Цепная реакция

Гермиона решила, что Рон прав, и им действительно нужно проводить больше времени вместе. Они гуляли, ходили в кафе и парки. Он даже сводил ее в оперу. Все как будто было хорошо – по крайней мере, она думала, что так есть, что так будет. Но было невыносимо, и с каждым новым днем она задыхалась все больше, тонула все глубже, стремительно шла ко дну. Гермиона думала, что все изменится. Надеялась на это, изо всех сил пытаясь разглядеть хорошее в каждом прожитом дне, в каждом поцелуе, в каждом вечере вместе. Все стало только хуже. Никогда еще она не чувствовала себя так. Никогда еще. Гермиона стала совсем другой, и эта новая старая жизнь разрушала ее, доводила до исступления. Чтобы хоть как-то справиться с подступающей к горлу тошнотой, она иногда давала себе слабину и отпускала собственные мысли, позволяя им течь в любом направлении. В такие минуты она думала много о чем, но чаще всего представляла, что бы произошло, если бы в один из дней она молча, без слов, вернулась в свою квартиру и не покидала ее больше никогда. Иногда ей думалось, что Рон сперва даже не заметит ее исчезновения, ее ухода. Она прикидывала: сколько ему потребуется, чтобы понять? Три дня? Может быть, неделя? Или две? Неделя была, наверное, самым реалистичным сроком. С невеселой улыбкой она размышляла о том, как только к следующим выходным Рон бы понял, что все это время она на самом деле не задерживалась на работе. Представляла, как он, не веря, распахивает дверцы шкафов и видит, что вешалки пусты, книги исчезли и не стоят больше ровными рядами вдоль стен. Что бы он подумал? Что бы предпринял? Ее милый, глухой, нечуткий, родной и неправильный Рон. Тот, который ей все еще дорог, который все еще имеет значение. Поначалу эти мысли помогали ей, но очень скоро и они сделались невыносимыми – слишком ярко они подсвечивали то ощущение неправильности, наполняющее ее теперешнюю жизнь, от которой она не могла отказаться – цена за ее отказ была слишком высока. Одна и та же мысль в голове, снова и снова: уйти от него значит оставить не только его одного. Этот уход означал бы, что она покидает Гарри, Джинни, всю семью Уизли. Она покидает. Она предает. Гермиона не могла предать. Она не в состоянии отвернуться. Если в обоих сценариях ей было уготовано несчастье, то уж лучше жить, задыхаясь самой. Но она против воли искала повод. Начала чаще придираться ко всему – к тому, как сложены его вещи, какие рубашки он носит, как он себя ведет. Как будто эти придирки заставят его от нее отказаться. Якобы это имеет значение. Сначала Рон возмущался, а потом сказал, что это всегда было в ее натуре. Конечно, Гермиона ведь сроду была перфекционисткой. И он это принимает. Ему это даже нравится. Но как бы не так. Они начали чаще ссориться. То и дело возникали разлады, и Гермиона не успевала заштопать одну дыру, как тут же появлялась другая, еще шире и больше. Как-то раз Рон даже не пришел ночевать домой. В столовой его ожидали остывший пресный ужин из забегаловки напротив и Гермиона, закутанная в плед. Конечно, они мирились. Довольно пылко, по ее меркам, но банально, по его мнению. По обоюдному негласному решению они ни с кем не делились своими проблемами. Так будет лучше для всех. С грустью она вспоминала – уже бесконечно далекие – школьные годы. Время, когда даже несмотря на трудности и опасности, жизнь была не в тягость. Жизнь, которая теперь кажется сном. Ей стоило бы бороться за свое долго и счастливо. И она пыталась. Пыталась, правда ведь? Но какой в этом толк, если все – словно в стену?.. После очередного скандала, Гермиона повысила планку своей загруженности до невозможного. Она проверила всю документацию за прошедшие пять лет. Она перевыполнила рабочий план, закончив несколько отчетов на месяц раньше положенного срока. Она взялась давать раз в неделю ознакомительные занятия новичкам и будущим сотрудникам отдела. Она бывала на всех мероприятиях, совещаниях и советах. По офису даже прошлась шутка о том, что благодаря ее чрезмерному усердию и