Цепная реакция

Она вырвалась из его хватки с завидной стремительностью. Может, ей это показалось, и вовсе он не хватал ее за руку сейчас. В такой толпе, в этом чертовом хаосе немудрено. По ее коже скользнуло что-то прохладное. Гермиона чуть было не вскрикнула. Так, спокойно. Уж это-то точно сигнал того, что у нее отчаянно сдают нервы. Ты отделалась от него. Все закончилось. Гермиона продолжала проталкиваться сквозь толпу, стараясь раствориться, убежать, исчезнуть как можно скорее. Ей удалось немного успокоиться лишь тогда, когда прохладный воздух обжег ее лицо и руки, когда легкие наполнились загазованным воздухом, и волосы растрепал ветер. Сладкий, липкий пот на коже раздражал. Что ж, сатиренок был прав – этот вечер и впрямь оказался особенным. Она проклинала себя за то, что послушала его и решила остаться. Если бы… Черт, слишком, слишком много этих "если бы" в последние дни. Просто нужно забыть его. Его прикосновения. Его руки. Их руки. Его пальцы – их пальцы. Мерлин, как это глупо!.. Гермиона зажмурилась, запустив пальцы в волосы. Резко потрясла головой, пытаясь избавиться от досадных, липнущих к ней навязчивых мыслей, а заодно и от этого покалывания – от мурашек – на коже. Она ни за что не признает тот факт, что он был прав в своих словах. Потому что в своих действиях он ошибся. Настолько, что это за пару секунд довело ее до сумасшествия. Заставило ее рассудок замолчать. И при этом – уйти. Она задыхалась и давилась собственным воздухом, распирающим грудь. Малфой – животное. Мерзкое, гадкое, чудовище. А она… Она просто была на взводе. Только и всего. И опрокинула пару стаканов высокоградусных коктейлей. Да, именно так. Ее рассудок всегда затихал, когда доходило до жалких, натянутых объяснений с самой собой. Он заглатывал любое, даже самое никчемное и неправдоподобное, насквозь фальшивое оправдание, лишь бы не пытаться копаться в… во всем этом. Гермиона потерла виски кончиками пальцев. Где-то в глубине она чувствовала эхо зарождающейся мигрени, буравящей ее черепную коробку. Нужно просто успокоиться. Хотя бы попытаться взять себя в руки. Ее проблема в том, что она слишком зацикливается на этих совершенно ничего не значащих встречах. Ничего не значащих. Ей стало смешно. Ладно. Пусть так. Пускай она врет самой себе. Гермиона не заметила, как ей вдруг стало холодно, как одни мурашки сменились другими, и прохладный весенний ветерок заставил ее зябко поежиться. Пожалуй, она выбрала чересчур открытое платье для мая – в Лондоне нынче было не настолько жарко. Настолько открытое, что этот его взгляд… Господи! И что с того, что он смотрел на ее ноги? Что? Еще чуть-чуть, и Гермиона бы ущипнула саму себя. Эти отравленные мысли в ее воспаленном мозгу. Срочно избавиться от них. Срочно! Ей нужно домой. Она уже хотела было поймать такси, как вспомнила – зачем, если есть волшебная палочка? Ее пальцы начали быстро перебирать оборки платья, в поисках маленького серебристого клатча, который должен был быть и у нее и на бедре и… Которого не было. Гермиона осмотрела себя с головы до ног и решилась на еще одну отчаянную попытку осязательных поисков, прекрасно понимая, что успехом они не увенчаются. С нарастающей в груди паникой Гермиона огляделась, однако серебристой ткани нигде не было видно. Внутренности скрутило тугим узлом. Она чувствовала, как змейка холода начала медленно ложиться кольцами где-то в районе ее желудка. Она не могла потерять клатч с волшебной палочкой. Просто не могла. Гермиона Грейнджер никогда ничего не теряла. Ничего и никогда. Так, спокойно. Наверняка он просто соскользнул с ее плеча где-нибудь в баре. Да, точно. Именно так. Нужно было зайти обратно и попытаться найти пропажу как можно скорее, но вход в бар словно отталкивал ее. Войти туда означало вернуться. К нему. Встретиться с его очередной кисловатой усмешкой и довольным взглядом. Снова попасть в переплет. Дать ему повод. Снова… Черт, и ладно с этим! Она войдет внутрь, вернется туда и совершенно не к нему. Земля вокруг него не вертится. Свет клином на нем не сошелся. Даже если он так и не думает. У нее свои дела, у него – свои. Гермиона ищет пропажу, Малфой напивается. Прекрасно. С каждым шагом к двери