Сердцебиение

      Сакура резко вскочила и села в постели, когда холодной январской ночью из объятий сна её вырвал сдавленный крик Саске; загруженная тоннами информации с миссий и долгих смен в больнице, голова девушки соображала с большим трудом. Удивительно, но внезапный звук не заставил потянуться за кунаем, припрятанным под подушкой — словно на уровне инстинктов Сакура знала, что ситуация не представляет собой опасности, за ней кроется что-то иное.       Склонив голову на бок, девушка обернулась на резкий звук — в агонии кошмара её муж метался по простыням: лицо искажено болью, брови сведены к переносице, беспорядочные пряди чёрных волос прилипают к влажному от пота лбу. Одеяло сбилось и коконом обмотало юношу так, что Сакура удивилась, как же долго она, должно быть, не замечала его мук. Растеряв последние крупицы сна и, наконец, начав соображать, девушка резко переместилась на колени и подползла к Саске, пересекая то нетронутое пространство кровати между ними, которое ни один из супругов доселе не решался нарушить.       Кусая губы, Сакура с волнением смотрела на трясущееся нечто, что должно быть её мужем, судорожно прикидывая, как же лучше поступить.       Она знала, что у Саске были кошмары. Они мучили его когда он был ещё генином, и когда он попадал в больницу, преследовали его после войны, и даже после его испытательного срока, когда командой номер семь они бывали на миссиях. С медицинской и психологической точки зрения это было совершенно нормально. Кошмары могут никогда не прекратиться, вероятно, даже лекарства тут будут бессильны. Возможно, именно так Саске пытается бороться со своими монстрами, засевшими глубоко в душе, которым в сознательном состоянии он боится дать отпор; в долгосрочной перспективе это может быть даже полезно. Но, почему-то, осознание этого не утешало девушку, не успокаивало её сердце, что каждый раз выворачивали, скручивали и буквально разрывали болью сдавленные всхлипы мужа.       Однако случалось подобное не часто — что-то подсказывало Сакуре, что он умудрялся подавлять свои чувства даже во сне, поэтому девушка пока не смогла отыскать способ, который убаюкивал бы его лучше всего. Порой, слегка запуская пальчики в волосы, она нежно гладила его по голове, и этого было достаточно. А иногда ей приходилось обвивать его руками, прижимая к себе, и успокаивающе сбивчиво шептать на ухо обещания, которые она никогда не сможет исполнить. Бывало, это помогало: дрожь утихала, а Саске медленно расслаблялся, словно тая в объятиях девушки, в которых так и оставался большую часть ночи, а затем, под утро, чуть сдвигался, и Сакура понимала, что пришло время отстраниться, дабы не беспокоить юношу своей близостью, когда он проснётся. Иногда именно это и происходило — Саске ошарашенно распахивал глаза и отталкивал её, порой демонстративно поворачиваясь спиной с раздражённым пыхтением, в другие разы, резко откидывая одеяло и выходя из комнаты. При любом из этих сценариев, сон Сакуры снимало, как рукой, и девушка не могла сомкнуть глаз всю оставшуюся ночь.       Знакомое пощипывание от непрошеных слёз ощущается в глазах, а Сакура лежит вплотную, трепетно прижимая Саске к себе — голова покоится на её груди, а сам он, потерянный в мучительном мире своих видений, продолжает глухо стонать. Сердце девушки свинцово тяжёлое и словно крошится мелкими осколками; она зарывается лицом в его растрёпанные волосы, мягко прикасаясь губами к виску. Как же она хочет забрать его боль себе… Уже даже не было удивительным, насколько далеко она готова зайти ради этого человека. Она бы предпочла мучиться от собственных кошмаров, лишь закрыв глаза, нежели увидеть ещё хоть раз, как он просыпается, задыхаясь.       — Тихо-тихо, Саске-кун, — нежно прошептала она, даже понимая, что он её не услышит. — Всё хорошо. Я здесь. Всё хорошо.       Услышав резкий вдох и видя, как напряглось его тело, Сакура почувствовала, что он просыпается. Рваное дыхание юноши замедлилось, когда он вцепился в краешек её ночной рубашки — однако в этот раз Сакура решила не отступать, не отодвигаться, делая вид, что ничего не произошло. Вместо этого, девушка продолжала обвивать его руками, крепко прижимая к своему телу, всем своим сердцем надеясь, что её смелость скажет ему (в очередной раз), что она здесь, рядом с ним, для него, даже несмотря на то, что он ненавидит это. Может быть, он настолько привык быть один и справляться со всем самостоятельно, что и не подозревает, что на самом деле ему нужен кто-то, что ему нужна она. Может быть, ему нужно, чтобы она это ему показала.       