Цепная реакция

Как-то раз в детстве Малфоя укусила пчела. Он гулял по огромному саду вокруг поместья, в то время как его мать придирчиво осматривала бутоны только что начавших распускаться роз и наказывала садовнику, что и как с ним делать. Драко был еще слишком мал, он научился ходить не так давно, и, чтобы получше рассмотреть цветы, ему пришлось встать на носочки. Видимо, как раз тогда, когда он изучал покрытый капельками росы бутон, в его детский ботинок пчела и пробралась, и стоило Драко сделать шаг, как острое жало тут же впилось в кожу. С тех пор Драко не переносил роз. И, если бы его спросили, на что похож страх, он бы сказал – на укус пчелы. Он вонзается в грудь внезапно и тут же доставляет оглушающую боль. Первый приступ проходит быстро, становится легче дышать, и кажется, что этого выстрела в самое сердце и не было. К горлу даже поступает радость – надо же, так быстро отмучился. Но очень скоро боль возвращается, и теперь она находит медленно, как приливные волны, накрывает с головой, и с каждым толчком, с каждым новым биением в теле становится лишь сильнее, набирает обороты до тех пор, пока не превращается в невыносимую, нестерпимую. Это чувство было знакомо Драко слишком хорошо. Он испытывал его и не раз, он ощутил его на себе во всей полноте, во всей глубине цвета и красок, и мог разобрать его на составляющие с легкостью опытного зельевара. Наверное, очередной приступ страха должен был настигнуть его и сейчас. Но его не было. Не было вообще ничего, кроме ощущения невыносимой свинцовой тяжести во всем теле, тянущей ко дну. Драко тонул. Он чувствовал, как вода попадает в глаза, нос и рот, как заливается в уши, как холодные струи пропитывают его одежду, заставляя ее липнуть к телу. Он не помнил, как оказался в воде, что произошло. Может быть, это не имело и вовсе никакого значения, ведь страха-то не было. Драко не пытался сопротивляться. Ни единого движения, ни одной вялой или хрупкой попытки. Совсем ничего. Он видел свет над собой, искаженный и преломленный; видел жизнь, слышал чей-то до боли знакомый голос, стонущий, зовущий его, кричащий до хрипоты. Но он не двигался. И к чему? Вода приятно убаюкивает тело, нежно стискивает в своих невесомых объятьях. Проникая в легкие, она впервые дает ему ощущение наполненности и осмысленности, заполняет собой не только его внутренности, но и пустоту в душе. Малфой прикрывает глаза, но не дает векам сомкнуться – лишь слегка опускает ресницы, позволяя себе смотреть в этот меркнущий над головой свет. Может быть, лучше утонуть?.. Утонуть, чтобы вечно ощущать на себе эту ласку, эту мягкость, потому что тяжесть пропала – груза на плечах больше не было. Ни морального, ни физического. Надо же, а ведь когда-то он так боялся смерти. Теперь же… теперь он ее звал. Она что-то нашептывала ему на ухо своим низким, чуть хрипловатым голосом, перебирая его волосы. А он позволял. Подпускал к себе все ближе, ближе, ближе… Веки сомкнулись сами, и стоило глазам закрыться, как тут же появилась улыбка на губах. Медленная, сладкая истома прошлась по всему телу и по лицу. А затем он распахнул глаза. Драко больше не тонул: под ногами – ледяной и скользкий кафельный пол, на котором он практически растянулся; а Грейнджер, кое-как привалив его к стене, стараясь сохранить сидячее положение, плескала воду горстями в его лицо. Они оба – в ванной их крошечного домика. Малфой понял это быстро, даже слишком. Практически удивительно то, с какой скоростью он вернулся к реальности. Однако понимание его – какое-то отрешенное, такое, будто бы кто-то продолжал нашептывать ему на ухо обо всем происходящем. – Слава Богу, – облегченно прошептала Гермиона, закручивая скрипящий кран. Ее руки по локоть мокрые, вся ее одежда, так же, как и у