трудолюбию возможно будет сократить чуть ли не весь штат без ущерба для Министерства. Это ее почти отвлекало, почти заставляло забыть… забыться. И в этой круговерти, в этой неразберихе в жизни семейной и жизни душевной, ее мысли, помимо прочего, то и дело возвращались к Малфою. Он как будто стал ее утешением. У них оказалось слишком много общего. Та же боль в глазах. Та же растерянность. Незнание, непонимание того, как жить эту жизнь, куда себя в ней деть, как убежать от тоски, в чем от нее спрятаться. Малфой не знал ничего. Малфой знал все. Поначалу она злилась на себя за такие мысли. Позже начала их оправдывать. В конце концов, поняв, что невозможно контролировать еще и это, она перестала искать мотивы и смыслы. Она просто думала. Ей было это нужно. Словно он – ее последний кислородный баллон в этом озере беспросветной тоски. И это было почти естественно – посвящать ему свои мысли. Наверное, самые сокровенные. Он стал ее личным дневником, ее отдушиной. Да, это было нелогично, это было неправильно. Это было. Думать о нем в естественном ключе, просто как о человеке, без фантазий, иллюзий и сахарной ваты, она еще могла себе позволить – это было безопасно. Но совсем другое дело – думать о том, чтобы встретиться с ним вновь. Это нарушало даже те хлипкие границы, которые Гермиона установила сама для себя и то и дело старательно расширяла. Когда ее в первый раз посетила мысль о том, чтобы вновь с ним увидеться, Гермиона тут же ее отвергла, но уже через пару минут она принялась смаковать и обсасывать ее со всех сторон, словно леденец. В своем малодушии она винила чертовы статьи в чертовом "…пророке". Те самые, которые она, завидев заголовок, старательно игнорировала, потому что и так догадывалась об их содержании. "Бывший Пожиратель смерти совершил нападение на безоружного волшебника в баре". "Чем живут пособники Сами-Знаете-Кого на свободе: милосердие было ошибкой?" "Не пришла ли пора пересмотреть итоги Второй магической войны?" Последнюю статью она, сама того не желая, прочитала от корки до корки. Слова автора, призывающего немедленно упечь в Азкабан всех, к кому Министерство в свое время проявило снисхождение, заставили ее покрыться холодным потом. Одного писателя однажды приговорили к смертной казни через повешение, но в последнюю минуту, когда он уже был готов умереть, смертный приговор отменили; петля с его шеи была снята. Своей бесчеловечностью эта история всегда вгоняла Гермиону в ужас. Ничуть не менее бесчеловечным было бы и обратное – отмена решения о помиловании и тюрьма. Ей было не все равно на то, чем закончится эта история с дракой. Разумеется, Гермиона не собиралась помогать Малфою выпутываться из этой паутины, но наблюдать за ней так, будто бы это ее совсем не касается, она тоже не могла. Гермиона знала – Малфоя вызывали в Министерство, и не один раз – шумиха поднялась та еще. По всему ее отделу ходили разного рода слухи, которые, как и статьи в "...пророке", не могли внушать оптимизм. Ее беспокойство усиливалось – настолько, что в какой-то момент и мысли о встрече с ним перестали быть чем-то за гранью. Она всего лишь хотела взглянуть на него – хотя бы со спины, – чтобы понять… что? Что с ним происходит? Что он чувствует? Почему он накинулся на кого-то с кулаками? Она ведь так и не спросила тогда... А, может, ей просто нужно было знать, что с ним все в порядке? Или не в порядке. Или… Сказать, чего ей больше хотелось, было невозможно, потому что невозможным казалось уже то, что она вообще этого хотела – его увидеть. Пересечься им не удавалось. Как назло, он ворвался в ее жизнь в тот момент, когда она меньше всего этого ждала, и испарился в ту секунду, когда она на все была готова, лишь бы только бросить на него взгляд. Под конец месяца, когда шанса его увидеть так и не представилось, Гермиона почти сдалась. Статьи в "...