Медовый чай, лимонный кофе

      За городом солнце не такое, как в самом сердце Нью-Йорка: тепло даже в начале осени, когда ещё не совсем понятно, закончились ли тёплые деньки и скоро ли ждать проливных дождей, смывающих по каналам желтовато-лиловые листья. Погода приятная: солнце не жарит так, что приходится щурить глаза, но и не холодно, хотя небо серое, как будто где-то за линией горизонта собирается буря. Предчувствие непогоды заставляет прятаться в коробки загородных домов и прижиматься щекой к прохладным стёклам, кутаясь в тонкие пледы, следя за тем, как полупрозрачные тучи застилают небо.       — Небо? — Пьетро-младший валяется рядом, мнёт в руках высохшую за лето траву и приподнимается на по-детски острых локтях, вглядываясь в небесную твердь. Он дует себе на нос, смахивая с лица отросшую за лето чёлку, которая, впрочем, не слушается. — Оно неинтересное, дядя Мэтт.       — А ты всё равно равно расскажи, какое оно, — тихо спрашивает Мэтт; спрашивает с придыханием, это слышно, слышно, как он на мгновение задерживает чуть прохладный воздух в лёгких, впитывает в себя всё, что может дать этот мир: запахи ранней осени, полевых цветов, ещё тёплых сэндвичей в корзинке и порезанных к кофе лимонов. Он поворачивается на бок, чтобы широкой ладонью зачесать волосы мелкого назад, — какое оно, это небо.       — Небо как небо, — ребёнок пожимает плечами: ему не понятно, как можно отдать всё на свете за то, чтобы ещё хотя бы раз увидеть высокое и пронзительное, но такое чистое голубое небо детскими глазами. Мэтт не винит его за это. — Местами синее, местами серое. Всё как обычно.       Для Мэтта “как обычно” — беспросветная тьма перед глазами, в которой едва-едва вырисовываются силуэты знакомых людей, объятые пламенем; это бесконечная пустота в душе из-за вечно стирающихся из памяти воспоминаний, которые постоянно нужно освежать тактильными прикосновениями, которые хоть и дарят временное облегчение, но всё равно не возвращают ему зрение; это обилие звуков, каждый из которых он слышит так, словно находится рядом с источником — и от количества поступающей информации спустя столько лет уже почти не болит голова. Мёрдок не успевает удариться в отчаянье и ностальгию, к счастью.       — Мальчики! Не лежите на голой земле, — слышат они с Пьетро и синхронно подскакивают на месте так, словно их поймали на чём-то незаконном. Кража шоколада с верхних полок? Таскание еды с тарелок до того, как начнётся обед?       “Технически, земля не голая”, — придирчиво думает про себя Мэтт, наугад отряхивая лиловую футболку Пьетро, который и сам возится, чистоплотно потирая руки — очевидно, опрятность ему не от отца досталась. Да, земля ещё немного влажная из-за прошедшего ночью дождя, она пахнет так странно, мхом и чем-то вроде кислого ячменного хлеба, но она выстлана жёлто-зелёным ковром травы, так что грязь почти не прилипает к коже и одежде — нужно порядочно постараться, чтобы извозиться в ней. Впрочем, подняться на ноги всё равно нужно: не хотелось бы, чтобы белобрысый отпрыск Бартона простудился.       Пьетро смотрит на Мэтта умоляющим взглядом, держа за край футболки. Мэтт не может видеть этих небесно-голубых детских глаз, но чувствует, чего от него ждут: подхватывает пацана под руки и одним ловким движением поднимает его в воздух, усаживая к себе на крепкие плечи. Ребёнок смеётся так непринужденно и довольно, что все вклеймённые в сознание мрачные мысли сводятся на “нет”, неудачный татуаж временно затирается чем-то вроде предельно заразного ребяческого счастья. Пьетро зарывается небольшими мягкими ладонями в жёсткие волосы Мэтта, который на всякий случай, невзирая на великолепные рефлексы и абсолютное чувство равновесия, придерживает мальца за тощие коленки.       