Малфоя, пропиталась водой, по полу растеклась огромная лужа. Гермиона, сидящая на полу на коленях, привалилась плечом к стене и закрыла ладонями лицо; ее плечи тяжело вздымались и опадали. Своим жестом она просила, чтобы ей дали минутку, небольшой перерыв, чтобы прийти в себя и восстановить силы. Драко молча смотрел на нее, на ее мокрые волосы, липнущие к лицу и шее, на то, как футболка прилипала к ее телу. Капельки воды дорожками струились по ее рукам, а затем, скатившись до локтей, срывались и падали вниз, с легким звоном разбиваясь о белесую плитку. Спустя какое-то время Гермиона убрала от лица руки. Сорвав с крючка на стене полотенце, она начинала усиленно тереть лицо. – Что произошло? – спросила она, отбрасывая полотенце в сторону, продолжая сидеть на коленях. Она пристально вглядывалась Малфою в лицо. Ее голос звучал сипло, надсадно, а веки слегка припухли и покраснели, равно как и нос и щеки. – Я подумала… я думала, ты… – ее голос надломился, и Гермиона умолкла. Она не плакала; ее глаза оставались сухими. Драко просто смотрел на нее в ответ. Она отвела взгляд. – Что случилось? – вновь спросила она, избегая смотреть на него. Она – удивительно спокойная. По крайней мере, внешне. Такая же, как тогда, в отеле. Бледное лицо, плотно сомкнутые губы. Руки не дрожат. Гермиона не говорила, как переживала за него, не билась в истерике, не кидалась ему на шею. Она просто была рядом. Рядом с ним, как и всегда, так, как было нужно. Драко прочистил горло. Они… дома, верно? Но ведь все началось не здесь, он хорошо это помнил. Книжный магазин, книга, страницы… так почему же они здесь? – Как мы попали сюда? – спросил он, и его голос почему-то тоже звучит надтреснуто и сорвано. Гермиона утерла запястьем капельку воды, стекающую по щеке. Снова перевела взгляд на Драко, но смотреть ему в лицо по-прежнему не решалась. – Когда… когда ты… – она запнулась и сбилась, пытаясь подобрать наиболее подходящие слова. – В общем, когда все это произошло… не знаю, помнишь ты или нет… мы были в книжном магазине. Ты… ты попятился в подсобку. Как будто чувствовал, что произойдет что-то… Рабочий день как раз подошел к концу… у меня была волшебная палочка… мы трансгрессировали. С тобой началось что-то странное. Ты как будто потерял сознание, и не приходил в себя, стал очень бледный… А потом ты начал кричать. Я не разобрала ни слова, – слегка виновато. – А потом я поняла. Ты почему-то говорил, что тебе нужна вода. Я дотащила тебя до ванной, пыталась привести в чувства… Гермиона развела руками, как бы извиняясь за бедлам вокруг. Она не говорила, что ей было страшно, что она боялась. Да, это, конечно, выдавал ее голос, но сама она не говорила об этом вслух. – Я звала тебя, а ты не откликался, – ее голос снова сорвался, но Гермиона сжала руки в кулаки и изо всех старалась говорить ровно. – Ничего не помогало, ты продолжал кричать… а потом внезапно все просто… закончилось. Ты смолк, и я решила, что… Она сделала прерывистый вдох, но продолжать была не в состоянии. Кажется, ее вновь захлестнули эмоции, но Гермиона решила держать их в себе. Тогда, когда Драко покупал зелье, волшебник предупреждал его – будет больно. Особенно, когда будут возвращаться ключевые воспоминания, те, которые оставили наиболее глубокий след. Но Малфой и представить себе не мог, что все обернется… вот так. Он не был готов к такому. До сих пор Драко удавалось себя контролировать, до сих пор удавалось держаться, а теперь… Ей нужны объяснения, и понятно, почему. Она хотела знать, что случилось, ведь она… Гермиона ждала, пока он скажет хоть что-нибудь, но Драко не спешил говорить. Да, ей нужно все это, но он не хотел объясняться – он не был готов… Но, наверное, он должен был. Он должен был сделать единственное