Цепная реакция

И что это было? Что? Да, она осталась в выигрыше в этой схватке один на один, впервые открыв счет. Миллион к одному в его пользу. Прекрасное начало. Гермиона злилась на себя. Она хотела докопаться до правды. Черт, она была бы даже только "за", если бы он разозлился. Что угодно, лишь бы не это его молчание. Она не привыкла видеть Малфоя таким, не привыкла не слышать ответа. Где извечное противостояние его ей – где? И самое главное – о чем говорила эта его тишина? Что творилось в его голове? О чем он думал? О чем он молчал? Вместо хоть каких-то ответов лишь еще большее число вопросов, распаляющих ее любопытство. Она ударила кулаком по столу. Глупо, как же глупо. Малфой прав – ее это не касается. Но, Мерлин. Гермиона привыкла находить ответы. Это всегда было ее целью, ее желанием – изучить, разобраться, понять. Даже если это было совершенно не нужно. С невеселой улыбкой она вспомнила, как с совершенно серьезным видом впервые прочитала "Придиру" от корки до корки и не поняла ровным счетом ни слова. Она была достаточно умна, чтобы осознавать, что большинство из того, о чем ей там рассказали, было бредом сумасшедшего. Тем не менее, она пошла в библиотеку в надежде отыскать там хоть что-то о мозгошмыгах, экспериментах в секретных отделах Министерства магии или альтернативной анатомии. После семи часов безуспешных самостоятельных поисков единственной наградой за ее усилия стал сочувствующий, хотя и не лишенный раздражения взгляд мадам Пинс. В конце концов она сдалась и мысленно признала, что есть вещи, лишенные смысла. И она продолжала читать "Придиру". От начала и до самого конца. И каждый раз – каждый чертов раз после этого – вновь обнаруживала себя в библиотеке. То же самое происходило с ней и сейчас. Не стоило ей вообще в это соваться; жизнь Малфоя ее не касалась. Но она сунулась – не могла иначе. И вместо ответов, вместо желанного отрезвления или понимания хотя бы чего-нибудь – смятение и прежнее, но десятикратно увеличившееся беспокойство. Она пыталась избавиться от этого, но ничего не получалось. Наверное, она сможет выкинуть это из головы, лишь содрав с себя собственную шкуру. Она просто сходила с ума от своей жизни. И Малфой – лишь еще одна грань ее безумия, очередная крайность. Гермиона вернулась домой в смешанных чувствах. Сегодня она пришла на удивление рано – не было еще и девяти, но оставаться в офисе она не могла – голова буквально разрывалась от непрошенных мыслей. И даже работа в этот раз не могла ей помочь, потому что все в ее кабинете – во всем Министерстве тоже, наверное, – напоминало о том, о ком думать сейчас она не желала. Нужно было как-то отвлечься – другим способом. Обычно в этом случае помогала выпечка. Да, Грейнджер никогда не отличалась блестящими кулинарными способностями. Даже приготовление спагетти вызывало определенные трудности, да и в целом нельзя было сказать, что она была большим фанатом готовки. Но пироги, торты и другие десерты и сладости ей почему-то отлично удавались. Возможно, умение передалось от мамы вместе с увесистой книгой фамильных рецептов. В которой сейчас, к слову, она откопала самый заковыристый и трудный рецепт. Липковатое светлое тесто сминалось под ее пальцами, обретая нужную форму и толщину, а она представляла на месте этого комка из муки и яиц лицо – чье именно, правда, она даже самой себе ответить не осмеливалась. Гермиона яростно провела рукой по щеке, пытаясь заправить за ухо мешающую прядь волос. На коже остался белый след, к которому тут же прикоснулись чьи-то губы. Она замерла. Гермиона не заметила Рона, который уже довольно давно находился в кухне и с легкой полуулыбкой за ней наблюдал. Его губы продолжали путешествие по ее лицу, а ее пальцы от этого лишь крепче впились в тесто. – От тебя вкусно пахнет, – прошептал он ей на ухо. От его дыхания колыхнулся завиток волос у нее на виске. Руки Рона обхватили ее талию. – В самом