Сердцебиение

      Оглушительные звуки музыки заполняли пространство, добираясь даже до крыши ночного клуба, где сидел темноволосый юноша; вибрации зажигательной песни сотрясали стены, заставляя сердце Саске отбивать тот же ритм. Ему хватило трёх минут внутри, чтобы понять, что, как он и ожидал, в ночных клубах ему ненавистно абсолютно всё — от нестерпимой жары до громкой музыки — поэтому, убедившись, что Сакура окружена толпой друзей, Саске тайком выскользнул на свежий воздух. Он просидел в одиночестве примерно пятнадцать минут, прежде чем она появилась рядом.       Сначала, где-то вдали он услышал, как она вышла на площадку. Затем почувствовал её присутствие: каждый мускул тела расслабился, кровь стремительно понеслась по венам, подгоняемая выбросом адреналина — в момент, когда острый слух юноши уловил странный приближающийся шум, знакомые частые шаги, из-за высоких каблуков звучащие чуть громче обычного. Секунду спустя, робко одёргивая подол своего короткого платья, она уже сидела подле него — достаточно близко, чтобы он мог почувствовать тонкий аромат её духов, но в то же время достаточно далеко, чтобы их тела невзначай не соприкоснулись.       Как всегда, Сакура заговорила первой.       — Развлекаешься? — поддразнила девушка, слегка улыбнувшись.       — Сегодня ты должна развлекаться, — пробормотал он в ответ.       — Так и есть, — кивнула Сакура и, вздохнув, подтянула колени чуть ближе к себе, перенося вес на тонкие шпильки туфель. — Мне просто нужно передохнуть. Там все прыгают на меня с объятиями. С этим сложно справиться, и мне немного не по себе.       Саске молчал, не уверенный в том, что ещё можно ответить, кроме как согласиться с ней, а это, он был уверен, она и сама знает. Даже ему было не по себе, а он был далёк от того, чтобы сегодня назвать себя центром внимания.       Для дня рождения своей подруги Ино постаралась как никогда: она не только арендовала весь клуб, но и умудрилась его заполнить — целиком, до краёв, до самого дальнего уголка, людьми, которые знали Сакуру, любили Сакуру, и не могли дождаться момента, чтобы заключить её в свои объятия и преподнести подарок. В этот раз Саске почти не удивился — постепенно он начал привыкать к внушительному количеству людей, которых его жена сумела расположить к себе. По правде говоря, чем больше он наблюдал за этой ситуацией, тем больше удивлялся, почему он вообще, пусть и неосознанно, сомневался в её способности это сделать или в вероятности того, что подобное может произойти. В конце концов, если уж кто и мог завоевать сердца всех жителей деревни, то это, несомненно, была Сакура — с самого начала он должен был видеть это.       Внезапный порыв ветра обдал молодых людей прохладой — играя волосами, он растрепал тёмные пряди Саске, которые тот принялся раздражённо приглаживать. Снег сошёл примерно с месяц назад и, несмотря на то, что ни снежинки не упало с тех пор, холод стойко не желал сдавать позиций.       Сакура чуть поёжилась рядом. Украдкой взглянув на неё, Саске вернулся к мысли, которая не давала ему покоя с момента, как они покинули дом.       — Ты надела другое платье, — вместо яркого блестящего наряда, в котором юноша застал её почти неделю назад, на девушке было короткое платье бледно-розового оттенка, плотно облегающее фигуру и прикрывающее одно плечо шифоном того же цвета. Сегодня, когда Сакура, собравшись, вышла из спальни, Саске очень удивился, увидев её в этом образе, — ожидая совершенно другого; готовый к совершенно другому.       — Да.       — Почему? — настаивал он.       — То была не я, — Сакура пожала плечами, ласково улыбнувшись. — Ино и правда может одеть кого угодно, — слегка хихикнув, продолжила она. — У неё действительно есть чувство стиля. Но она не может изменить человека, заставив его быть тем, кем он не является. Мне нравится быть чуть более… прикрытой.       