пророке" тоже постепенно сошли на нет, что немного ее успокоило – правда, лишь до тех пор, пока она случайно не услышала один разговор. – Его проверяли в Больнице Святого Мунго. – Зачем? – Нужно же удостовериться в том, что он совершил нападение, будучи во вменяемом состоянии. Но с этим-то, – смешок, – загвоздка и вышла. – То есть? – Выяснилось, что он был пьян. И вообще целители из Мунго говорят, что он серьезно так пристрастился к бутылке. Сейчас у него еще "светлый" период. – Надо же, а я думала, это очередная газетная утка. – Как бы не так! – Ладно, ну а дело чем кончилось? – Говорят, что ему и его семье вынесли официальное предупреждение – еще один такой случай, и все, здравствуйте, дементоры и Азкабан. С ними и так хорошо обошлись. – Да уж… слушай, ну а почему он все-таки до сих пор здесь появляется? Разве этого предупреждения не достаточно? – Многие настаивают на более тщательном расследовании произошедшего, дело вызвало большой резонанс. Вообще говорят, будто ему кто-то помог в ту ночь уйти из бара. Якобы, у него был вооруженный сообщник. – Не может быть! – Может, и еще как, он же бывший Пожиратель, в конце концов, – очередной нахальный смешок, – хотя бывших Пожирателей, наверное, не бывает. В любом случае, он все отрицает. – Вот так прямо и отрицает? Но пятеро свидетелей утверждают, что… – Они-то, возможно, и видели, да вот только доказательств нет. Ну а Малфой, конечно же, не расколется. В тот момент, когда Гермиона все это услышала, она так и замерла с бумагами у приоткрытой двери в бухгалтерию, откуда и доносился приглушенный шепоток. Вот уж и правда – не может быть! Больница Святого Мунго – про это она не знала. Но не это поразило ее главным образом – больше всего ее обескуражило известие о том, что Малфой не сказал, что она была там тем вечером. Ведь у него была прекрасная возможность подпортить ей жизнь, потрепать ей нервы, пусть и очень-очень незначительно и слабо: его ложь о Гермионе, героине войны и девушке с блестящей репутацией, лучшей подруге Гарри Поттера и скорой невесте Рона Уизли, никто бы не воспринял всерьез. Тем не менее, еще несколько лет назад он бы так и поступил – сдал бы ее при первой же удобной возможности, сказал бы, что она стала причиной драки, что она подставила его, натравила на него другого волшебника, чтобы отомстить, чтобы отыграться, а потом, чтобы отвести от себя подозрения, вытолкала его вон... все, что угодно, лишь бы лишить ее спокойствия и сна. И что теперь? Око за око – своеобразная благодарность за помощь? Или ему его гордость просто не позволяет признать тот факт, что его буквально за шкирку вытащили с поля брани, да еще и она? Конечно, второй вариант казался куда более вероятным. Именно его стоило бы принять и успокоиться. И все же… Как он переносит все это? Унижение за унижением, проблемы за проблемами. И вместо того, чтобы снять с себя хоть часть ответственности, чтобы сделать эту невыносимость хоть на йоту легче, он просто... промолчал. Вопросы вспыхивали один за другим: как отреагировала его семья на все это? Знали ли они о том, что у него настолько серьезные проблемы? Что теперь он будет делать? Волнение и беспокойство жгли изнутри. Ей было необходимо выяснить, что происходит. Гермиона узнала, что завтра он в очередной раз прибудет в Министерство. И она решила – скрыться вновь и остаться незамеченным ему не удастся. И плевать, что он сделает или скажет. Пусть пышет злостью и раздражением сколько угодно. Пусть разливается ненавистью, отвращением, брезгливостью. Ей все равно. Да, конечно все равно. Именно поэтому она все утро была как на иголках и чувствовала себя так, как это обычно бывало перед экзаменами – потные ладони, легкое головокружение. Гермиона не очень хорошо представляла, что собирается ему сказать, когда увидит его. Если быть точнее, она совершенно не знала, что скажет, а заодно и что сделает, тем более, что пересекаться с ним у всех на виду – не комильфо. Она, равно как и Малфой, не горела желанием, чтобы их видели вместе. В день икс ей на секунду показалось, что она героиня приключенческого фильма, которая в очередной раз собирается сунуть нос в стан врага. Правда, мысленно сравнив себя с голливудским