деле? – пробормотала она, иронично глядя на раскрытый стручок ванили, лежащий поодаль. Его прикосновения сейчас не вызывали в ней ничего, кроме раздражения и желания остаться одной. Она попыталась аккуратно выскользнуть из его рук, но когда ее ладони накрыли его, Рон тихонько усмехнулся и сжал ее крепче, явно иначе трактуя ее реакцию. Гермиона закатила глаза. Нет, она никогда не отрицала, что Рон способен на чуткость и понимание, хоть это порой и бывало близко к правде. Просто именно с ней он никогда не был на одной волне. – Ты напряжена, – тихо проговорил Рон, когда она так и не ответила на его поцелуй. – Что-то не так? Проблемы на работе? Практически искрометная наблюдательность. – Рон, – она немного отстранилась, – я не в настроении. – Уверен, что смогу его создать. Дай только мне пару секунд и… – Рон, пожалуйста! Ей было нужно побыть одной, остаться наедине с собой хотя бы на один вечер. Гермиона еще раз попыталась высвободиться из его объятий, и в этот раз у нее получилось. Она заметила, как слегка напряглась линия его челюсти, хоть эта чертова ухмылка, казалось, так и примерзла к его губам. – Ладно, – он отодвинул соседний стул – ножки неприятно скрипнули, царапнув пол. – Рассказывай, что случилось. Я слушаю. Гермиона повернулась спиной к кухонному столу, вцепившись в него пальцами и слегка присев на столешницу. На мгновение она задумалась: а что, если и правда рассказать ему обо всем? К черту притворство – почему бы не попробовать быть честной с ним – а заодно и с самой собой – хотя бы раз?.. Чем дольше он смотрел на нее, тем отчетливее она осознавала всю бредовость этой затеи. Рон многое мог понять и принять – практически все, кроме правды. – Нечего рассказывать, – выдала она наконец. – Все нормально, правда. Его улыбка померкла. Она опустила глаза, не желая видеть его непонимание и обиду. – Гермиона, я не слепой. Что-то же не так, и уже давно. Просто расскажи. Я готов услышать даже самое гнусное. Должно было прозвучать как шутка, но не сложилось. – Рон, я… – она вновь попыталась дать отпор, но замолчала. Тишина сгустилась. Мерлин, пожалуйста! Но слова не приходили. Ни одного. Ни словечка. – Ты мне не доверяешь? Она различила горечь в его словах и прикусила щеку. – Дело не в этом... – кое-как выдавила она, в ответ на что Рон тут же произнес: – А в чем тогда? Черт, черт! Она не хотела ссориться. Мерлин свидетель, это было последним, что ей было нужно сегодня. Но все спасительные банальности, успокоительно-примирительные фразы и жесты, которые и так становилось все сложнее и сложнее находить день ото дня, словно окончательно покинули ее. Ничего не осталось. Рон ждал. Она продолжала молчать. Так и не дождавшись, он заговорил вновь: – Я столько времени пытаюсь понять, почему все... вот так. Я делаю то, что ты хочешь. Я стараюсь быть лучше, пытаюсь показать тебе... все, понимаешь? Началось. Снова. – Рон... – обессилено. Разжимая пальцы и канатами опуская руки. С каждым произнесенным им словом она словно таяла. Гермиона так устала от всего этого. Она знала, что сейчас будет, но ни сил, ни желания бороться в ней больше не осталось. – Ты постоянно меня отталкиваешь. Что бы я ни делал – все зря. Ты не хочешь подпускать меня ближе. Ты выстроила стену. Ты словно не видишь меня – не хочешь видеть. Гермиона, я не могу так. Она неожиданно вскинула голову. Рон не заметил проблеска в ее взгляде – а даже если и заметил, то сделал вид, что нет. В тысячный раз произнеся эти слова, он отвернулся. И если его переполняла обида, то Гермиону неожиданно захлестнула злость – как раз тогда, когда она уж было решила, что даже на это ее уже не хватает, ей вдруг завладело пламя, разжигая в ней негодование, заставляя проснуться затаенную глубоко внутри боль. Я не могу так. А она – она могла?.. Гермиона всплеснула руками: – Знаешь, ты, наверное, был прав, мы и впрямь совершили ошибку! Эти слова она выплюнула, почти