музыка все громче и громче звучала в ее ушах. Если закрыть глаза и забыть обо всем том, что произошло пару минут назад, Гермиона бы снова оказалась под ее чарами, она готова была поклясться в этом. И ей... ей почти этого хотелось. Чтобы снова было легко, и по вискам вместо нервов снова ударяли басы. Вдруг она поняла, почему он туда пришел – ему тоже там было тихо. Он тоже мог забыться, смешаться с толпой. Он мог перестать быть предателем и изгоем, хотя бы на один вечер. Это совершенно ненужное ей понимание только мешало, выбивало из колеи. Растереть в порошок, развеять его по ветру и забыть. Впиться пальцами в железную ручку и потянуть. Войти в душный переполненный зал. Вот то, что она сделала. Вот то, что было правильно. Он сидел, сгорбившись над полупустой рюмкой. В горле надсадно пекло, а под сомкнутыми веками то и дело плясали пятна. Точнее, всего два пятна. Почти сливающихся с чернотой. Если бы его спросили, почему он подошел к ней, почему он позволил своим рукам совершать такое, он бы даже под прицелом палочки не смог дать ответ. Это все было, как игра. Она, раскачивающаяся невпопад, с запрокинутой головой и закрытыми глазами, со слегка приоткрытым ртом. Ее чертовы руки, взмывающие вверх и опадающие. Скрещивающиеся бедра и лодыжки. Она, тонущая в музыке. Сначала он даже не поверил собственным глазам. Это не могла быть она. В таком откровенном открытом платье, обнажающим ее плечи, ее глубокие ключицы с треугольником родинок. Ее ноги. В ее теле, в ее движениях, во всем этом нет ничего выразительного или грациозного. Ничего запоминающегося или того, за что мог бы зацепиться взор. Слишком маленькая грудь и тонкая, почти без изгиба талия. Выдающиеся заметные позвонки. Чуть выступающие – почти наверняка – реберные косточки. Худые и острые плечи. Да, на каблуках она была выше – почти доставала макушкой ему до линии скул. Она вся – углы и прямые линии. Но даже несмотря на внушительную внутреннюю брезгливость он бы не сумел объяснить, почему вообще задумался об этом, почему, не находя ничего особенного, продолжал изучать и рассматривать. И по какой такой причине ее карие глаза смотрят на него из-под его же век. Совершенно обычные, к слову. У каждой второй такие. В них не было ничего – ни глубины цвета, ни огня, ни черта выразительного, кроме ее собственных эмоций. Когда-то сравнив их с виски, он изрядно погорячился. И все же они отпечатались на его сетчатке. Салазар, это какой-то бред! Это все просто для того, чтобы доказать, что каждое его действие имело смысл – подтвердить аксиому того, что она бы никогда… Никогда – что? Раньше ему для подтверждения этого факта не требовалось даже на нее смотреть, не то что уж… касаться ее. Кончики пальцев все еще покалывало в месте их соприкосновения с ее телом. Драко сжал руку в кулак; ногти больно впились в ладони. Он просто хотел поиздеваться над ней. Снова. Желал увидеть ее смущение, ее неловкость, ее злость. Эти ее красные, почти что багровые щеки. Все, чтобы самому выпустить пар, и понять, что острое чувство сожаления – это просто чувство сожаления, без излишеств и скрытых подтекстов. И что оно задыхается и подгнивает в нем. Испаряясь. Навсегда. Но она не позволила. Кажется, что, дав ему шанс довести себя однажды, она решила приберечь остальные. Она развернулась и ушла. Драко видел, что ей неприятно. Он замечал, как она кривится, и пылают ее щеки. Как ей остро хочется ввернуть грубое словцо или смачную издевку. Но она не сорвалась. Держала себя в руках. В своих совершенно легких и неинтересных, невыразительных, худых руках. К черту. Он сделал глоток из очередной поданной сатиром рюмки. Было слишком душно, жарко. Почти горячо. Он откинулся на стуле и рассеянно расстегнул еще одну пуговицу на рубашке, все еще не распахивая глаз, не позволяя цветным бликам раздражать его зрение. Неожиданно до его слуха неприятным жужжанием донеслись чьи-то слова: – Пойдем отсюда, Сэмми. Я не желаю сидеть бок о бок с предателем. Раз сюда пускают даже таких, то боюсь представить, какой еще здесь собирается сброд. Малфой оцепенел. В ответ – чье-то глухое бормотание. Затем вновь реплика неизвестного: – Посмотри на его руку. Давай, посмотри. Видимо, Министерство