исключение в своей жизни. Конечно же, он не станет говорить ей о том, что связано с ней. Ей не нужно об этом знать. Остальное же… так или иначе, у него нет выбора. Никогда. Он заговорил. Слова давались тяжело, произнести каждое – огромный труд. В горле словно вода булькала, он едва сдерживался, чтобы не закашляться. Драко повел свой рассказ от самого его начала. Он не сбивался, не рубил с плеча – медленно, неспешно, в своей обычной манере. Он смотрел Гермионе прямо в лицо, ни разу не отводя взгляда, не отворачиваясь. Пока он говорил, Грейнджер смотрела в пол. Глубоко дышала. Изредка она замирала, изредка бросала на Драко быстрые взгляды, но понять, о чем она думала, было невозможно. Она как будто надела маску – ту самую, которую сегодняшним вечером наконец сбросил он. Драко думал, что это будет быстро – о чем ему говорить? В его истории было мало действия и толика смысла. Но рассказ получался на удивление долгим. Неожиданно для самого себя он вспоминал какие-то детали, которые казались ему когда-то несущественными, и чем больше он говорил, чем больше слов бросалось ему на язык, тем сильнее ему казалось, что он заново переживал все то, через что ему пришлось пройти. Драко и сам не знал, что заставляло его вдаваться в подробности, почему он не мог просто обрисовать суть, сделать набросок. Он просто… говорил. Разумеется, что о содержании каждого воспоминания он умалчивал, что, естественно, не преминуло ускользнуть от внимания Грейнджер. Однако она не перебивала его, не встревала в его монолог, не требовала объяснений. Она давала ему право на молчание, на утайку, за что он безмерно ее благодарил. Драко знал – она не спросит и потом, и он уважал ее за это. – Только не думай, что это была исповедь, – произнес Драко, подведя к концу свой рассказ. Гермиона усмехнулась одними губами и посмотрела на него чуть пристальней, чем раньше. – Знаешь, а ведь когда-то ты говорил, что ни за что не расскажешь мне свою историю. Малфой качнул головой, выдавив улыбку: – Все было несколько иначе. Ты предложила свою историю в обмен на мою. А я сказал, что не хочу ввязываться в еще одну чертову сделку. А еще он сказал, что не хочет ничего о ней знать. Не хотел. Гермиона подобрала отброшенное в сторону полотенце и принялась мять и скручивать его в руках. – Так вот, значит, что с тобой происходило. Что ж, наивно было полагать, что я ничего не замечала. Малфой взъерошил пятерней волосы. – Я и не полагал. Наоборот, логично было бы решить, что ты обращаешь на это внимание. Но я знал, что ты не спросишь, потому что ты понимала – я ничего тебе не скажу. И в этом ты была права. Я не хотел говорить. Тем более – тебе. – Но сейчас рассказал, – она прикусила щеку. Драко пожал плечами: – У меня не было выбора. Удивительно, но с места они так и не сдвинулись. На протяжении всего разговора они оставались в ванной, сидели на полу в воде и в мокрой одежде, не меняя поз, и это не казалось неловким или неправильным. И сейчас, когда, казалось бы, с главным было покончено, они тоже не торопились уходить. – Ты многое вспомнил? – спросила Гермиона, исподлобья глядя на него. – Я вспомнил достаточно. – И… это будет продолжаться? Другие воспоминания будут возвращаться? – Я не знаю. Не могу сказать, что именно блокировало это зелье, и о скольких вещах я временно… не думал. Гермиона чуть сменила позу. Теперь она сидела так, как тогда в парке – обхватив ноги руками и упершись подбородком в колени. – И ты не жалеешь о том, что ты сделал? Ведь теперь тебе приходится мучиться… – Это было всегда. Это зелье… оно всего лишь дало мне небольшую передышку, понимаешь? Ведь какое-то время – пусть и очень недолгое – я жил. Жил или пытался жить. Отчего-то это оказалось очень легко – быть искренним с Грейнджер. – Но