Медовый чай, лимонный кофе

      Прямо на глазах стены расходятся по швам – швам, собирающимся короткими трещинками у одной-единственной точки, к которой был обращён долгий напряжённый взгляд. Разбухает от влаги, скапливающейся из-за протекающей крыши, старая краска мятного, уже давно потерявшего свой шарм цвета, стена исходит этими пузырями, которые в конце концов беззвучно лопаются – с острых рваных уголков срываются капли влаги, срываются и падают прямо на пол, ещё полтора года назад слепящего по-снежному белым ковром.       Полтора года прошли так же незаметно, как окутанный пеплом вечер закатился за горизонт диском огненно-рыжего солнца – как-то неожиданно, слишком быстро время проскользнуло сквозь пальцы и утекло с концами. Вместе с солнцем закатилось что-то ещё: Клинт и сам не до конца понял, что именно; обнаружил только, что депрессия проглотила его в один присест, приковав стальными цепями к кровати. Где-то внутри, очень-очень глубоко, где-то ещё трепыхалось что-то отчасти живое, отчасти зияющее чёрной дырой, отчасти сжавшееся до размеров теннисного мячика – но оно засело настолько глубоко, что дотянуться до него голыми руками не представлялось возможным. Да и не хотелось как-то особо. В состоянии перманентной депрессии единственно возможным исходом оставалось томительное и вместе с тем мучительное бездействие.       Полтора года прошли незаметно: пролетели дурным кошмаром, в котором он был вынужден открывать каждое утро глаза, день за днём, неделя за неделей – открывать, рассматривать трещинки на потолке, может быть, дать каждой имя, отдающее на языке горечью многочисленных потерь. Где-то на краю сознания подумать, что надо бы починить крышу – потому что Лора будет ругаться, что у них бесконечный ремонт, и потому что нужно же сделать что-то полезное, пока он ещё дома.       Дом, правда, уже снесён до фундамента — метафорически, конечно, но будь людская воля, Клинт бы ничего не сделал, чтобы защитить кирпичные стены да сшитые друг с другом доски, хранящие в себе память о некогда счастливо прожитых годах. Мародёры, впрочем, сюда не совались — слишком их пугали слухи о живущем в этом загородном коттедже Клинте Бартоне. Пускай этот Клинт Бартон и находился сейчас в таком непрезентабельном состоянии.       Дни шли за днями медленно, каждый час тянулся бесконечно долго, и среди этих бесконечно долгих часов плавал Клинт и с титаническим трудом влачил своё существование. Влачил неохотно, опустив руки и еле переставляя ноги: существование растекалось по пыльному полу, на котором оставались следы редких шагов, размазанной по краям бессмысленной лужей. Перетекали месяца, сменяющие друг друга сезоны то обдирали грязно-рыжие деревья, то развешивали свежие пахучие почки на ветках, распахивали постаревшие скрипучие окна порывами прохладного ветра. Клинт закрывал окна, и по стеклу начинал тарабанить летний ливень, который обычно бывает только на юге страны: такой мощный, что кажется, что вода вот-вот смоет щербатую мостовую, выбьет из мест плотно посаженные.       Стоило встать на ноги хотя бы ради Наташи, ради выживших Мстителей. Эти мысли поднимали его с кровати чаще, чем ему самому того хотелось бы — и не давали просунуть лохматую немытую голову в петлю из жёсткого морского каната, от которого в своё время он успел натереть мозолей на руках.       Их осталось совсем немного, а те, что остались, собирали друг друга по кускам: собирали из пылинок в единые образы, лишь блеклые тени того, что когда-то гордо звалось командой, склеивали неправильные кусочки пазлов, не подходящих друг другу по определению, разбивались о непонимание друг друга, о бытовые проблемы, с которыми пришлось столкнуться спустя долгое время, и внезапно даже боги обнаружили в себе самых обыкновенных и заурядных людей с психологическими проблемами. Тех, кого не низвели до атомов, разбили так, что оставалось только пытаться собрать в кучу остатки былой славы.       Унизительная доля.       Клинт на такое не подписывался.       Клинт вообще мало на что подписывался, если подумать, ему не особо когда давали выбор. Ему даже Пьетро, чёртов шебутной мальчишка, не дал выбрать между жизнью и смертью, отобрав у него право умереть. Клинт не подписывался на то, чтобы держать на руках холодеющее тело — ни разу не подписывался и сколько тел при этом держал.       