Здесь не очень много домов: с холма можно увидеть все обитаемые и не очень крыши на ближайшие пару-другую километров. Иногда они, чешуйчатые и ребристые, почти незаметные, скрываются в резной листве кленовых карминных деревьев, как свернувшиеся в спячке драконы. Иной раз — дом Клинтона был таким — треугольные крыши были достоянием пустого луга — на открытом пространстве, на виду у всех желающих. Людей не так уж и много, и те приезжают только в сезон: отдохнуть от городской суеты в тени раскидистого узловатого дерева, встретить холодный рассвет у остывшего за ночь свежего ручья, который, кажется, почему-то пахнет мятой, или устроить барбекю с семьёй и, возможно, соседями — такими же временными обитателями местности. Ближайший городок, плотность населения которого немного больше, чем полтора человека на десяток квадратных метров, находится в часе езды от дома — часе, полном не напрягающего молчания, спокойствия, запахов густого леса и стелющегося поутру тумана, который обнимает землю и каждую травинку прячет в серо-голубом ковре. В машине — тепло, спокойно, пахнет кофе и железом, совсем немного — лимонной кислотой и миндальным печеньем, которое хрустит крошками в кармане. Мэтт любит в такие поездки открывать окно и высовывать руку наружу — в контрастный холод, в высокую влажность, из-за которой создаётся ощущение, будто капельки утренней росы облепляют ладони. В такие моменты он совершенно не замечает, как смотрит на него Клинт, совершенно отвлекаясь от уползающей вдаль дороги: цепляется завороженным взглядом за расслабленные запястья, жадно запоминает это редкое умиротворение, мягкость черт всегда сосредоточенного лица. Клинту кажется, что в такие моменты внутри что-то перестаёт биться, но Мэтт его разубеждает, когда возвращается в реальность со своим ехидным: “У тебя сердцебиение чаще среднестатистической нормы, ты в курсе?”       У Клинта очень добрая и хорошая бывшая жена. Мэтт галантно подцепляет её пальцы и мягко целует чуть обветренными с поездки губами едва выступающие костяшки под нежной кожей — Клинт не сдерживается и закатывает глаза, когда Лора смеётся его совершенно обворожительному подхалимству и ерошит пятернёй отливающие не то от природы, не то от крови ржавчиной волосы. Клинт вообще умеет находить хороших людей, если подумать. Хороших и понимающих, потому что даже после развода они поддерживают друг друга и не отворачиваются, если что-то нужно: Мэтт следит за тем, как Бартон ласково целует её в макушку, заключая в крепкие объятья, и впервые за долгое время думает, что страшно скучает по Карен с её этими бесконечными переживаниями и всепрощающей любовью к людям — любовью, которая даже Касла очеловечила.       Женщины — великолепные создания. Мэтт убеждается в этом уже который раз: смотрит на слепую преданность Ванессы, перебирает сохранённые Карен письма, которые приходили ему на адрес, когда он уже числился мёртвым, слышит, как Клинт извиняется перед Лорой в соседней комнате, искренне сожалея. Она, кажется, только качает головой и в полушутливой манере называет его дураком — в её голосе слышится усталость, немного сожаления, но в нём совершенно точно нет осуждения. Мэтт думает, что только женщины способны на такое поистине божественное всепрощение, неизвестное им, мстительным, жестоким, не умеющим забывать обиды и отмывающих кровь кровью — и никак иначе.       Это всё было несколько месяцев назад, но Лора ни капли не изменилась — гостеприимства не стало меньше, не было предрассудков, не было косых взглядов и уж тем более, упаси Боже, ревности. Совершенно. Она всё так же смотрела на всех, как на любимых детей, готовила на одного человека больше и говорила, что ей вовсе не нужна помощь, когда Мэтт отбирал у неё полосатый тазик с бельём, только вытащенным из стиральной машины, чтобы развесить вещи и оставить их сушиться под солнцем. Мёрдок вечерами неловко почёсывал щетину и раз за разом повторял, что не может так злоупотреблять гостеприимством Бартонов, на что сам Клинт отмахивался: “Ты не нахлебничаешь, а помогаешь. И потом, дети в восторге от дяди Мэтта”.       Клинт не договаривает, но думает про себя, что здесь, за три месяца лета, проведённого под тёплым солнцем, чистым небом и в окружении людей, в принципе не способных навредить, Мёрдок впервые за долгое время расслабился и, наверное, даже смог отдохнуть. Насколько это возможно.       Где-то за горизонтом собираются тяжёлые тучи, серые, что выгоревшие ещё вчера угли. Клинт смотрит на небо, прищурившись, навскидку определяет направление ветра и только надеется, что за пару часов буря обойдёт их стороной, не тронет и не помешает их пикнику.       