прокричав. Рон замер. Взглянул на нее так, как будто она ударила его. Она никогда не отвечала ему так прежде. Он хотел что-то сказать, но Гермиона не дала ему сделать это – встряла в его паузу: – Я устала слышать это каждый божий день. У меня начинает складываться впечатление, что, говоря так, ты пытаешься от меня избавиться. Что такого, в сущности, произошло только что? Что я сделала не так, чем тебя обидела? Быть может, тем, что мне нужно время для себя, просто чтобы отдохнуть и подумать? Что ж, в таком случае напомню тебе, что я могу хотеть побыть одна, что мне тоже бывает нужно разобраться в чем-то. Я не могу и не буду поступать так, как ты ждешь от меня, Рон, не могу быть все время веселой и правильной – никто не может! Это, черт побери, слишком энергозатратно! А еще – я не могу вести себя так, как будто все в порядке, когда на самом деле это совсем не так, и мы оба прекрасно это понимаем, даже если изо всех сил стараемся закрывать на это глаза! Каждое ее слово как пощечина, как удар под дых, под которым он прогибался, бледнел и будто бы становился меньше. Рон, такой уязвимый перед ней сейчас. Такой слабый, с ярко выделяющимися веснушками на обескровленных щеках. Со своими полными всем сразу голубыми глазами. Рон, который промолчал, проглотив все то, что так и не решился сказать в ответ на ее выпад. Рон, вышедший из кухни, из квартиры, из дома, громко хлопнувший дверью напоследок. Он ушел, но тишина в кухне отчетливо звенела, и в воздухе по-прежнему ощущалось электричество. Взять свои слова обратно она уже не могла, да и, признаться, не очень-то и хотела, потому что не могла отрицать, что каждое из них принесло ей облегчение. Она вытерла руки о полотенце, отшвырнула его в сторону и сгорбилась над раковиной, впившись в бортики. Прокрутила в голове их разговор еще раз. И еще. И еще... Жар ссоры медленно угасал, но сожаления не было. Гермиона закрыла глаза. Скорее бы закончился этот мертвый июнь. Будто бы после что-то изменится. Очередная пустая надежда. Такая же пустая, как и слова Малфоя, которые тот так и не произнес. У нее была небольшая задержка. Первое время ее это не особо беспокоило, но вот прошел месяц с небольшим, и положение в норму так и не пришло. По-настоящему серьезные опасения пришли лишь спустя еще десять дней: появилась сонливость и неприятные боли. Гермиона дала себе отсрочку еще в пару недель, тайно надеясь, что все может измениться, и она заблуждается в своих предположениях, хотя в глубине души она понимала, что ошибки быть не может. Установленный самой собой срок она так и не выждала. Продержавшись лишь три дня вместо обещанных четырнадцати, она при первой же возможности поспешила в Больницу Святого Мунго. Мудрая и невозмутимая целительница выслушала ее жалобы и опасения и, проведя кое-какие обследования, с улыбкой сообщила: Гермиона в положении. Приблизительный срок – семь-восемь недель, и это очень хорошо, что беременность удалось выявить так скоро, ведь это поможет снизить риски как для будущей матери, так и для ребенка. Главное – никаких стрессов и потрясений. Замечательно, не правда ли?.. Весьма замечательно. Гермиона вышла из кабинета с сумкой, полной рецептов и рекомендаций, планами скорых обследований и руками, прижатыми к животу. Известие повергло ее в шок. Она не ожидала, не была к этому готова. Только не сейчас. И самое главное – как сообщить об этом Рону? За окном увядал август, желтыми листьями опадая на иссушенный асфальт, а с момента их последней ссоры они умудрились не сказать друг другу ни слова. Это был их рекорд по молчанию и проявленному упрямству. Гермиона даже не знала, как подступиться к этой теме, с какого конца начать. А еще она не могла предсказать его реакцию. Да, она знала его без малого десять лет. Но этот вопрос они никогда не обсуждали, даже мысленно обходили его стороной. Они никогда по-настоящему не говорили с ним о настоящей семье, о браке, о