ведь были и другие способы, – тихо сказала Гермиона. – Ты мог бы извлечь свои воспоминания и… Драко понял, что она имела в виду. – У меня нет волшебной палочки. А доверить это другому… Позволить этим воспоминаниям находиться во всеобщем доступе? Сделать так, чтобы каждый мог залезть ему в душу и… Нет, никогда. Это должно принадлежать только ему. Все его тайны уйдут с ним в могилу. Этот стыд, этот страх – только его. – Этим воспоминаниям я мог позволить храниться лишь в моей голове, – подытожил Драко. Гермиона молчала. Считала ли она, что он прав? Или же она до сих пор думала о том, что он все это время ошибался? Какая разница? Его в любом случае не должно было это беспокоить. Неожиданно она прошептала: – Что мне делать? – То есть? – вопросом на вопрос ответил Драко, чувствуя, как что-то сдавливает грудь. – Если это повторится с тобой опять. Что я должна буду делать? Только не говори "ничего", – тут же добавила она прежде, чем он успел ответить. – Потому что это… это… Уголки губ Драко непроизвольно поползли вверх. Он скрестил руки на груди. – Боишься за меня? – Да, боюсь, – Гермиона кивнула. – А еще я боюсь за себя. Он не ожидал от нее этих слов. Они были мягкими, словно бархат, они – как теплое молоко. В груди неожиданно потеплело. – Вот уж не думал, что ты когда-то осмелишься сказать это… вслух. Гермиона вскинула голову: – Смелость состоит не в том, чтобы лгать. Смелость в том, чтобы говорить правду. – Что ж, – Драко цокнул языком, – тогда до сегодняшнего дня ты была отпетой трусихой. Ты никогда не говорила правды… по крайней мере, обо мне. Она вновь прислонилась плечом к стене и отзеркалила его позу: – Ты не лучше. – Ну, и в Гриффиндоре учился не я. Гермиона закатила глаза. Ей снова удалось сделать это – вытащить его на поверхность. Вновь пара фраз – и нет этой щемящей боли. От той дикости, которую он испытывал, не осталось и следа. – И все же?.. – она намекала на свой вопрос. – Не имею ни малейшего понятия, – ответил Драко, потягиваясь. – И знаешь, у меня затекли ноги. Бьюсь об заклад, у тебя тоже. Так что, – он встал, – предлагаю перебраться отсюда в более подходящее место. Гермиона согласилась: – Горячий чай и сухая одежда нам бы не помешали. Приоткрыв дверь, Драко снова ухмыльнулся: – Только сделай все при помощи своей волшебной палочки. Я устал наблюдать за тем, как небрежно ты относишься к магии. Это просто расточительно. Особенно с учетом того, что… Малфой не договорил. Смерив ее пристальным взглядом с ног до головы, он вышел. Гермиона послала ему вслед слабую улыбку. Угольками дотлевал май. Недели поисков ни к чему не привели. С кем бы Рон ни говорил, куда бы ни ходил, к кому бы ни обращался – результатов не было. Малфоя и Гермионы словно след простыл. Сначала Рон был полон уверенности и решимости – он найдет их. Ладно еще Гермиона с ее фальшивой командировкой, но о Малфое же наверняка должен был кто-то слышать. Уж кто, а он добровольное затворничество не вел. Но нет – оба как будто провалились сквозь землю. Никто ничего не видел, не слышал, не знает. Рон начал терять пыл. С каждым днем шансы узнать хотя бы что-то становились все призрачнее, и ему начинало казаться, что найти хоть какую-то зацепку было невозможно. Он был на нуле. И так, после очередного бесплодного, потраченного впустую дня, Рон заглянул в "Дырявый котел". Посетителей было много. Пройдя через зал, густо заставленный занятыми столиками, Рон протиснулся к барной стойке. За прилавком стоял Том, погрустневший и сгорбленный владелец бара. Рон слышал, что тот уже давненько планировал продать свое заведение и уйти на покой. – Вечер добрый, – приветствовал Том. Он выдавил кривую улыбку. – Чего желаете? Рон устало опустился на ближайший свободный стул. Том почти не видел, а потому