стандартом, Гермиона лишь угрюмо покачала головой. Обычно такие девушки были высокими и длинноногими красотками с идеальным макияжем и выдерживающей любую непогоду прической. Еще они были живыми воплощениями невозмутимости и уверенности. А что же она? Белая блузка липла к спине; юбку то и дело приходилось оправлять; волосы в обычном беспорядке, и даже нанесенная менее получаса назад помада практически исчезла с губ. Треклятое волнение. Гермиона пыталась доказать себе, что волноваться не о чем. В конце концов, она говорила с ним уже тысячу раз. Говорила, как же. Просто нужно быть рассудительной и строгой, спокойной и собранной. Нужно быть такой же, как и всегда. Самой собой. Да, что-то в ней изменилось с той последней встречи. Да, ей будет тяжело. Но ему об этом знать совершенно не обязательно. И не стоит нервничать. По крайней мере, так явно. Она уже около часа расхаживала по одному из министерских коридоров, ожидая, когда же наконец откроется заветная дверь. Узнать, где Малфоя нынче будут допрашивать, было несложно – всего лишь пара улыбок охраннику и несколько метких фраз, чередующихся с вопросами ни о чем, как бы между делом. Десять дверей справа, десять дверей слева. Окна с обеих сторон. За одним дерево, за вторым дождь. Хорошо еще, что сегодня она решила обуть балетки – не было назойливого цокота каблуков в ушах. У нее внутри и так все кипело, скрипело, бурлило. Будто кто-то у нее в голове играл на расстроенной гитаре, вытягивая длинные, дрожащие аккорды, и звук этот царапал барабанные перепонки. Поговорить с Драко Малфоем о Драко Малфое. Какое-то безумие. Утонешь – не выберешься. Если бы кто-нибудь мог объяснить, почему она дошла до того, что нуждается в этом. Остановиться, пока не поздно. Или уже поздно? Разобраться в этом она не успела – та самая дверь наконец открылась. Гермиона замерла. Отмести все ненужные мысли в сторону. Она готова. Сбрось бомбу на мой окутанный сумраком мир.* Одним своим взглядом. Взглядом, по которому бы она сразу все поняла и без слов. В своем воображении она видела Малфоя так отчетливо, так ярко, что образ этот почти проецировался в реальность. Но в реальности Малфоя не было. Была лишь пустота внутри и совершенно ненужные люди, не те лица. Совсем не те. Нет этого блеска серебристых волос. Нет извечной беспросветной черноты его костюмов и льда глаз. Ничего. Гермиона так и замерла на месте. Она никак такого не ожидала. Министерские чиновники вышли. Прошествовали мимо нее, замершей в отдалении, бросая на ходу рассеянные приветствия, на которые она не отвечала. Дверь за ними хлопнула и закрылась. И пустота за ней – теперь уже окончательная. Гермиона почувствовала, что сдувается, словно проколотый воздушный шарик. Все чувства как будто испаряются, оставляя в легких неприятный осадок. Возможных вариантов только два: или она просчиталась, или ему снова удалось обвести ее вокруг пальца. Кулаки сжались сами собой. Ладно, предположим, что она просчиталась. Так даже лучше, потому что это означает, что он, скорее всего, все еще где-то в Министерстве. Есть возможность столкнуться с ним в Атриуме. Плюс, там обычно многолюдно, в толпе проще оказаться незамеченными. Нужно было сразу туда идти. Но ей хотелось застать его там, на месте, на выходе из зала. До того, как он наденет привычную маску и скроется за ней. Ей нужен был крошечный миг. Настоящий, неподдельный. Это отражение в его глазах, возникающее, когда он на миг отпускает себя или уверен, что никто не замечает, не видит. Нужно, как воздух. Ноги сами понесли ее в Атриум. Она торопилась так, что то и дело спотыкалась и пару раз чуть не упала. Поездка в лифте длилась целую вечность. Гермиона считала секунды, прикрыв глаза и дыша сквозь стиснутые зубы, и бормотала мысленно: "Скорее, скорее, скорее…" Наконец, она была на месте. Атриум буквально кишел десятками, сотнями волшебников и волшебниц, то и дело трансгрессирующих, появляющихся и исчезающих в каминах, проходящих мимо, переговаривающихся, смеющихся… Гермиона озиралась