детях. А с учетом их нынешних отношений… Она не помнила, как добралась до дома, как заказала ужин, решив сегодня же сообщить Рону важную новость, и села за стол, сложив перед собой руки, как примерная школьница. Каждые пару минут она рассеянно поправляла прическу, передвигала тарелки, теребила подол платья и край скатерти, наливала и осушала стакан за стаканом холодной воды. Прийти в себя было сложно. Успокоиться – и подавно. Гермиона ненавидела неопределенность, неизвестность. Но еще больше она ненавидела ждать. А ждала она к этому часу уже немало. Шум машин за окном становился тише и слабее. Закатное солнце скрыло свой ярко-алый край за линией горизонта, и Лондон погрузился в беззвездную тьму. За те часы, что она провела в ожидании, она так и не встала со своего места. Ноги затекли, спина ныла, в шее пульсировала боль. Когда же он наконец пришел, она уже не ждала его. Стоило лишь скрипнуть ключу в замочной скважине, как она, сама не осознавая, почему, юркнула на диван, завернувшись пледом и закрыв глаза. Ужин, оставленный ею на столе, Рон проигнорировал. Всю неделю она ходила как на иголках, проклиная себя за проявленную трусость и слабость. Сообщить Рону за все эти дни она так и не решилась, за что она то ругала, то хвалила себя. Всю эту неделю его тоже словно что-то гложило – он был какой-то взъерошенный. Она ожидала, что скоро поймет, что к чему, но он молчал – так же, как и она. С каждым новым днем было все труднее, все сложнее и тяжелее. Она нервничала все больше. Пару раз даже сорвалась на нескольких подчиненных, и те смерили ее изумленными, непонимающими взглядами. Она никогда не грубила. Но еще больше масла в огонь подлило ее стремительно ухудшающееся самочувствие. Гермиона чувствовала – с ней что-то не так, и она боялась. Целительница, однако, заверила ее – все хорошо, волноваться не о чем. Рисков нет. Почти наверняка это все от нервов – а потому нужно покончить с этим. В конце концов, что в этом такого – просто сказать Рону. И она со всей твердостью решила сделать это тем же вечером – поговорить с ним, затолкав беспокойство и страх куда подальше. Она Гермиона Грейнджер все-таки. Еще одна попытка, и уж в этот раз все точно увенчается успехом, тем более, что она испекла его любимый ореховый торт. Голова кружилась, но Гермиона не обращала внимания. Сегодня она поговорит с ним, и все это кончится. Она повторяла эти слова, как мантру. Вновь замирание в ожидании, но в этот раз она не уйдет и не даст уйти ему. Не допустит. Она не успела даже поставить посуду на стол и снять запачканный мукой фартук, как дверь открылась. Гермиона замерла с двумя бокалами в руках. Рон вошел стремительно. Он походил на обезумевшего тигра, с бешеной скоростью мечущегося в клетке. Он ерошил свои волосы. Даже не посмотрел на нее. Гермиона бросила на него недоуменный взгляд. Она еще не видела его таким. – Я больше не могу так, – выдал он, резко останавливаясь перед ней. Она моргнула. Слегка повела головой, приподняв уголок губ. – Ладно, – произнесла она, отводя взгляд. – Мы снова можем разговаривать. На самом деле… – Дело не в этом. Он вновь запустил пальцы в волосы. – Допустим, – Гермиона все еще сжимала ножки бокалов. – А в чем тогда? Рон почему-то засмеялся – почти истерически, почти безумно. Полы его мантии взметнулись. Он нервничал, он был взъерошен. Она не понимала, что происходит. Молчание затягивалось. Она уже было приоткрыла рот, чтобы спросить что-то, но он не дал ей сделать это. Рон произнес: – Я тебе изменил. Гермиона услышала звон бокалов. Ее пальцы сжали пустоту. Должно быть, ей послышалось. Почти наверняка. Она адресовала Рону неуверенную улыбку. Он шутит. – Что? – спросила она, не замечая осколков под ногами. – Рон, если это шутка, то очень и очень… Рон сардонически усмехнулся. Усмешка эта больше походила на судорогу. – Я бы не стал так шутить. Верно, он бы не стал. Потому что такими вещами не