А ещё он наверняка отправится в ближайший бар искать себе приключения на голову, а Эрик сидит тут, в этой тюрьме, и всё, что у него есть, это прекрасные воспоминания, однако неизменно пропитанные горечью, в то время как кто-то получит Чарльза живого и настоящего, без остатка на целую ночь, а потом навсегда его покинет без малейшего угрызения совести. Эрик зажмурился, сжал кулаки и подавил желание закричать. Потом он перевёл дыхание и позвал Хэнка.       — Как думаешь, Чарльз позволил бы мне слегка обеднить его коллекцию бренди? — сухо спросил Эрик, и Хэнк, вдруг понимающе кивнув, молча сходил за бутылкой.