Саске прикрыл глаза, чувствуя умиротворяющие прикосновения к голове. Сглотнув ком в горле, он позволил себе редкую секунду слабости, ощущая, как успокаивается сердцебиение, расправляются затёкшие мышцы, и замедляется вихрь тревожных мыслей, а монстры его прошлого, пятясь, скрываются в самых тёмных уголках души. Сакура продолжала что-то нежно шептать ему на ухо, маленькой ручкой лаская и распутывая волосы, её губы прижимались к коже виска — ритуал, под который он просыпался почти каждую ночь. Он не мог разобрать её слов — это было слишком сложно для лохмотьев его изорванного в клочья сознания; всё, что он осознавал, было её тело, её жар и её голос, который затапливал шум в его голове, успокаивая до самой последней клеточки.       Слишком скоро момент был утерян. Глубоко вздохнув, Саске напрягся, твёрдый телом и своим решением, и резко отодвинулся, слабо ударив по рукам девушки, обнявшей его за шею.       — Не трогай меня, — пробормотал он, внезапно раздражённый и совершенно выбитый из колеи — её заботой, своей слабостью и неспособностью сохранить стену защиты под натиском её успокаивающего присутствия.       Сдвинувшись назад, Сакура взглянула на него яркими изумрудными глазами, в которых горела нерешительность — она не была уверена, как поступить, и чем помочь.       Саске желал бы, чтобы она оставила его в покое. Он хотел бы, чтобы её здесь не было, чтобы она ушла, чтобы никогда не видела его в таком состоянии. Он хотел бы, чтобы она забыла о демонах, не дающих ему покоя, забыла, как он почти каждую ночь дрожит и мечется по кровати, как цепляется за неё, как тянется к ней, как будто нуждается в её объятиях. Он хотел бы, чтобы она перестала быть настолько готовой его поддержать, хотел, чтобы она видела, что, несмотря на то, что он был травмирован детством, которого никому не пожелаешь, множество монстров он сам позвал в свою жизнь. Саске хотел бы, чтобы она видела, что он не безгрешен и невинен. Он хотел бы, чтобы она поняла и признала тот факт, что, может быть, он заслужил просыпаться каждую ночь в луже пота и слёз. Но больше всего, Саске хотел, чтобы она перестала отчаянно искать его глаза в надежде убедиться, что он в порядке — ведь он никогда не будет, а не оправдывать её ожидания он устал.       Решившись, Сакура потянулась к мужу, лишь заставив того отстраниться ещё дальше. Она моргнула.       — Сас—       — Не трогай меня! — с ещё большей яростью выплюнул юноша, покидая постель.       Взъерошенные волосы, измятая рубашка, уставшие воспалённые ониксовые глаза — любой, кто взглянул бы на него сейчас, увидел бы потерявшегося безоружного ребенка, но никак не холодного мужчину, однако Сакура уловила лёд в его взгляде — самое привычное выражение в их браке.       Сглотнув, и по-прежнему стоя на коленях, она подползла чуть ближе к нему, впервые решаясь не отступать.       — Саске-кун, — тихий отчаянный шёпот и огромные глаза, в которых горело искреннее желание быть достойной его доверия; она старалась показать всю ту поддержку и успокоение, что готова подарить ему. — Саске-кун, я понимаю.       Привстав, она хотела взять его лицо в ладони, но он грубо перехватил её руки, сильно сжав запястья и сохраняя дистанцию.       — Я понимаю, — настаивала Сакура. — Просто поговори со мной. Может быть, тебе станет легче. Откуда ты знаешь, если никогда даже не пытался? Ты можешь довериться мне. Я бы никогда не—       — Закрой рот, Сакура! — взревел Саске, резко разжав руки и толкнув девушку на постель. — Заткнись! Ты НЕ понимаешь! Ты никогда, мать твою, не понимала!! И НИКОГДА не поймёшь! Ты никак не закроешь свой чёртов рот, постоянно это повторяешь, но что ты на самом деле понимаешь? Ничего, Сакура! Меня тошнит от твоего голоса! Просто заткнись!       Дверь оглушительно хлопнула, когда юноша выскочил из комнаты. Сакура старалась из последних сил, чтобы сдержать слёзы, однако одна всё-таки сбежала, упав с краешка широко распахнутого глаза, прочерчивая тонкую влажную линию по нежной щеке. Судорожный выдох вырвался из лёгких, и девушка закрыла глаза, осев на пятки, гадая, когда же их разговор повернул в самом ужасном направлении. Минуты спустя, Сакура решила, что ей не нужно было всего этого делать. Она всегда знала, в чём заключалась их проблема: девушка никогда его по-настоящему не понимала, и, что возможно самое важное, он никогда этого и не хотел. Сакура знала, с чем придется столкнуться, ещё задолго до их брака. Она так же должна была понимать, когда нужно отступить. Ведь Саске не нуждался в ком-то, кто бы критиковал его, кричал на него, устраивал бы ему встряску, бил его или пытался преподать ему уроки, которые тот уже никогда не выучит. Ему нужен был кто-то, кто любит его — безоговорочно.       И Сакура уже достаточно давно смирилась с тем, что это, возможно, было её миссией на всю жизнь, было причиной, по которой девушка рождена на этот свет: не починить мужчину, который не подлежал восстановлению, а поддерживать его, никогда не сдаваясь.