Выслушав её объяснение, Саске решил, что оно вполне разумно. Даже он был удивлён в тот день, увидев Сакуру в настолько откровенном наряде. Сегодня же шпильки были по-прежнему высоки, а платье полностью открывало вид на длинные ноги. Её глаза подчёркивал тёмный макияж, а волосы были убраны наверх в немного небрежной причёске — он не имел ни малейшего понятия, сколько времени уходит на её создание, но, казалось, Сакура носит её постоянно. Однако в её образе не было ничего крайне провокационного или порочного — в этот раз не было и намёка на чрезмерную уверенность в себе или желание соблазнить, о чём каждой своей блёсткой оглушительно кричало предыдущее платье.       И не то чтобы Саске волновало, что она носит и куда, но уже не в первый раз он задумался, стоило ли ему сказать, что она выглядит хорошо? Должен ли был он озвучить это тогда, неделю назад, до того как молчание затянулось и стало слишком неловко, — или сейчас — что в тот день у него перехватило дыхание от её красоты; что она не выглядела смешно или не к месту; что это она затмевала собою то платье, а не оно её? Но, как и всегда, Саске выбрал молчание.       Над ними нависла тишина.       — Тебя, наверное, ищут, — проговорил он вместо слов, крутившихся на языке.       — Знаю, — ответила Сакура, выдавив нервный смешок. — Там творится какое-то сумасшествие. Ино говорит, что двадцать один — это такое знаковое событие, серьёзная дата. А я не знаю… Порой, я чувствую себя куда старше.       Саске обернулся всего на секунду, но этого времени хватило, чтобы запечатлеть в памяти каждую чёрточку лица девушки. Она не смотрела на него; её взгляд был устремлён вдаль, где небо и земля сливались воедино в линии горизонта. Ночь уже практически вступила в свои права, и небо было затянуто свинцовыми серыми облаками. А под ними оживала Коноха. Её пульс бил мощнее, чем ритм доносящейся из клуба музыки: где-то вдалеке загорались огни, а мощёные улочки уже заполняли звонкие голоса. Сакура замерла, словно вбирая всё это в себя, поглощая каждый образ и звук — всё, до мельчайшей детали, с проницательностью, на которую была способна лишь она, смакуя каждое изображение, запах; используя любое, из доступных ей чувств. На её лице не было ни единой морщинки, но глаза были наполнены мудростью, воспоминаниями и болью; в них было знание, ставшее теперь неприменимым и малозначительным.       Сакура была права, она была гораздо старше двадцати одного. Все они были.       Об этом Саске знал не понаслышке, однако его удивило собственное неравнодушие к факту, что и Сакура входила в эту группу. Юношу словно охватила щемящая ностальгия по её невинности, неуверенной робкой улыбке, по очаровательной нехватке глубины и понимания — он задумался, почему? Почему ему так недоставало той общительной, чистой и беззаботной стороны её личности? Словно эта часть Сакуры теперь была утрачена, упокоена где-то глубоко внутри, слой за слоем приземлённая толщей, имя которой «рациональная женщина» — та, что прошла через многое, видела жизнь и смерть, та, что была покрыта багрянцем крови: своей, и многих других.       Может всё это потому, что женщина, в которую Сакура превратилась, знала его — изучила его до самой сущности. Она больше не смотрела на него с восторгом в глазах, не возводила в кумира и не приклеивала к нему образ идеального мужчины, за которым затем пыталась угнаться. И Саске всегда хотел, чтобы она это поняла: он долго и упорно бился за то, чтобы девушка, наконец, рассеяла свои иллюзии и открыла глаза — попытка убить её должна была как нельзя лучше помочь распахнуть их широко, позволив трезво взглянуть на реальность. Теперь же, стоя перед этой женщиной, он не просто не был идеален, ему больше и не нужно было быть таковым. Он не должен был притворяться, играя роль того, кем он не является. Она знала его. Даже понимала его, до какой-то степени. Тем не менее, оказалось, что иногда, в минуты подобно этой… иногда, какая-то часть его всё же скучает по тем неприхотливым отношениям, что их связывали — с девчонкой, которая смотрела на него с нескрываемым обожанием, уверенная, что этот мальчишка способен лишь на самое лучшее; с девчонкой, которая видела в нём героя.       