Барбекюшница разогревается быстро: Мэтт смазывает решётку оливковым маслом, оно капает с широкой кисти на чёрно-красные угли и исчезает во вспыхнувшем язычке пламени почти сразу же. Напоминает о лете двухгодичной давности: тогда, после нападения читаури, когда Мёрдок только-только начал входить во вкус, а Клинт уже был в самом расцвете своей линчевательской карьеры, им приспичило устроить барбекю прямо на крыше многоэтажки, в которой тогда ещё жил Клинт, периодически ругаясь с русскими верзилами и влезая в бессмысленные драки. Запахи еды разжигают аппетит сразу же, и Клинт с Натаниэлем крутятся вокруг барбекюшницы, когда Мэтт выкладывает на неё колбаски, так и норовя стащить с решётки недожаренные кусочки. В какой-то момент Мёрдок даже не выдерживает и легонько ударяет Бартона по ладони, когда он тянет загребущие руки к тарелке с ещё не поджаренными колбасками.       Лайла подтягивается как раз вовремя, чтобы отвлечь отца от еды. Ей самой надоедает резать овощи для салата: она просто оставляет нож на доске и, забрав половинку огурца, вгрызается в него последними молочными зубами и тащит из сумки с вещами лук и колчан со стрелами. Клинта дважды просить не нужно: в течение минуты его внимание с барбекюшницы полностью переключается на мишень на дереве, и он, красуясь в своей обычной манере, показывает мастер-класс всем желающим. А желающих… Ну, Натаниэль, хотя и смотрит немного завистливо на сестру, остаётся с Мэттом, потому что знает — лук ему не поднять; Куперу интереснее рассматривать вырезанные ножом иероглифы на деревянном столе. И только Лайла едва может устоять на месте, радостно подпрыгивая, когда Клинт всё же отдаёт лук ей.       Мэтт прислушивается к тому, как часто бьётся молодое сердце, как предвкушает Лайла этот пленительный полёт стрелы, свист, это волнение, не дающее спокойно стоять на месте. Его самого начинает что-то тревожить, но что именно — не особо понятно. Это не заразный трепет юной девушки, которая предвкушает триумф от вонзившегося в десятку кончика стрелы — это всепоглощающее волнение, это тревожные мысли, предчувствие бури, вроде бы как оставленной далеко-далеко за горизонтом.       Мэтт хмурится. Клинт же сказал, что у них достаточно времени.       — Сейчас сгорит, — Лора предостерегающе выхватывает из рук задумавшегося Мэтта щипцы, переворачивая колбаски. — Мне бы не хотелось есть угли. Или ты до пепла их зажарить решил?       — Прости, я немного завис, — Мёрдок неловко закусывает губу и усмехается, когда Лора щипает его за плечо, возвращая в реальность. Он снова забирает щипцы, продолжая начатое — но странное предчувствие не покидает его, что не остаётся незамеченным.       — Мэтт, всё в порядке? — доверительно накрыв запястье Мэтта, спрашивает Лора. В свободной руке она держит уже разрезанную булочку и придвигает её ближе к барбекюшнице, чтобы было удобнее собирать хот-доги.       Где-то за спиной Мёрдок слышит приглушённый голос Клинта, который объясняет Лайле, как правильно стоять и держать лук. Пронзительный свист, стук, два замерших на секунду сердца, потревоженные и возмущённо чирикающие на дереве птицы, довольный возглас — Мэтт чувствует, что хочет повернуться, посмотреть на Бартона, срочно, прямо сейчас, иначе потом уже не сможет.       — Мне кажется, что-то не так. Что-то должно…       — Прости, Мэтти, секунду, — Лора прерывает его на полуслове, поворачиваясь к своим, — ребята, вам с чем?       Что-то не так. Что-то определённо не так. Натаниэль тоже чувствует это: держится крепко за локоть Мэтта и жмётся теснее. Ему страшно — и Мэтту, человеку без страха, впервые за долгое время тоже. Он садится на корточки перед Пьетро-младшим, которого страшно лихорадит. Ветер бьёт в лицо, Лора оборачивается, не понимая, что происходит, ведь Клинт обещал, что буря обойдёт их стороной.       — Пожалуйста, смотри на небо, хорошо? — просит Мэтт Натаниэля, который прячет лицо в изгибе крепкого плеча Мёрдока. Он уже не слышит голосов, но чувствует, как в ладонях рассыпается пыль, и как медленно глаза застилает темнота — на этот раз беспросветная и необратимая.       — Лора? — Клинт поднимает из горстки пепла лук, непонимающе оглядываясь, но его встречает только необъятное пустое поле — встречает гробовым молчанием и абсолютной тишиной, тревожным шелестом листвы и уносимой ветром пылью. — Лейла? Мэтт?!       Ему отвечает только гром, отгремевший где-то вдалеке подступившей вплотную бурей.