***

      На следующий день ранним утром Саске лишь успел перешагнуть порог дома, как был атакован волшебным запахом тёплого свежеприготовленного завтрака. Мужчина нахмурился — частично в смятении, частично из-за раздражения, вызванного непониманием ситуации — но прошёл в кухню, несмотря на противоречивые чувства. Он застал свою жену, накрывающей на стол — она ставила тарелку полную еды на место, которое безоговорочно считалось его с самого начала их брака.       — Я приготовила завтрак, — с нежностью в голосе девушка прокомментировала очевидное. — Надеюсь, тебе понравится. Не знаю, какое у тебя любимое блюдо, но я проследила, чтобы в этом были помидоры, — взглянув на него, Сакура попыталась улыбнуться. И не смогла.       Какая-то его часть хотела развернуться и уйти. Эта часть все ещё была расстроена — расстроена тем, что девушка видела его слабость и тем, что он ей позволил. И даже несмотря на то, что он понимал, насколько иррационально подобное чувство, это была та часть него, к которой он привык больше. Однако что-то подсказывало ему остаться. Что-то напомнило ему, что пока он тренировался всю ночь напролёт, он, наконец-то, смог прийти к нескольким долгожданным заключениям.       Осилив оставшиеся шаги, Саске выдвинул стул и сел, делая вид, что не заметил, как её плечи опустились в заметном облегчении. Сакура суетилась ещё несколько секунд, ставя на стол тарелку и для себя, а затем присела напротив и подняла на него большие изумрудные глаза.       — Прости меня, — промолвила она, и на Саске совершенно внезапно обрушилось осознание того, насколько же искренне она сожалеет о своих действиях. Будто бы она абсолютно уверена в том, что сделала что-то ужасное, что преступила запретные границы, к которым не должна была и приближаться. Но Саске… Саске сам не был в этом уверен, как не был уверен и в тех болезненных словах, которыми беспощадно колол её ночью.       — Я не должна была допытываться, — продолжила девушка, упершись взглядом в тарелку, полную завтрака. — Я должна была понять. Этого больше не повторится.       Саске собирался извиниться. Он планировал — это было одним из тех заключений, к которым он пришёл ночью. Он повёл себя с ней несправедливо, ведь его стремление сохранить своих демонов в тайне, было сопоставимо с её стремлением просто помочь. Это было всё, что она пыталась сделать и всё, что она когда-либо делала. Поэтому, он пообещал себе, что скажет ей об этом; даст ей знать, что он сожалеет — не о том, что сказал не лезть в его дела, а о том, что накричал и не оценил ту поддержку, которую она пыталась, и пытается ему оказать.       Но она всё настолько упростила для него. Она не потребовала каких бы то ни было объяснений, и даже сама извинилась за то, что совсем не было её виной. Саске никак не мог подобрать слова — да как вообще он может заставить себя сделать это, когда она так старается доказать, что они ей и не нужны вовсе, что всё хорошо и без них?       Поэтому он промолчал, и завтрак прошёл в тишине. После, Саске удалился в их спальню, принял душ и устроился на кровати, в надежде получить, наконец, желаемый сон.       Сакура же, надев своё самое элегантное чёрное платье, покинула дом, по пути остановившись у магазина Ино, но не для приятной утренней беседы, а чтобы купить букет ароматных цветов.       Она направлялась в сторону кладбища.       Именно с этого дня розоволосая девушка завела привычку утром каждого воскресения оставлять свежие цветы на могиле своих некровных родителей Учиха. Она никогда подолгу там не задерживалась — не хотела навязываться; девушка не была уверена в том, что бы сказал Саске, если бы узнал, и в том, что бы вообще о ней подумали его родители, если бы были живы, но она приходила каждую неделю, не пропустив ни одной.       Об Итачи Сакура тоже не забыла. Каждый понедельник, перед своей сменой в больнице, девушка задерживалась у мемориального камня, оставляя на холодной поверхности единственный бледно-жёлтый нарцисс. Это было такой малостью, да и почти ничего не значило, но только так Сакура могла выразить ту невероятную благодарность человеку, который беззаветно любил Саске всю свою жизнь. Сакура мало что могла сделать, кроме как пообещать ему и трагично погибшей от его руки семье, что, в отплату, теперь уже она позаботится о Саске.       И даже несмотря на то, что она хотела любить его, исцелять его, слушать о его неудачах, отпугивать демонов, мучивших его, и врагов, что следуют по пятам, и, укрывая в своих объятиях, защищать от всего на свете — даже не смотря на то, что она мечтала быть рядом во всех возможных смыслах, Сакура заставила себя понять и примириться с тем, что Саске, возможно, никогда не позволит ей всего этого; что будет держать её на расстоянии вытянутой руки всю оставшуюся жизнь, что бы она ни говорила, делала, думала или чувствовала.       Да, она должна была понять — даже если изнутри это с каждым днём убивает её всё больше и больше.