В какой-то момент Сакура просто перестала искать причины его отвратительного поведения, осознав, что это именно то, чего и нужно от него ожидать. Вместо этого, девушка начала сомневаться в его благих намерениях: она задавалась вопросом, почему он предлагает помощь, когда, она ей нужна, зачем он оставил на столе завтрак, пока она спала, и для чего строгим твёрдым голосом велел отдыхать, когда та валилась с ног. Она сомневалась в его хорошей стороне — стороне, в которую когда-то верила безоговорочно, делая всё возможное, чтобы доказать её существование, в то время, как сам Саске делал всё возможное, чтобы его опровергнуть. Возможно ли, что, в конце концов, он просто убедил её?       Однако то, что представлялось ему как желанное и долгожданное прозрение, наконец снизошедшее на Сакуру, на самом деле обернулось чем-то очень раздражающим и досадным.       Одной из причин, почему он предложил ей выйти за него, было то, что Сакура будила в нём желание быть лучше. Но как оказалось, девушка больше не ожидала от него ничего подобного, и помогать ему двигаться в нужном направлении теперь не собиралась.       — Да, — он вздохнул.       Уголками глаз юноша поймал её улыбку, и они вновь погрузились в молчание. В голове Саске продолжал кружиться водоворот мыслей, который непременно захлестнул бы все его чувства, если бы присутствие Сакуры так их не обостряло. Наконец, сокрывшись в темноте опустившейся ночи и уединении места, Саске решился задать вопрос, зудевший на языке уже очень долгое время.       — Где твои родители? — внезапно выпалил юноша. Они не присутствовали на свадьбе, но он предвидел это, оправдывая тем, что они имеют полное право быть несогласными с выбором дочери, решившей выйти замуж за бывшего преступника. Он не возражал — в конце концов, они были не единственными в своих суждениях. Однако с тех самых пор Саске ничего о них не слышал, и пусть это и было глупо, но он ожидал увидеть супругов Харуно сегодня, на дне рождения дочери.       Только полностью повернувшись и взглянув на лицо Сакуры, Саске понял, что выражение удивления, застывшее на нём, не имело ничего общего с внезапностью его вопроса. Он приподнял бровь.       — Мои родители умерли, Саске-кун, — наконец произнесла девушка, помолчав пару секунд. Нахмурившись, Сакура замотала головой. — Прости, я думала, ты знаешь, — и отвела взгляд. Саске захотелось затолкать свою голову поглубже в песок, и больше никогда её оттуда не вытаскивать. — Они умерли… ещё в первые месяцы войны. Атака на лагерь гражданских… — чуть поёжившись и проведя рукой по своему правому предплечью, Сакура пожала плечами и выдавила подобие улыбки. — Видимо, «не в то время, не в том месте».       — Сакура, я… — начал Саске, сглотнув ком в горле.       — Всё в порядке, — прервала она, подняв глаза; её улыбка тут же стала искренней. — Ты никак не мог об этом знать и… я не знаю, почему я думала, что ты в курсе. Просто… кажется, что с момента, как ты вернулся, прошло так много времени… порой, я забываю, что ты вообще уходил.       Саске не имел ни малейшего понятия, что ответить на это, даже после того, как в поисках подходящей фразы прочесал своё сознание вдоль и поперёк — дважды. Всё, до чего он додумался, было извинение, но Сакура остановила его раньше, чем он успел обронить хоть слово, и Саске по собственному опыту знал, что ещё одна попытка была бы напрасной.       Снова улыбнувшись, девушка поднялась; её движения были плавными и грациозными, даже несмотря на то, что туфли на шпильках прибавляли минимум пятнадцать сантиметров её росту.       — Мне, наверное, лучше вернуться, — сказала Сакура. Она была уже на полпути к выходу с крыши, когда замерла на месте, чтобы произнести слова, что будут ещё долго кружиться в воздухе, несмотря на ветер, который, подхватив их, должен был унести прочь. — Спасибо, что выслушал меня, Саске-кун.