вряд ли узнал его. – Огневиски, – произнес он. Немного поколебавшись, добавил, – двойной. Том, что-то бормоча, принялся выполнять заказ. Рон зарылся пальцами в волосы и прикрыл глаза. Он падал. Сдавался. С каждым днем – все больше и больше. Возможно, стоило бы снова попросить Гарри о помощи, обсудить с ним все еще раз… ведь с того дня они так и не разговаривали. Может быть, стоило попробовать… – У тебя вечно грустный вид, – протянул скучающий голос справа. Рон замер. Он знал этот голос слишком хорошо. И, честно говоря, он не рассчитывал услышать его вновь. Рон распахнул глаза и посмотрел на девушку рядом. Прямые черные волосы, темные глаза. – Таня, – выпалил он, неожиданно для самого себя вспомнив ее имя. Его охватило смущение. Как вести себя с этой девушкой? Что ей говорить? Что… просто – что?.. – Нет, – протянула Таня, потягивая тыквенный сок через соломинку. – Я больше не Таня. Мне надоело это имя. Зови меня… – она на мгновение возвела взгляд к потолку, как бы задумываясь. – Кохэко. – Кохэко? – тупо переспросил Рон. Таня – Кохэко – кивнула. – Это значит "янтарная" в переводе с японского. Рон скривил губы в неловкой ухмылке: – Так ты, значит, теперь иностранка? – Вроде того, – фыркнула Кохэко, продолжая потягивать сок. Он немного расслабился. С ней почему-то всегда было легко. Возможно, все дело в том, что она была наполовину фейри и могла распространять свою ауру на окружающих. Так или иначе, но следовало держаться осторожно. Рон уже однажды пострадал от ее лукавства. – Ты мне так и не объяснил, – проурчала Кохэко, откидывая за спину волосы. – Почему ты вечно чем-то опечален? Мерлин, – она звонко рассмеялась, – это прозвучало ужасно вычурно. Рон узнал о ее происхождении далеко не сразу. Он выяснил это много позже, да и то – совершенно случайно. После того, как правда раскрылась, он был зол. И не столько на себя, сколько на нее, потому что… – Ты и сама можешь это узнать, так ведь? Она посмотрело на него, прищурив глаза. Отставила полупустой бокал в сторону. – Если ты услышал о чем-то из разговора двух пьяниц, то это не значит, что это правда. Рон сделал глоток огневиски и слегка развернулся на стуле, чтобы видеть Кохэко лучше. – Но ты же только что подтвердила их правоту. Девушка уязвлено встрепенулась: – Моя мать была волшебницей! – уверенно поговорила она. – То, что я прирожденный легилимент, это только подтверждает. К тому же у тебя на лице все написано! Кохэко слегка надулась и заказала у Тома еще один тыквенный сок. – Очередная выдумка? – поинтересовался Рон. Она пожала плечами: – Смысл мне тебе врать? Тем более – сейчас. Рон не ответил. В баре было шумно. Позвякивали кружки и бокалы, слышались оживленные разговоры и веселый гомон, пахло жареным мясом и огневиски. Да, за последние годы "Дырявый котел" вернул себе былую популярность, а, быть может, и вовсе обошел довоенные времена по посещаемости. Здесь вновь можно было увидеть самый разнообразный народ, начиная от вампиров и заканчивая призраками. Так однажды здесь – совершенно случайно – оказалась и она. – Какая же у тебя история в этот раз? – спросил Рон, залпом допивая остатки огневиски и делая повторный заказ. Кохэко оживилась: – Наконец-то ты спросил! Мои родители – японцы… – Но ты ни капли не похожа на японку. – Это неважно, – она отмахнулась от него и продолжила, – так вот, я всю жизнь прожила в Японии и, проучившись в местной школе чародейства и волшебства – я уже так и слышу твой вопрос, так что молчи, дорогой. Да, в Японии есть школа магии – Махотокоро… Я закончила свое обучение и приехала сюда, в Англию. Я решила посмотреть мир! Пока она рассказывала о своей удивительной выдуманной судьбе, ее глаза светились. Говорить о том, чего на самом деле не было, доставляло ей немалое