по сторонам, с бешеной скоростью вращая головой и глазами, пытаясь отыскать его в этом человеческом хаосе. Вновь много ненужных, не тех лиц. Много черных мантий – ни одного черного пиджака или рубашки. Ни одной серебристой шевелюры. Ни единого косого взгляда или торопливого хищнического шепотка – обычного намека на присутствие Малфоя. Гермиона практически сдалась, без малого отчаялась. Она уже почти махнула на свою затею рукой – очередная бессмыслица, потакание собственной прихоти и глупой слабости – как вдруг она различила его в толпе. Эта прямая спина с идеальной осанкой и удивительно опущенными плечами. Эта уверенная, стремительная походка, светлые волосы. Лоск и блеск в сочетании с отторжением и падением, стойкость вкупе с изломанностью. Она начала протискиваться сквозь толпу. То и дело кто-то задевал ее рукой, пару раз она врезалась в чью-то спину и, пробормотав спешные извинения, продолжала нестись вперед, пожирая глазами эту чертову удаляющуюся от нее спину. Он скрылся в одном из коридоров. Гермиона чертыхнулась. Благо, она была уже близко. Гермиона возблагодарила Мерлина за то, что в коридоре была пустота и ковровая дорожка. Наконец – вдали от обезумевшей толпы. За несколько секунд она преодолела разделяющее их расстояние. Ее пальцы сомкнулись на его локте. Малфой этого явно не ожидал. Он попытался отпрянуть, но она не позволила. В этом его движении она с некоторой долей удивления и самоиронии узнала себя. Обычно она так поступала. Он даже оглянуться не успел, чтобы понять, кто способен на такую наглость, как Гермиона затолкала его в ближайшую подсобку. Места в ней едва хватало для пары швабр и стеллажа с ведрами и чистящими средствами, так что особо не разойдешься. Вот и отлично. Она уперла руки в боки и сдула упавшую на лицо назойливую прядь. Малфой смотрел на нее практически ошеломленно. К ее неудовольствию, он быстро пришел в себя. Отзеркалил в более изящной манере ее позу. Нацепил привычную кривоватую ухмылку на губы, напустил в глаза льдистого тумана. Хорошо хоть, что света было катастрофически мало – лишь узкая горящая полоска между дверью и стеной – чтобы она увидела его в полной мере. Мало, чтобы она заметила, с каким трудом ему все это дается. – Грейнджер, – елейным голосом пропел он. – Объясни, будь добра, какого Мерлина? Конечно, ну конечно же, этот его чертов снисходительный тон. А она до сих пор понятия не имела, что ему скажет. Нужно было как-то подступиться к интересующему ее вопросу, подойти окольными путями. Нельзя же вот так, с бухты-барахты… – Что происходит, Малфой? Ее язык сработал быстрее разума. Малфой в ответ – воплощение непонимания, но лишь на секунду. Уже через мгновение она почувствовала, как он вновь обрастает броней, ощетинивается. Он не говорил ни слова, но волны исходящего от него и нарастающего с каждой секундой раздражения говорили сами за себя. Малфой пообещал себе – он не позволит. Она зашла далеко. Слишком далеко. Она – та, кого он всегда презирал. Сегодня он покончит с этим. С ней. – Что происходит, Грейнджер? – убийственным шепотом переспросил он. Столько издевки в голосе, что ей можно было захлебнуться. – Послушай… – начала она, но он не слушал. Не слышал. – Это мне стоило бы спросить, что происходит, и с какого перепугу ты вдруг решила, что у тебя есть право лезть в мою жизнь. Она моргнула. Ощутила холодок на кончиках пальцев. Он между тем продолжал: – Или ты ждешь благодарностей? Надеешься, что я рассыплюсь перед тобой в извинениях? Я-то думал, что ты умнее, чем кажешься. – Мне ничего не нужно от тебя. Ты не из тех людей, кто способен оценить оказанную им помощь. Я просто хочу знать, почему. – Что почему? – Почему даже не попытался подставить меня. Да, разумеется, именно этого она и хотела... – Так я и думала, – отозвалась она, когда вместо ответа последовала ожидаемая тишина. Эта тишина, правда, ничего ей не объяснила. Напротив, породила лишь еще большее количество вопросов. Ну и где, Малфой? Где же твое излюбленное?.. Она услышала, как скрипнули