***

      — Саске-кун! — звонкий зов застал его на выходе из коридора, заставляя развернуться назад и пройти оставшиеся шаги до двери в кухню. Как и следовало ожидать, он увидел внутри свою жену, одетую в пару светлых потёртых джинсов и топ с длинными рукавами. Её волосы были убраны в пучок, а сияющие глаза оттеняли радостную улыбку.       Саске быстро отметил, что от женщины, которая прошлой ночью праздновала свой двадцать первый день рождения, эту, стоявшую перед ним сейчас, отделяла целая пропасть. Ещё быстрее — что ему больше нравится именно эта версия Сакуры: нравится в шлёпках, а не на каблуках; нравится, когда её только что помытые волосы естественно обрамляют лицо, а не накручены и зафиксированы в объемные идеальные локоны; нравится, когда её глаза ясные и чистые, а не подчёркнуты блестящими тенями. Ему нравится видеть её в повседневной одежде, своего невысокого роста, со всеми её маленькими недостатками и несовершенствами напоказ — в его кухне, улыбающуюся лишь ему, разговаривающую только с ним, дарящую всё своё внимание ему одному.       Однако нельзя сказать, что её присутствие здесь с утра совсем не удивило Саске — в конце концов, эта ночь для неё была длинной. Когда он проснулся, девушка ещё спала, и Саске, удалившись в другую комнату, чтобы принять душ, никак не мог ожидать, что после, выходя из дома, будет окликнут её звонким голосом.       — Я приготовила завтрак, — пропела Сакура, улыбаясь и сплетая руки за спиной.       Учиха нахмурился. Кухню заполнял приятный аромат свежеприготовленной еды, а стол просто ломился от яств — и это было явно последнее, чего он ожидал сегодняшним утром. Но, судя по всему, у Сакуры был нюх на то, чтобы делать что-то, чего Саске меньше всего ожидал; когда он меньше всего ожидал. Голос разума твердил ему, что пора бы уже к этому и привыкнуть, но, по правде говоря, в её поступках не было совершенно никакой закономерности.       — Я сделала твоё любимое, — продолжила она, усаживаясь за стол. — Надеялась, что Тсунаде не станет вызывать тебя слишком рано, видимо, мне повезло.       Медленно, с опаской, Саске приблизился, выдвигая стул для себя.       — Зачем ты это делаешь?       Она дождалась, когда он устроится, а взгляд вернётся к её лицу, которое уже озаряла искренняя улыбка, широкая настолько, чтобы продемонстрировать очаровательные маленькие ямочки на щеках.       — Хотела сказать «спасибо» за вчерашнее. Я знаю, что ты ненавидишь вечеринки, и в прошлом году тебя не было, но… ты пришёл в этом, без жалоб и споров. И остался со мной до самого конца, — она пожала плечами. — Я просто хотела, чтобы ты знал, что я очень, очень благодарна тебе за это.       Не успели эти слова слететь с её губ, как Саске снова захотел (вполне буквально) ударить себя.       Это правда, Сакура приглашала его на день рождения годом ранее — тогда прошла всего пара месяцев с окончания войны, и когда девушка постучалась в его дверь, то сразу же объяснила, что это будут скромные посиделки в кругу самых близких друзей: закуски, выпивка и разговоры. О большем она и не просила. И тем не менее, Саске не потрудился присутствовать.       Наруто постоянно пилил его за это. Сакура не обмолвилась и словом.       Вспомнив о том случае, Саске вдруг осознал, что и в этот раз Сакура ждала, что он не придёт. Она ведь его даже не пригласила, вероятно, опасаясь неловкой ситуации и последующего грубого отказа. И вчера, она искренне удивилась, когда он захотел прогуляться с ней до ночного клуба — поблагодарила его за сопровождение и, на протяжении всей ночи, когда она, выскользнув из железных объятий друзей, среди толпы ловила его образ, одиноко стоящего в стороне или в компании добэ, её зелёные глаза в изумлении округлялись.       