шутят. И неожиданно в груди стало так тихо-тихо. Как будто бы даже само сердце перестало биться на крошечный миг. Тихо и спокойно. Все эмоции сузились до размеров крошечной точки и замерзли, покрылись ледяной коркой. Ей не хотелось знать, сколько раз, с кем и как давно. Она вдруг просто приняла эту мысль. Так невозмутимо, словно всю жизнь знала об этом, была к этому готова – словно только этого она и ждала. Она развязала фартук, аккуратно сложила его и положила на кухонный стол. Устало провела по лбу запястьем, так, словно они спорили о планах на выходные. Сделала несколько шагов по направлению к двери. Тихо обошла Рона и положила руку на ручку. – И все? Ты ничего не скажешь? Голос за ее спиной такой надтреснутый и глухой. – А что я должна сказать? Она говорила, не оборачиваясь, уставившись в черноту двери перед собой. – Тебя это совсем не волнует? Тебе все равно? Казалось, что он вот-вот сорвется на крик. Ее спокойствие, граничившее с безразличием. – Но мои слова ведь ничего не изменят, – так тихо-тихо, практически шепотом. До нее донесся звук удара. Кажется, Рон пнул стул, и тот повалился на пол с оглушительным грохотом. Она не вздрогнула и не обернулась. – Что теперь будет? – тон, как у маленького нашкодившего мальчика. Она задумалась. Что она должна была сказать? Что она прощает его, что это не имеет значения, и что у них в любом случае все будет хорошо, что им обоим нужно прийти в себя и это они оба во всем виноваты? Единственным, что она никогда не подвергала сомнению, была его верность. Его всецелая, безграничная, казалось, несмотря на всех их недомолвки, преданность ей была самым большим и самым тяжелым камнем на ее шее. Однажды, очень скоро после Битвы за Хогвартс, он сказал ей, что любил ее – только ее – все эти годы. Он просто не мог этого понять. Он думал, что любил ее как сестру, пока не увидел ее с Виктором, пока сам не начал встречаться с Лавандой, пока не попал под действие Крестража и не оставил их с Гарри одних в палатке в лесу. Он сказал, что понял, что тогда все было неправильно – он был неправильным. Он сказал, что по-настоящему собой он был только с ней. Он сказал, что он больше не будет дураком, и что он никогда – никогда больше не причинит ей боль. Он сказал ей все это, и она поверила. Она сказала ему, что чувствует то же самое. Гермиона крепче сжала дверную ручку. Прищурилась. Что-то слабо, неуверенно трепыхнулось у нее в груди, и это была не обида. Не злость, нет, и даже не боль. Просто тихое, обволакивающее сожаление. О том, что они оба солгали. О том, что все это было зря. Дверь со скрипом открылась, а затем негромко клацнула за ее спиной. Гермиона вновь услышала грохот. Дрожащей, неуверенной походкой, она начала спускаться по лестнице, хватаясь за перила так, словно они были ее спасательным кругом. Похоже на дежавю. Рон не остановил ее, не пошел за ней. Кажется, впервые он ее понял. Понял, как будет лучше, как правильно. Что дало ему сил признаться, что придало ему храбрости? Мысль о том, что она поймет и простит – так, как поступала всегда? Сухой смешок вырвался из ее рта. Что на нее нашло тогда давным-давно? Почему она поверила – всегда так хотела ему верить? Ведь он предавал уже не в первый раз. Это было в его натуре. Даже в дни смертельной опасности он смог отвернуться от нее. Следовало ожидать, следовало хотя бы догадываться. Если бы она знала, быть может, все было бы куда проще. Если бы видела его таким, каким он был на самом деле, вместо того, каким она – или он сам – хотел быть в ее глазах, она бы меньше щадила его чувства и выше ценила свои собственные. Может быть, они уже давно могли бы поговорить и не ломать комедию, не заводить все так далеко, не доламывать друг друга. Может быть, она бы ничего не потеряла. Может быть, все бы все поняли – и он в том числе. Она зажмурилась. Очередная ошибка в ее копилке. Сколько еще их будет? Сколько? Еще одна вещь, которую