его зубы. Увидела, как он сделал шаг по направлению к ней, заставляя ее вжаться в стену, упереться лопатками в края полок и чуть не повалить на пол вёдра. Его дыхание опалило ее кожу. – Не пытайся совать нос не в свои дела. Не пытайся, ты поняла меня? Даже знать не хочу, что ты себе напридумывала. Просто постарайся уж как-нибудь запомнить – это тебя не касается. Я не желаю видеть тебя рядом с собой. Не желаю знать о твоем присутствии, о твоем существовании. Ничего не изменится, что бы ни произошло. Мне противно осознавать то, что ты где-то поблизости, что я в твоей голове. Забудь, Грейнджер. Поиграли и хватит. Вот оно. То самое, ожидаемое. Хороший мальчик, он не заставил ее долго ждать. Малфой нависал над ней, а она смотрела на него снизу вверх, изучая черты его лица, едва обрисованные контуром света. Лжет. Лжет или не лжет? В его слова было легко поверить. Но сдаться было нелегко. – А если нет? – тихо спросила она. Ему нужно было ответить. Сказать, что-то произнести. Пригрозить чем-нибудь. Но у него даже язык не поворачивался, несмотря на поддержку ярости и неприязни, желание отгородиться от нее стеной, по размерам превосходящим Китайскую. Его злость и решимость вдруг угасли. Если ей не хватило этого, то что еще он может сказать ей сейчас? Какие слова он в состоянии выплюнуть, чтобы перестать чувствовать себя униженным, слабым? Чтобы она выпала из поля его зрения? Чтобы не сотрясать воздух пустыми обещаниями? Он дрогнул, и она почувствовала. Надменно улыбнулась в полумраке – почти так же, как это обычно делал он. Ухватилась за миг его слабости. – Знаешь, мне приятно все, что злит и доводит тебя. Так тихо и отчетливо. Каждый звук – эхом в ушах. Драко замер, похолодев от ее слов, а она вдруг будто бы стала выше ростом, вытянулась и оказалась наравне с ним. Непростительно высоко. Он молчал. – Ты только, пожалуйста, не нервничай слишком сильно. Жаль тебя расстраивать, но я и думать о тебе не думала, пока не увидела тебя сегодня. Спросишь, почему я тогда здесь? Из чистого любопытства, если тебе угодно. Захотелось проверить: сломался или все-таки пока нет? Она лгала – так безыскусно, так бесстыдно, но ей было плевать. Она хотела, чтобы было по-человечески – хотя бы раз, хотя бы сейчас. Не получилось. А раз так, то пусть получает сполна. Она больше не будет играть в вежливость и участие – не тогда, когда их бросают ей в лицо. Не тогда, когда ей самой стоило бы знать лучше и вообще не затевать этот треклятый разговор. – И ты довольна результатами своего осмотра? – убийственно ледяным тоном поинтересовался он. Гермиона запрокинула голову и рассмеялась. – Что, вдруг стало важно мое мнение? Кажется, еще секунду назад тебе была противна сама мысль о том, что я могу о тебе думать. – А если нет? – издевательским тоном он повторил ее собственные слова. – Прояви последовательность хоть в чем-то и скажи... – Это не игра, Малфой, и правил здесь нет. Я ничего тебе не должна и могу позволить себе быть настолько непоследовательной, насколько захочу. Настал его черед усмехаться: – Знаешь, отчего-то я ни секунды тебе не верю, – произнес он, наклоняя голову на миллиметр вниз – ближе к ней. Она просто пожала плечами. – И что с того? Это должно меня задеть? Или, может быть, испугать? – Гермиона тряхнула головой. – Я свое уже отбоялась, Малфой, можешь не стараться. Тени причудливо играли на ее лице, свет медовыми бликами отражался в ее глазах. – Было бы куда проще, если бы с тобой можно было по-нормальному. Если бы ты просто отвечал на вопросы и не закрывался от всех... – То, что я не отвечаю на твои вопросы, вовсе не означает... – Если бы только на мои, – она вновь засмеялась. – Думаешь, ты так хорошо играешь? Я тебя насквозь вижу. Он усмехнулся. Отчего-то эти ее слова даже его не задели. Когда-то он боялся, что все – что она – расколют его игру и увидят его настоящего. Не теперь. – Хотела бы я только знать, что сделал тот парень в баре, чтобы ты повел себя... так. Что выводит тебя на эмоции. Настоящие. Вот, значит, как