И всё это было совершенно оправдано. Если уж на то пошло, учитывая факт, что он отказался заглянуть на скромный ужин в окружении людей, которых знал всю свою жизнь, с чего вдруг ему приходить на бурный кутёж, устроенный её блондинистой подругой, напрочь позабывшей о чувстве меры?       Саске убеждал себя, что реакцию Сакуры вполне можно понять, однако в то же время, он никак не мог отделаться от растущего раздражения. Ну почему она не видит, что теперь их отношения другие? Почему никак не может понять, что теперь и он прикладывает свои собственные усилия, чтобы их брак удался? Зачем ведёт себя так, будто ей и не нужны вовсе его старания? Почему она всегда стремится сделать всё так, как хочет он, постоянно подстраивается под него; почему спускает всё с рук? И главное, зачем она его всё время благодарит?       Она улыбнулась.       — Надеюсь, тебе понравится, Саске-кун. Я следовала каждому пункту в блокноте.       Её слова растревожили юношу — прокравшись в сознание, укололи сердце, заставив то сжаться в груди.       Сакура не очень любила готовить. Её блюда всегда были вкусными — факт, который у него язык не поворачивался отрицать, пусть он никогда и не стал бы произносить этого вслух — однако она всегда готовила что-то простое. Саске смутно припоминал, что когда-то давно, Сакура обронила фразу, что у неё никогда не было в распоряжении достаточного времени, чтобы поэкспериментировать с едой, к тому же, она почти всегда проводила два приёма пищи из трёх в больнице, поэтому не было никакого смысла в том, чтобы пытаться впихнуть готовку в свой плотный график.       Но как-то раз, спустя примерно три недели с их свадьбы, девушка случайно наткнулась на коробку; коробку, которая была наполнена предметами из его детства, и которая, волшебным образом, спаслась от военной разрухи, выстояв, к тому же, полную реконструкцию поместья. Помимо вещей, о которых разговор никогда не поднимался, внутри ёмкости девушка обнаружила исписанный рецептами блокнот, вне всяких сомнений принадлежавший когда-то его матери. Единственный вопрос тогда сорвался с губ Сакуры: может ли она им пользоваться? Саске пожал плечами, так ни разу и не взглянув на вещицу.       Сакура никогда много не готовила до их брака — не тратила много времени на это и после. Однако с момента загадочной находки, каждый раз, когда куноичи вставала к плите, она пробовала один из рецептов его мамы; и каждый раз с нетерпением спрашивала, совпадает ли вкус с тем, что он помнит из детства.       На этот раз у неё получилось. Чувствуя, как знакомый аромат на губах накрывает все его ощущения пеленой прошлого, Саске замер, предвкушая уже привычный вопрос. Прошло несколько мгновений прежде, чем он осознал, что ждёт, когда девушка подтвердит его предположение.       Но она этого не сделала. В течение всего завтрака, Сакура больше не проронила ни слова.       По случайному совпадению, Саске вспомнились первые месяцы их брака, насыщенные теплом, болтовнёй и смехом. И по мере того, как внезапный леденящий холод, очерчивая и обволакивая силуэт юноши, пробирал до самых костей, он осознал, что его чувства относительно этой оглушительной тишины теперь уже идут вразлад: вместо того, чтобы по обычаю принять её, он, впервые за многие годы, болезненно осознал её давящее присутствие.