Сердцебиение

      Очень немногое в его доме напоминало о том, что он больше не живет один.       Саске пришёл к такому заключению однажды поздним вечером, когда, переходя с этажа на этаж, петляя в лабиринте коридоров, он проверял комнату за комнатой в попытке немного ослабить узел затянувшейся скуки. В тот день, вернувшись с миссии значительно раньше, Саске очень удивился, увидев старое поместье Учиха опустевшим — погасшие огни и надёжно запертую входную дверь. Конечно, даже после свадьбы ему доводилось возвращаться в пустой дом, но почему-то из раза в раз юношу странно расстраивал этот факт.       Он принял душ, после переодевшись в старую футболку и удобные спортивные штаны. Слегка пройдясь полотенцем по непослушным торчащим волосам, он на секунду задумался: может плевать на всё — сходить на полигон, устроить себе тренировку, пока солнце ещё не зашло? Но усталость, буквально вгрызшаяся в кости юноши, заставила его повременить. Это была не та усталость, которая поджигала его, подстёгивала, зудела где-то в голове, доводя до бессознательного состояния; то было чувство, что наливало свинцом мышцы и оседало в костях, заставляя юного Учиху сдаться, хотя бы на секунду, замедлив бешеный темп жизни. Саске хотел расслабиться, в одиночестве — неподвижно, но, не теряя бдительности — полностью погрузившись в свои мысли, бережно обуздывая своих демонов.       Сроднившись с каждым проявлением измождённости, возможном на этом свете, Саске часто занимался подобным ещё задолго до Сакуры. Бывало, он заваливался на диван в своей квартире, запирал дверь, задёргивал шторы и не делал ничего; а порой, попивая горячий чай и читая книгу, наслаждался тишиной и уединением.       Теперь же, рутина юноши потихоньку менялась, вкрадчиво и едва ощутимо для него самого. Вместо леденящей душу пустоты, часы его отдыха стали наполняться теплотой; часто, уткнувшись в книгу для отвода глаз, Саске сидел за кухонным столом, слушая болтовню своей жены, которая хлопотала над готовкой. Пересказывала ли та новые сплетни, тараторила о пустом или делилась серьёзными проблемами, мурлыкала ли под нос какую-то мелодию или перечисляла далёкие от его понимания медицинские термины — Саске неизменно был рядом, он слушал.       Тем вечером, открывая дверь в пустой дом, Саске словно впускал в него доселе забытое одиночество; оно будто просачивалось внутрь, рассеиваясь в воздухе. Учиха всегда был один, и он любил это состояние — по крайней мере, в этом он с завидным рвением убеждал себя. Более того, с таким другом, как Наруто, никто не мог обвинить юношу в том, что ему порой нужны несколько часов тишины. Однако болтовня Сакуры была иной, и сколько бы Саске ни думал, он никак не мог понять почему.       Девушка снова и снова пыталась вовлечь его в свои односторонние «беседы», но он едва ли отзывался многословнее, чем в разговорах со своим бестолковым товарищем, и, если уж быть предельно честным, его диалоги с Наруто были куда более глубокими и существенными.       Возможно, дело было в том, что голос Сакуры нравился ему гораздо больше — он ласкал слух, был мягче, деликатнее, более женственным и менее громким. За его звуками не скрывалось и толики давления, он не влёк за собой нужды отвечать, отнекиваться или давать отпор. Наруто всегда бросал вызов, стараясь что-то доказать, совершенно не задумываясь о том, что Саске не может или не хочет принимать некоторые вещи. Сакура была другой. За её болтовней ничего не стояло, она говорила… просто «потому что». И, Боже, это её непринуждённое щебетание, её присутствие успокаивало юношу до глубины души — так же сильно, каким было его нежелание признавать это.       И видеть её в своём доме… втайне, Саске осознал, что это было именно тем, чего он всегда хотел.       Юноша, наконец, понял, что с детства его сознание сплетало понятие «не одинокий» с розовыми волосами и изумрудными глазами; что всегда, ещё до брака, Сакура так много для него значила. Это чувство тянулось и петляло сквозь всю их жизнь, с того самого момента, когда он впервые увидел её — всплеск розового — глупую девчонку с яркими невинными глазами.       Его бесило, что без неё он не мог найти покоя в доме, который, казалось бы, до самой кромки наполнен сиянием её образа. Он ненавидел, что не мог почувствовать, как его окутывает запах её духов — обвивает и умиротворяет —ощущения, которые приходят к нему лишь с нею рядом. В конце концов, Саске по-прежнему любил уединение, и он испытывал отвращение к тому, насколько сильно его равновесие и спокойствие стали зависеть от ритмичной пульсации её чакры, от мысли о том, что она где-то здесь, с ним под одной крышей, пусть даже и в противоположном крыле поместья. Однако, блуждая по коридорам опустевшего дома, Саске пришёл к выводу, что больше всего его бесит тот факт, что эта девчонка занимает все его мысли, без какой-либо на то причины.       