не в состоянии разобраться с каждым из этих уродов… – Да ладно тебе, Бобби. Так говорить нехорошо и очень-очень грубо. И невежливо, – отозвался писклявый женский голосок. Драко не мог знать наверняка, что говорят о нем. Хотя… почему не мог? Разве здесь так много людей, руки которых заслуживают какого-то особого внимания, дают какие-то знаки? Его хребет опалило огнем. Ярость закипела в нем за какие-то миллисекунды. Он обернулся, натянул на губы привычную кривоватую усмешку и взглянул на коренастого Бобби, выглядящего как огромный гиппопотам. Тот буравил его грозным и до невозможного глупым взглядом. – В самом деле, Бобби. Мамочка не обучила манерам? Ай-ай-ай. Бобби сжал руки в кулаки. Его маленькие глазки-щелочки сузились. На его шее яростно забилась жилка. Сэмми – тоненькая блондинка с разноцветными глазами схватила его за локоть и прижалась грудью к его спине, словно пытаясь спрятаться. Она начала торопливо бормотать что-то ему на ухо, но здоровяк лишь отмахнулся от нее, словно от назойливой мухи. Отступил от нее, сделав шаг в сторону Малфоя. Драко не шелохнулся. – Тебе слова не давали, – зло бросил он. Его глаза раскраснелись от неприязни и напряжения. – И как только вас таких на свободе держат… Куда смотрит Министерство? Кажется, или музыка и впрямь стала тише? И сатир то и дело бросает настороженный взгляд то на одного, то на другого? Драко приторно улыбнулся: – Министерство смотрит на меня. Бобби замер, выпятив подбородок. – Тебе самому не противно от того, что ты светишь тут своей… своей отметиной? – губы Бобби растянулись в ненавидящей гримасе. – Я бы на твоем месте уже давно покончил со всем этим. Если бы в тебе была хоть капля мужества, не говоря уже о стыде, ты бы давно взял и уб… Резкий удар пришелся Бобби в челюсть. Малфой и сам не заметил, как вскочил со своего места, как его кулак взметнулся вверх. Как удары посыпались один за другим. В зале раздался чей-то вскрик. Музыка стихла. Толпа замерла. Завтра об этом наверняка раструбят во всех газетах. У него определенно будут проблемы. С семьей, с самим собой, со всем на этом гребаном свете. Но это не имело никакого значения сейчас. Потому что главной была месть. Его телом управлял гнев, взрывной, неконтролируемый, сжигающий все препятствия на своем пути. Этот недоумок перешел запретную черту. Ту самую, которую даже сам Малфой запретил себе миновать. А такое непростительно. Он заслуживает. Бобби повалился на пол. Его пальцы лихорадочно пытались нашарить в кармане волшебную палочку. Но Малфой не дал ему это сделать. Послышался хруст – Драко наступил на его руку, сжимающую что было сил обнаженное древко. Волшебная палочка обратилась в щепки. Бобби взвыл. Да, он был сильнее и крепче. Да у такого могучего детины наверняка могло бы быть преимущество в этой схватке. И он почти встал на ноги, чтобы дать отпор. Почти. Лишь пару раз его противнику удалось попасть по лицу Драко. Один раз – в щеку, второй – в нос. Драко вновь повалил его на пол. Он чувствовал струящуюся, теплую кровь на лице, попадающую в рот, оставляющую солоноватый ржавый привкус на языке. Плевать. Бобби сыпал проклятьями. Извивался, пытаясь нанести ответный удар. А Малфой нападал все ожесточеннее и ожесточеннее. Так, что вскоре Бобби просто хрипел и поскуливал, захлебываясь слюной и кровью. Неожиданно Драко ощутил чьи-то цепкие пальцы на своих плечах. Испуганная, неуправляемая толпа пыталась оттащить его от его жертвы. Кто-то бросил заклинание, но оно просвистело, улетело мимо, едва его не задев. Малфой попытался избавиться от силы, сдерживающей его. Но эти руки оказались проворнее, и острые ноготки чуть ли до крови впились в его плечи. Десятки палочек были направлены в его сторону. Какая-то девушка отчаянно требовала, чтобы прибыл наряд из Министерства и увез "этого буйного, гнусного, чудовищного…" Неизвестные руки переместились чуть выше и вцепились в воротник его рубашки. Кто-то безапелляционно потянул его на себя. Вновь пущенное заклинание проскочило всего в миллиметре от его плеча. – Пригнись! – гаркнул прямо над ухом надорванный голос. Из-за спины Драко все тот же незнакомец пустил ответное заклинание куда-то в