Клинт с удовольствием подписывался на другое. Бартон подписывался на ленивые поцелуи по утрам, когда измученное тренировками или беготнёй (попеременно) тело ещё очень вяло реагировало и отказывалось двигаться. Он подписывался на горячие, иногда даже злые, если ночка выдалась тяжёлой, поцелуи по утрам, когда оба уже с пол-оборота оказываются на пределе и каждая мышца ноет не то от полузадушенной боли, не то от накатившего адреналина. Клинт подписывался на перегретый кофе из кофеварки с обжигающе-горячим стеклом — уж он-то и его губы знали об этом не понаслышке — и плавающими за ним полукружиями кислых лимонов, даже от запаха которых хотелось зажмуриться и прикусить щёку, потому что безошибочно по аромату и ребристой цедре определялись и приносились в дом только самые кислые лимоны. Клинт подписывался на баночки с душистым мёдом самых разных цветов и сортов: и фиалка, и липа, удалось как-то даже раздобыть акацию и, пожалуй, самое странное — авокадо; и на каждой обязательно стикер с указанием, где какой мёд. Не для счастливого обладателя медовой коллекции, нет, он в записках не нуждался — а для глуховатого сожителя, не до конца уверенного, какой мёд окажется в чае сегодня. Он подписывался на мёд и на жасминовый чай, в котором этот мёд легко тает, пока его легонько перемешивают глубокой ночью после очередных неприятностей. Клинт с удовольствием подписывался на громкую музыку, лёгкую дрожь, неловкие поначалу и уверенные после прикосновения, на спешность мысли, на круглые очки, на затянутые под горло галстуки, на небритый подбородок с жёсткой щетиной, о которую так приятно тереться щекой, на неприлично обворожительную улыбку и незаурядный ум, на дьявольскую гибкость и нездоровую интуицию, на бьющие через край чувства тогда, когда, казалось бы, все чувства с возрастом перестали играть старыми красками.       Кто ещё у него сможет отобрать право на смерть тогда, когда кроме этого у него не осталось ничего?       Ох, если бы Клинт только знал.       Если бы он знал, то не отправился бы за камнем с Наташей или, наверное, сразу вырубил бы её ещё на подходе к Черепу. Знал бы — не дал ступить и лишнего шагу, попробовал бы объяснить, что от всей его жизни осталось, не много не мало, только смерть, только возможность выбрать её — и освободиться от мучений. Смерть, которая принесёт облегчение ему, Клинту, смерть, которая даст возможность вернуть всё то, что было давно потеряно, смерть — жертва, которую он готов преподнести судьбе, если это вернёт всех тех, кого он любит. Смерть — своя и чужая — всё, что у него было с тех самых пор, как на руках пеплом замерли последние вздохи.       Смерть — чужая — дарила временное, нездоровое облегчение. Он был живым, неизлечимо живым, в отличие от тех, кого похоронил, потому что больше не видел цели в жизни, кроме справедливого убийства.       Смерть — красная и чёрная; смерть проливается карминной кровью, глубокой ночью на кислотно-рафинированные улочки, выжирающие неоном птичьи глаза. Смерть мажет грязной рукой по напряжённому лицу, закрывая и открывая глаза каждый новый день, вынуждая проживать один кошмар за другим, и когда вместе с ночью на город выливается кровь, Клинт чувствует себя немного спокойнее, хотя это спокойствие совсем нездоровое — просто потому что в кровавых разводах и блестящем отражении видит себя и видит тот бордовый костюм, который давно уже запылился, сложенный в каморке Адской Кухни.       Иногда якудза называют его дьяволом, и Бартону хочется на стену лезть от таких сравнений — но он только сплёвывает пресловутую солоно-металлическую кровь под мягкую поступь.       Смерть — отступает в нерешительности с щелчком, которого оказывается достаточно, чтобы исправить всё то безумие, которое случилось — но его, конечно, не хватает, чтобы заштопать все колото-резанные на сердце, от которого отлегло с первым же телефонным звонком.       Время душит. И Лора, и дети в порядке, но когда у Клинта появляется возможность наконец-то вырваться к ним, он выясняет, что Мэтт, узнав, что случилось и предоставив всю посильную помощь Лоре (не то чтобы он действительно мог сделать много), отправился в Адскую Кухню — потому что дел было там, очевидно, невпроворот. Клинт пишет сообщения, получая в ответ грызущую, нагнетающую тишину, и кусает локти от напряжения и крамольных мыслей: Лора целует его в лоб и велит отправляться в Нью-Йорк поутру, как только всё более менее уляжется.       Неделю спустя улицы города такие оживлённые и радостные, что они, рафинированные и счастливые, выплёвывают к чертям Бартона, выталкивают толпами, отталкивают его, такого неправильного и бессмысленного здесь в своём этом неприятии, в своём взбитом и густом отчаянии. Он добирается до дома к вечеру, когда в огромные окна уже так привычно снова светит этот надоевший за столько лет билборд и открывает дверь только спустя какую-то жалкую вечность, за которую, Клинт уверен, Мэтт, если он там, уже знает о госте: знает, как плотно и крепко въелся в грубую кожу запах крови, знает, как бьётся о переломанные и сросшиеся рёбра тахикардия и как трудно ему сейчас, особенно сейчас, верить, что его бесконечный кошмар наконец-то закончился.       — Тебе идут выбритые виски. Мне нравится.       Клинт выдыхает, чувствуя, как дрожь пробирает его изнутри. Закрывает глаза, выдыхает, убивая в себе желание улыбнуться вместе с желанием обронить пустую, такую ненужную слезу.       — Подлецу всё к лицу.       Мэтт пьет кофе прямо из кофеварки, в которой, кажется, плавает искромсанный лимон — разве что не целиком, а плавает рыбками-полукружиями.       — Я скучал.       — Я знаю. Привет?       Клинт заваривает себе липовый чай с липовым мёдом и с непривычки морщится, настолько он получается сладким и терпким. Приходится разбавлять льдом и солью.       — Привет.