она ненавидела, – ошибаться. Гермиона прижала руку к груди, ощущая приступы боли. Она не понимала, какой – душевной, физической или и той, и другой сразу. Она так долго искала повод. Неосознанно, против воли. И вот теперь она, наконец, его нашла. Но что будет дальше – она не знала. Все эти недели и месяцы. Нужно просто идти вперед. Это она и делала сейчас. Это, должно быть, последняя. Лед почти растаял, осветляя янтарную жидкость. Капли на запотевшем стекле поредели. Он рассеяно повертел стакан в пальцах, смазывая узор. Не было привычного тепла и знакомой расслабленности, не было затуманенности и обманчивой легкости мыслей. Не было никакой реакции. – Может быть, лучше закусить, сэр? – произнес бармен. – Могу предложить вам… – Соглашусь лишь при условии, что в меню будет твой язык. – …орешки, чипсы и жареные плавники радужной рыбы, – закончил невозмутимый бармен. Он не ответил, лишь залпом осушил стакан. Лицо Малфоя перестало мелькать в газетах не так давно и, казалось, что о его очередном проступке все забыли. Но не проходило и дня без шепота за его спиной, без оскорблений и ненависти. Мать с отцом умоляли вернуться его домой. Даже предложили ему реабилитацию. Все, что угодно, лишь бы он почувствовал себя лучше, был в безопасности и не портил свою репутацию. Ту самую, на которую ему давно уже было наплевать, и которой уже не было. Он понимал, что им тяжело и больно. Но ему просто нужно, чтобы все оставили его в покое. Хотя бы на какое-то время. Он хотел, чтобы замолчала та его часть, которая упорно занималась саморазрушением, – или чтобы она действовала быстрее, потому что долго он так не продержится. Драко был на грани. Уж в который раз. Еще один отчаянный шаг, и он точно поплатится, надолго улетев в Азкабан. Он отсчитал несколько сиклей. С грустным звоном они раскатились по барной стойке и чуть было не улетели на пол. – Сдачи не надо, – бросил он, направляясь к выходу. Горячий воздух тут же опалил лицо. Несмотря на удушливую жару, Малфой лишь запахнул пиджак, поглубже засунул руки в карманы брюк и направился в место, которое, согласно толковому словарю, принято считать домом. Он привык ходить пешком, за прошедшие месяцы он даже почти сроднился с этим. Но порой ему было жаль маглов, которые не подозревали о таких вещах как порталы или трансгрессия, и себя, который подозревал, но не мог ими воспользоваться. Сегодня он решил немного изменить свой маршрут и пройти через парк. Да, так идти было дольше, но он ведь никуда и не спешил. Электрический свет фонарей затопил улицу. Ночь была безлунной. Засыхающие листья на деревьях чуть заметно трепетали, но ветра не было. Центральная аллея была пуста – час был довольно поздний – лишь одинокая маленькая фигурка привалилась плечом к одному из стволов фонарей. Драко не различил, кто это был, мужчина или женщина. Впрочем, ему было все равно, – наверняка обычный пьяница. Ему захотелось свернуть и перейти на одну из боковых дорожек, уводящих вглубь, теряющихся под сенью высоких деревьев, потому что хотя бы здесь он рассчитывал остаться один. Он уже начал было осуществлять задуманное, как неожиданно фигурка встрепенулась – казалось, что она вытянула руку вперед, будто пытаясь за него ухватиться. Драко скривил губы в приступе отвращения и лишь ускорил шаг, отводя взгляд и стараясь как можно быстрее убраться оттуда. Неожиданно до него донесся стон, по звуку которого он понял, что фигура оказалась женщиной. Почти неслышный, он растворился в тишине, а затем перерос во всхлип. Малфой, ты свихнулся. Тебе кажется. Ей просто нужны деньги на очередную бутылку. Иди своей дорогой. Не смотри, не смотри, не оборачивайся… Но что-то вдруг заставило его остановиться и бросить еще один взгляд на незнакомку, которая медленно сползала вниз, все еще беспомощно вытянув правую руку – левую она прижимала к животу. Что-то Малфою подсказывало, что пьяницы так себя не ведут. Тихое, едва