удовольствие. – Нет, было! – возмутилась Кохэко. Рон подавился огневиски. – Я и правда была в Японии, – обиженно проворковала она и подперла лицо рукой. – Да, – сипло отозвался Рон, – может быть, но ведь твоя история – очередная фальшивка. И, пожалуйста, не делай так больше. Я хочу, чтобы мне хотя бы казалось, что мои мысли звучат только в моей голове. – Прости, – буркнула девушка. – И да, ты прав. Я сочиняю свои легенды, потому что мне это нравится. К сожалению, у меня всего одна жизнь… а так я могу попробовать больше. Прожить больше. – Но ведь все эти истории существуют исключительно в твоем воображении, – недоумевал Рон. Таня заправила прядку волос за ухо и подвинула стул поближе к Рону. – В этом и есть вся прелесть, – прошептала она доверительным тоном. – К тому же… никто, кроме меня, все равно не знает правды, верно? Ее глаза лукаво блеснули; лицо Кохэко оказалось в паре миллиметров от его собственного. Кажется, она собиралась затеять старую игру. – Даже не пытайся, – проговорил Рон, отстраняясь от нее. – В этот раз я тебе не позволю. Она заливисто рассмеялась: – Милый, это не тебе решать! Я вольна заколдовать тебя так, как захочу! Но, к сожалению, для такого я теперь недостаточно коварна. Я, видишь ли, стараюсь учитывать пожелания своих… жертв. Знаешь, фейри – существа более совершенные. Для колдовства нам не нужна волшебная палочка. А то, что моя мать была ведьмой, лишь дает мне еще больше преимуществ! Рон улыбнулся. Что ж, не зря же он обучался искусству окклюменции перед тем, как стать мракоборцем. – Это на меня не действует, – объявила Кохэко. – Возможно, окклюменция хороша против колдунов… но с фейри она не работает. Особенно с такими, как я. У которых врожденный дар. Мог бы и сам догадаться... Уизли мысленно чертыхнулся. Ему было досадно от того, что она сидит рядом с ним и может так легко копаться в его голове. Если бы и он обладал этим даром, то, возможно, в его жизни было бы гораздо меньше проблем. – О, я бы так не сказала, – воскликнула девушка. – Этот дар – настоящее проклятье, ведь я не могу выбирать по своему желанию, чьи мысли читать, а чьи – нет. У меня в голове звучат голоса десятков, а иногда и сотен людей. От этого быстро устаешь. Мне часто приходится на несколько дней уезжать куда-нибудь в горы или в леса, короче говоря, туда, где нет ни единой живой души… Рону не хотелось слушать ее. Ему начал надоедать этот разговор, ее присутствие. Может быть, он и не хотел побыть один, но, по крайней мере, он желал оказаться как можно дальше от нее, потому что именно из-за Тани – Кохэко… – Я ни в чем не виновата! – обозлилась фея. – К твоему сведению, я бы ни за что не воспользовалась тобой, если бы ты сам этого не хотел. Это не я разрушила твои отношения с той девушкой. Ты уничтожил все сам. Он начал выходить из себя: – Да как ты… – Чшшш. Она приложила палец к его губам. Рон хотел отодвинуться, но не мог. Она взяла его в плен своих чар. – Не смей делать из меня виноватую, – сладким голоском проговорила она. – Я прекрасно помню тот вечер. В глазах Кохэко заплясали бесенята. Из ее взгляда исчезло все лукавство и веселье – осталась лишь угроза. Рон пытался согнать с себя наваждение, но не мог – ее чары были слишком сильны, а его волшебная палочка находилась в кармане мантии. – Тебе был нужен лишь повод. Ты хотел всего того, что произошло. Хотел сам. Да, возможно. Но он выпил лишнего, поэтому… – Ах, лишнего выпил? Мой дорогой, ты был не так пьян и вполне мог отвечать за свои действия. Я ни к чему тебя не принуждала. В тот вечер ты просто хотел отомстить… отомстить ей, да? Своей девушке. И за что… Дрянь. Какая же она дрянь. – О, ты ошибаешься. Если ты все знала, то почему не стала мешать? Почему не остановила?! – Рональд, милый Рональд! Я