Со всей своею непоседливостью и беспорядком, что она учиняла, будучи маленькой, Сакура заняла на удивление немного места в его доме, почти ничего не поменяв. За исключением мягкого бежевого пледа, который девушка, бывало, оставляла на спинке дивана в холодные дни, Саске, навскидку, не смог найти ни единого свидетельства о том, что она живет и спит здесь семь дней в неделю. Кухня была точно такой же, как и в его холостяцкие дни — однако, нужно отдать должное, холодильник теперь был набит до отказа. Сакура всегда тщательно прибиралась за собой, аккуратно расставляя посуду по тем же местам, которые когда-то использовала его мама.       Девушка не повесила ни единой фотографии, не оставила ни единой книги на журнальном столике у места, где любила отдыхать. Полностью её в доме была лишь предложенная в первый день брака небольшая полка в библиотеке, кренившаяся под весом потрёпанных временем медицинских справочников, которые выглядели настолько тяжёлыми, что Сакура (Саске был в этом уверен) поднимала их только с помощью своей чакры. Еще о ней напоминала единственная рамка с фотографией их старой команды номер семь, что покоилась на прикроватном столике девушки, и половина шкафа, источающая аромат женских духов, пестрившая яркими красками. Эта часть была полна изделий из шёлка и хлопка, а так же туфель на высоком каблуке, которые были выставлены настолько ровно, что юноша не мог не заметить приложенных усилий в угоду его навязчивой идее вечного порядка. А иногда, когда он возвращался с долгих миссий, о ней напоминала её маленькая сопящая фигурка, расположившаяся в центре кровати, измотанная настолько, чтобы не почувствовать его присутствие, продолжив крепко спать.       Обычно, в такие дни как сегодня, Саске так сильно раздражался от мысли, что его действительно волнует факт отсутствия девушки, что накручивал себя до самого её прихода, всё больше погружаясь в пучины отвратительного настроения и срываясь на Сакуру, когда та, наконец, возвращалась со смены.       Саске стоял на пороге их огромного шкафа, теребя пальцами краешек тёмно-зеленого платья и ощущая мягкость податливость ткани, гадая, почему его сознание работает именно так, почему ведёт в этом направлении. Он задумался, почему девушка, которая всегда была неряшливой и неорганизованной, съехавшись с ним, внезапно изменила своим привычкам. А может у него уже развилась паранойя?       Учиха был согласен на что угодно, лишь бы не признавать тот факт, что Сакура выросла, а его не было рядом, чтобы наблюдать за этими переменами, привыкать к ним, воспринимая теперь спокойно. Саске казалось, будто бы Сакура, неважно по какой причине, но пока так и не устроилась в этом доме, чувствуя себя немного неловко. Шли месяцы, но в её углу шкафа до сих пор стояла груда нераспакованных коробок. Она уверяла, что в них всякие мелочи — безделушки, которые служат лишь воспоминаниями, и нет никакого смысла их вытаскивать.       А Саске гадал, вдруг девушка оставила эти вещи в коробках, чтобы не пришлось их вновь упаковывать?       Он остановился, очень скоро осознав, что его мысли иррациональны — и ещё больше возненавидел себя за них. Нет, Сакура бы его не бросила. Она ведь поклялась, она согласилась провести остаток своей жизни рядом с ним, надев на его палец кольцо. Но это мелочи, главное — это же Сакура; неважно, с клятвой или без неё, эта девушка его не оставит. Он знал это.       Но странное отравляющее чувство стягивало в комок все внутренности юноши, язвительно намекая, что он совершает ту же ошибку, что и с другими людьми — им он тоже верил, а они предали, оставив его одного. Поэтому каждый раз, приходя домой и не ощущая присутствие Сакуры — будь то духовное или физическое — Саске словно перематывал все свои дни назад, возвращаясь в начальную точку и утрачивая весь достигнутый прогресс. Он отступал, шаг за шагом, торопливо пятился, потому что знал наверняка — ещё раз пройти сквозь весь тот ад разочарования он не сможет. Саске предпочёл бы никогда полностью не быть счастливым, нежели вновь оказаться в той роковой ситуации.       Сакура была больше, чем просто его женой. Она была его последним шансом на относительно нормальную жизнь. Если Саске по какой бы то ни было причине потеряет эту девушку, он будет окончательно сломлен — тем не менее, этого не произойдёт, если он никогда не подпустит её слишком близко. А с учётом покрытой плотной броней и потрескивающей электрическими разрядами абсолютной защиты, которую юноша годами возводил вокруг себя, Сакура вряд ли представляет какую-либо опасность — не стоит паниковать. Чтобы пробиться внутрь, нужно обладать просто невероятной мощью; и Саске был намерен потратить остаток своих дней, убеждаясь, что не позволит девушке подобраться достаточно близко, чтобы ей это удалось.