слышное "пожалуйста" резануло слух. Он был почти уверен в том, что ему послышалось. Проклиная себя и весь мир вокруг, он уверенным шагом направился к незнакомке. Он и сам не понимал, зачем ему это. Просто вдруг отчаянно захотелось выяснить, в чем, черт возьми, дело. Было в этом "пожалуйста" нечто, заставившее его встрепенуться. Будто он его уже где-то слышал. Чем ближе он подходил, тем отчетливее и различимее становились всхлипы. Кажется, ей и впрямь было плохо. Она уже сидела на коленях, опустив голову. До боли знакомая грива непослушных каштановых волос в свете фонарей. Только глядя на них, Малфой мог безошибочно узнать их обладательницу. Он опешил. Нет, быть того не может. Какая-то шутка, бред... – Грейнджер? – спросил он, глядя на сжимающуюся в его ногах девушку. Что с ней, во имя Мерлина, случилось?! Лица он не видел, но заметил, как из ее огромных карих глаз катились слезы. Губы что-то шептали, но он не мог разобрать ни слова. А впрочем… На миг ему в голову пришла мысль уйти, и он почти поддался этому порыву. Сделал неосознанный шаг назад, отступая. Грейнджер в отчаянии вцепилась в его штанину, почти разрывая ногтями ткань. – Пожалуйста, – шептала она. – Пожалуйста, пожалуйста… Он смотрел на нее и не верил своим глазам. Он никогда не видел ее такой. Или видел?.. Вот она, снова, перед его глазами; она, кричащая до потери пульса, до разрыва легких, с кровью, стекающей по шее и следом, от ножа, но не сломленная, не сломавшаяся. Она, молчащая сейчас. Драко сглотнул. Моргнул несколько раз. Покусал губу, прекрасно понимая, что теряет время, но не решаясь, не смея, не зная... остаться или уйти? Уйти или остаться?.. Ее ногти крепче вцепились в его штанину, и его рука сама собой сжалась в кулак. Он был должен ей. Он привык отдавать долги. Пресвятой Салазар... Мысленно чертыхаясь, Малфой схватил ее за локоть и рывком заставил подняться. Грейнджер была в полубреду, и он встряхнул ее, желая, чтобы она посмотрела на него и хотя бы попыталась объяснить, что, во имя Мерлина, с ней происходит. К его удивлению, она подчинилась: подняла голову, облизнула пересохшие губы. – Грейнджер, какого дьявола с тобой... – но он не договорил – не успел. В свете фонаря блеснули ее глаза, полные боли и дикого, животного страха. Такой страх он видел лишь раз в своей жизни. Один только раз. И это заставило его принять окончательное решение. А еще – заставило оттаять. Этот ее страх холодной змейкой обволок его нутро. Малфой ощутил нарастающую в груди панику. Она все еще что-то шептала, но он не мог разобрать ни слова. – Ребенок, ребенок, – бормотала она. Скорее, он понял это, нежели прочитал по губам. Ребенок? Какой, к черту, ребенок?! Здесь были только они вдвоем, никаких чертовых детей, не в такой час... – Ребенок, Малфой, мой ребенок... пожалуйста... Он перевел взгляд ниже, к ее ногам, и замер. По ее бедрам до самых колен струилась кровь, падая крупными каплями на землю; огромное алое пятно проступило на юбке. И теперь он понял. Понял, черт возьми! Паника почти начинала душить. Он снова встряхнул ее. Слегка ударил по щеке, заставляя прийти в себя хотя бы на секунду. – Грейнджер, – ее фамилия – в третий раз. Он старался, звучать уверенно, так же, как и всегда, чтобы она не замечала его испуг. Он старался не кричать на нее. – Ты меня слышишь? Грейнджер, у тебя есть волшебная палочка? Ей немедленно было нужно в Мунго. Но Грейнджер лишь покачала головой, продолжая всхлипывать, оседая в его руках, вновь опускаясь к земле. Дура, какая же она дура! Кто выходит из дома без волшебной палочки, да еще и… Малфой чертыхнулся и подхватил ее, не давая упасть. Думай. Думай, черт возьми!.. Если бы он только знал, что делают в такой ситуации... Но он ведь знал. Маглы же тоже ходят в больницу, верно? Он подхватил ее на руки. Моля Мерлина о том, чтобы он нашел дорогу, чтобы она не потеряла сознание и продержалась. Чтобы она была жива.