толпу. Началась суматоха. – Он вооружен! Вооружен! Все тот же голос пробормотал какое-то заклятие. У Драко на голове будто бы разбили яйцо. Волны жидкого холода обволокли его тело. Он больше не сопротивлялся, хотя, видит Мерлин, стоило бы. Он бы даже мог вырваться из этой цепкой хватки, потому что адреналин все еще бурлил в его крови. – Он пропал! – крик паники, крик ужаса. Заклятия замерцали в воздухе одно за другим. Пущенные в хаотичном порядке, они то и дело настигали совсем не того, кому предназначались. Малфой был в эпицентре хаоса. И, надо сказать, ему крупно повезло, что его до сих пор не задело. Его отволокли в сторону. Быстро и уверенно. Настолько быстро, что он даже пожалел о том, что ему не хватило времени на то, чтобы как следует расправиться с этим недоумком – или подставить себя сомну нацеленных на него палочек. – Ты совсем рассудок потерял или просто кретин? – взревел едва знакомый голос, когда они, неизвестно каким образом пробравшиеся через обезумевшую толпу, оказались на улице. Малфой лишь молча утер с лица капающую кровь. – Нет, я тебя спрашиваю! – тоненькая ручка влепила ему увесистую пощечину и ткнула его палочкой в грудь – ощущение холода исчезло. Драко перехватил запястье и дернул незнакомца на себя, желая поставить его на место. Его лицо чуть не оказалось в зарослях густых каштановых волос. – Грейнджер? – ошарашено спросил он, глядя на слегка трясущуюся девушку. Ее глаза горели безумным огнем. – Ты хоть понимаешь, чем тебе это грозит?! Ты вообще хоть когда-нибудь отдаешь себе отчет в своих действиях?! Она вырвалась из его хватки. Он позволил. Не верил, что это, во имя Мерлина, была она. Грейнджер была в истерике. Она крепко прижимала к груди серебристую сумочку и в ужасе смотрела на него своими огромными карими глазами. – Ты полный придурок! – заключила она, сделав пару глубоких вдохов. Малфой частично пришел в себя. Отошел от нее на шаг назад. Он тяжело дышал. Практически неподъемное осознание произошедшего едва не сбивало с ног. – Зачем ты это сделала? – У меня тоже могут быть проблемы из-за тебя… – Ну так зачем ты полезла в это? Какого Мерлина, Грейнджер?! Я не просил, чтобы меня останавливали, я не… – Ах, ты не просил?! Не просил, значит?! Она буквально задыхалась от возмущения. Ее голос срывался на хриплый, надорванный крик. Драко хотел было что-то сказать, но резко обернулся – толпа внутри разбушевалась с новой силой. Грейнджер, усилием воли проглотившая остаток своей грозной тирады, опасливо огляделась. – Пошли, – уже тише произнесла она. – Здесь не стоит оставаться. Окажись он в другой ситуации, он бы непременно дал ей отпор и не позволил бы закончиться всем этому так. Но сейчас… Сейчас он просто устал. А еще он хотел, чтобы она исчезла, чтобы перестала маячить у него перед глазами. Малфой почти отпихнул ее, нарочно задев плечом. Он знал, что не скажет ей спасибо. Потому что не за что. Он знал, что она этого и не ждет. Потому что это был он. Обуздать свое бешенство. Свою ярость. Не сорваться на ней. Просто… не сорваться. Не давать повод. Еще один за этот вечер. За всю его чертову беспалочковую жизнь. Драко просто шел вперед. А Грейнджер, словно послушная собачонка, семенила за ним следом, дыша ему в спину. По крышам забарабанил привычный студеный дождь. Ее чертовы шаги не прекращались. Цокот остреньких каблучков за его спиной, бьющий по барабанным перепонкам. Наконец Малфой не выдержал. Резко обернувшись, он чуть было нос к носу не столкнулся с ней. – Что? – рявкнул он. – Тебе заняться нечем? Так катилась бы к своему рыжему патлачу... – У тебя кровь, – спокойно ответила она, ничуть не задетая очередной резкостью. – И что тебе с этого? Он скрестил руки на груди. В этом его тоне столько пренебрежения. – Ровным счетом ничего. Ей как будто все равно. На его злость, на его небезразличие. Какого черта она увязалась за ним? Шла следом, словно брошенный щенок или примерная такса? Почему ее вообще это… беспокоило? А она просто смотрела на него, запрокинув голову, не моргая. И в этом взгляде было что-то… как будто умиротворенное. И еще она походила на мокрую курицу. Влажные волосы облепили лицо. Платье мешком висело на ее хрупком тонком