не твоя мамочка. Я не должна за тебя отвечать. И уж конечно, в мои обязанности не входит останавливать тебя тогда, когда ты решил – решил сам – разрушить свою жизнь. Рон вновь мысленно чертыхнулся. Похоже, все в баре решили, что они просто ведут какой-то важный разговор, потому что никто не обращал на них ровным счетом никакого внимания. Или же ее чары могли распространяться и на остальных посетителей. – Так-то лучше, – произнесла Кохэко, когда Рон обуздал ярость и злость. Она отстранилась от него. Его тело тут же получило свободу: Рон вновь мог и двигаться, и говорить. Он больше не намерен был тут оставаться. Ему пора домой. Завтра новый день, значит, новый этап его – пускай пока и безуспешных – поисков. Он обязательно найдет ее, чтобы доказать, что он стал лучше. Что все еще можно вернуть назад, что все плохое теперь в прошлом. Встреча с Кохэко не помешает ему. Рон обязательно вернет Гермиону. Обязательно… – Подожди-ка, – рассеянно пробормотала девушка. – Как ты, говоришь, ее зовут?.. – Я не говорил, – выплюнул Рон, вставая со стула и кидая на барную стойку несколько монет. Кохэко схватила его за запястье: – Да постой же ты. Повтори еще раз. – Я не собираюсь… – Просто повтори чертово имя! – Убери руки! – Чертово. Имя, – требовала она. Рон сдался. – Хорошо. Ладно. Гермиона. Гермиона Грейнджер. Довольна?! Хотя я понятия не имею, зачем тебе это. Несколько секунд Кохэко сидела неподвижно, а затем ее губы искривились в усмешке. – Вот так номер, – произнесла она, откидываясь на стуле. Рон вскинул бровь: – И что это, черт возьми, должно значить? Девушка схватила стакан с тыквенным соком и притянула его к себе. – Даже не знаю, стоит ли тебе говорить… после всего того, что ты… – она театрально прикрыла глаза. Рон развернулся и сделал шаг к выходу. Ее пальцы вновь сомкнулись у него на запястье. Она засмеялась. Рон сжал в кармане волшебную палочку. – Отпусти, иначе я… – Отпустить тебя? Что ж, иди, но тогда ты так никогда и не узнаешь ничего о своей благоверной… к слову, не такая уж она и непорочная… вы стоите друг друга, однозначно. Он обернулся. Продолжая крепко сжимать волшебную палочку, он спросил: – Ты что-то знаешь о Гермионе? Ты видела ее? Кохэко не торопилась. Наконец она сказала: – Видела. Его сердце пропустило один удар. В груди вспыхнула надежда. Значит, у него есть шанс! Его усилия вознаграждены! В горле пересохло. – И где? – заплетающимся языком поинтересовался Рон. – Отпусти палочку – скажу, – просто сказала Кохэко. Кляня ее на чем свет стоит, Рон разжал пальцы. – Умница, – похвалила она. – В Лос-Анджелесе. Лос-Анджелес… Америка? Но как ее туда занесло?.. – Про это не знаю. Но ей явно там нравится. Признаюсь, с таким красавчиком любая дыра показалась бы раем… Знаешь, у твоей Гермионы неплохой вкус на молодых людей. Что удивительно, с этим было сложнее, чем с остальными. Его мысли словно застилала пелена… нелегко было копаться в его голове, очень даже нелегко… Представляешь, они приняли меня за человека! Рон застыл в непонимании, густом, как смола. – О ком ты говоришь? Гермиона… она там не одна?! Кохэко засмеялась, откинув голову. – Одна? Как же! Рон замер. Внутренности обдало холодом. Предположение, догадка змейкой скрутились внутри. – Ты знаешь, кто он, как его звали? – Знаю, – ответила девушка. – Мы встретились в "Трубадуре"*. Я хотела с ним пофлиртовать, но, как выяснялось, он был не один… Рон качнул головой: – Меня не интересуют эти подробности. Просто назови имя. Она надулась: – Нетерпеливый какой! Что ж, получай свое имя. Его звали, кажется, Драко. Да, точно! Драко Малфой, именно так. Я запомнила, потому что… Кохэко продолжала что-то говорить, но Рон ее уже не слушал – не слышал. В голове продолжало эхом отдаваться имя. Драко Малфой.