решила пойти. Не выйдет, Грейнджер. Он улыбнулся, обнажая клыки. – Попытайся подкупить его. Завидев полный кошелек галлеонов, он быстро расколется. – Ты так думаешь? – она провела языком по губам. Он слышал, как она дышит. Прошептал: – О, нисколько в этом не сомневаюсь. Хотя и не понимаю, зачем тебе это. Ты же сказала, что видишь меня насквозь. Или хочешь, чтобы я обошелся с тобой так же, как поступил с ним? – То, что я тебя вижу, не означает того, что я знаю, что с тобой делать. "Я не знаю, что с тобой делать". Спасительного гнева, такого знакомого и необходимого сейчас, все не было. Вместо него он вдруг почувствовал ужасную тяжесть на своих плечах. Никто не знал, что с ним делать. Ни его семья, ни Министерство, ни, черт побери, даже он сам. – Почему бы просто не оставить меня в покое? – спросил он – без нажима, серьезно, так, будто бы через нее обращался ко всем, кому по каким-то причинам было не все равно. Она снова провела языком по губам. – Тот же вопрос я могу задать и тебе. Их взгляды встретились. Что она имела в виду? Тот идиотский спектакль, который он разыграл несколько недель назад, впервые за много месяцев встретив ее в Министерстве? То, что он повторил его некоторое время спустя? Или то, что он подошел к ней в баре? Ни на что из этого у него не было ответов – ни для себя, ни уж, тем более, для нее. Но она, кажется, их и не ждала. Вновь заговорила: – Это даже забавно. Малфой изогнул бровь. Новая шпилька? – Я бы для описания твоего поведения подобрал бы несколько иное... – Ты так переживал из-за того, что я выдам твой секрет, а в итоге сам себя сдал. Еще и так по-глупому. У Драко сжалась челюсть. Это был удар ниже пояса, и они оба понимали это. Она ждала. Он продолжал буравить взглядом ее лицо. Он устал. Он был зол – но не так, как раньше. Но, что было хуже всего – он не понимал. Откуда в ней эта дерзость? И почему она направлена на него? Чем дольше он смотрел на нее, тем сильнее чувствовал, что от той девчонки, которую он знал когда-то, не осталось и следа. Она больше не казалась побежденной или слабой – такой, какой всегда раньше была в его голове. Еще несколько недель назад она была другой... или уже нет? Он думал, что что-то изменилось – и что-то и правда было иначе. Но когда? Только ли сейчас?.. В этом, наверное, и была разница, и оттого было так сложно теперь – куда сложнее, чем раньше. Она пережила прошлое. Он – нет. Она не чувствовала себя жертвой. Он чувствовал. Он прикрывал лишь свою слабость, в то время как свою она поборола. И дело было не в том, что она выиграла, а он проиграл; не в том, что кто-то из них оказался на правильной стороне, а другой нет. Все было в страхе и в его отсутствии. В трусости и храбрости. В возможности измениться и в желании не делать этого, лелея останки больного, задыхающегося прошлого. В желании убежать от правды, от света. Вновь. Погрузиться в свою темноту. Он всегда в ней был, всегда будет. Драко захотелось исчезнуть. А она словно поняла, что с ним что-то не так, сошла со своего победного пьедестала. Бросила на него обеспокоенный взгляд, пытаясь проникнуть им в его душу, разглядеть в его глазах ответы. Уйти, убежать. От нее, от себя. От всего мира. Остаться одному. Именно так он и сделал. Оставив ее с очередной партией безответных вопросов и горьким привкусом победы на губах. – Когда-нибудь, Грейнджер, ты поймешь, что ошибаешься. Во всем. Это все, что он мог ей сказать. Он мог ответить иначе, он знал это. Мог бы найти слова, чтобы задеть, несмотря на ее удивительную, непостижимую решимость. Вот они, далеко ходить не надо, сами пляшут на языке. Но он не стал. Просто иногда, наверное, нужно отступать. Нужно, чтобы она так и не получила желаемого, не пробралась внутрь, осталась за порогом. Сожалея… о чем-то. Он не мог сказать, о чем, лишь видел это, молча выходя вон и закрывая дверь перед ее носом. Может быть, он не покончил с ней так, как планировал. Может быть, он проиграл. Но в его распоряжении все еще была привилегия даровать радость от победы.