теле. Кривоватая осанка – прямой взгляд. Что с тобой не так, Грейнджер? – Выглядишь просто ужасно, – констатировала она. – Кто бы говорил, мисс чудовищная осанка и костлявые лодыжки. За собой следи. Она даже не вздрогнула – наоборот, усмехнулась, словно вспоминая что-то. Затрясла головой. – Нельзя в таком виде расхаживать по улицам. Или тебе мало того, что произошло? Впечатлений не хватило? О, просто заткнись... Все это было до ужаса нелепо, если не сказать унизительно. Но он промолчал – снова. По какой-то причине над тем, что сказать, теперь приходилось думать. Мозг отчаянно генерировал колкости, но все мимо, все безрезультатно. Шестнадцатилетний подросток, который из раза в раз просыпался в нем, стоило только ему ее увидеть, вдруг заткнулся и перестал подавать признаки жизни. Не было никакого пожара. Были только тлеющие, осыпающиеся угли. И его готовность – Мерлин, дай сил, – поддаться этому ее вниманию. Ну и кто из них еще тут брошенный щенок? Холодные дождевые капли скатывались за воротник, струились по лицу, смешиваясь с запекшейся кровью. Да, он и впрямь слишком устал. От себя, от этой пустой, глупой вражды. К чему было все это? Тогда, сейчас? Он не мог вспомнить. – Чего ты хочешь? – наконец спросил он. Почти не враждебно. Почти… неважно, как. Просто спросил. Грейнджер моргнула. Опустила взгляд. Словно смутилась собственных мыслей и поступков. Поздно спохватилась. А, может, и не поздно. Он никогда не знал о том, что творится в ее голове. Кажется, сейчас и она сама этого не знала. – Я могу доставить тебя домой. У меня же есть палочка, и я бы могла… – Ты совсем двинулась? Да, она совсем. И, кажется, и правда двинулась. Называйте, как хотите. Суть-то все равно одна. Наверное. – А что, собственно, в этом такого? – тихо спросила она – так, будто бы ей действительно было интересно услышать его ответ. Он молчал. Просто хотел, чтобы было, как раньше, чтобы каждое его слово заставляло ее чувствовать себя жалкой, смущенной, растерянной. Чтобы после встречи с ним ей хотелось отмыться – так же, как ему. Он молчал и просто смотрел, позволяя ей на секунду стать настоящей перед ним. Вот она, готовая отдавать. Она, вновь вытягивающая его задницу из огня – так, будто бы в этом не было ничего такого. Она, привыкшая на многое закрывать глаза и называть это силой. Она. Такая же потерянная. Несчастливая – несчастная. И он как будто это понял. На крошечную секунду. На короткий молекулярный миг. Он ее понял и тут же отверг это. Он в этом не нуждается. Он не нуждается в ней. В ней, изучающей его квартиру понимающим, болезненным взглядом. В ней, разглядывающей партии бутылок по столам и углам. В ней, которая, может быть, даже его пожалеет. Вот только ему не нужна жалость. И уж тем более – от нее. Это все пустое. Это все зря. Он молчал. От его молчания она, быть может, и сдалась бы – но как бы не так! Потому что она, черт возьми, была Гермионой Грейнджер. Упрямой, добивающейся своего. Добилась и в этот раз. И он даже не понял, не помнил, как у нее это получилось. Как будто они поменялись ролями. Словно она научилась им управлять. И эта секундная связь, проскользнувшая в тот момент, стала чем-то более длительным, значимым, практически осязаемым. Она перенесла его на порог его квартиры. Немного удивилась тому, что в Мэноре он больше не живет. Он видел это, хотя она ни слова не сказала – лишь тихонько опустила взгляд, изучая порог его негостеприимной, холодной квартиры. Он не пустил ее внутрь. Она этого и не просила. Грейнджер предложила залечить его раны, но он отказал. Так было правильно. А даже если и нет, то… Нужно. Просто – нужно. И на миг он вновь увидел ее, извивающуюся и надрывающую глотку под Круциатусом. И это вновь полоснуло его ножом. Он в этом повинен. Он. А она – черт – она о нем заботится! Так неправильно. Наоборот. Он захлопнул дверь у нее перед носом. Поклялся себе, что больше никогда они не пересекутся. Никогда она не вызовет в нем сожаления. Он никогда на нее не посмотрит. Не допустит того, чтобы она в очередной раз проявила свое неуместное великодушие. Или как это называется? Он не знал. Слишком хватит ее в нем. Он больше не допустит того, чтобы она стала его отражением.