Сердцебиение

      Сакура никогда не прикасалась к нему во сне.       Осознание этого настигло Саске однажды ночью, когда, снедаемый тягучей смесью бессонницы и нескончаемых кошмаров, юноша никак не мог сомкнуть глаз. Единственным спасением, было смирно лежать на спине, пытаясь отвлечь себя от терзающих мыслей, навязывая им иное направление. Сакура сладко посапывала рядом — где-то на другом конце их огромной кровати, как минимум, на расстоянии вытянутой руки, отдалённая горой скомканных простыней и спутанных одеял. Девушка не смела до него даже дотронуться, и что-то подсказывало Саске, что это было вполне осознанно.       Сакура, которую он помнил, спала беспокойно: всегда перекатывалась, вертелась с боку на бок; всегда норовила стащить одеяло. Саске помнил их генинами и те редкие случаи, когда команде доводилось делить одну комнату на всех — всякий раз, он просыпался от того, что куноичи так или иначе его касалась. Однако это его не беспокоило: юноша понимал, что этот жест не был глупым порывом девочки-фанатки — она просто искала источник тепла. Единственной причиной, по которой девушка не льнула к Наруто, было то, что его громогласный храп удерживал на расстоянии любое более-менее здравомыслящее существо, пусть даже неосознанно.       Сакура любила прикосновения, она была такой по своей природе. Кто же тогда может упрекнуть Саске за мысли о том, как нелепо всё складывается теперь: будучи его женой, находясь с ним в одной постели и, фактически, имея полное право прикасаться к нему, она никогда себе этого не позволяет? Учиха был рациональным, он вполне понимал, что истоки такого поведения могут восходить к простому факту — Сакура выросла: морально и физически. Откуда он мог знать, может быть, это всего лишь одна грань из тех, которые со временем приобрела её преобразившаяся личность? Однако юношу всё время терзала мысль, обычно таившаяся где-то глубоко в душе, но сегодня, в этот поздний час, почему-то всплывшая на поверхность сознания — мысль о том, что дело было совсем не в этом.       Сакура была невероятно экспрессивным человеком. Она наслаждалась физическим контактом, не скупясь на многообразие его проявлений, и Саске с самого начала видел это — в каждом её мимолётном движении: то, как она обнимала добэ, когда тот возвращался с долгих миссий; то, как даже Какаши приучила к команде безмолвно следовать за ней, лишь дёрнув за руку; то, как её окутанные изумрудным свечением ладони никогда не лечили его увечья просто так, всегда находя время на то, чтобы откинуть непослушную прядь, упавшую на лоб, или убрать след от самой незначительной царапины, портящей безупречную бледную кожу. Тем не менее, казалось, что с момента замужества, Сакура потихоньку переоценивала свои скромные предпочтения — все те чуткие, заботливые мелочи, так свойственные её характеру. Девушка словно намеренно прятала их как можно дальше, глубже, в самый чуждый и тёмный угол, туда, откуда в присутствие Саске доставать их будет уже не просто трудно и неловко — противоестественно. Теперь, не считая случаев, когда ей приходилось, или когда Саске проявлял инициативу, она почти никогда его не касалась, и он знал — основная причина в том, что Сакура, наконец, поняла, насколько сильно он ненавидит прикосновения.       В свете всего этого, Учиха никак не мог понять, с чего это вдруг его вообще волнует, что Сакура никогда не прижимается к нему во сне? Быть может из-за того, что иногда среди ночи Саске, редко осчастливленный беспробудным крепким сном, замечает маленькую морщинку меж её бровей — в чертах девушки беспокойство и тревога, которые он хотел бы унять. А может, всё потому, что порой, просыпаясь, Саске видит, как она отчаянно обнимает подушку, прижимая ту ближе к сердцу. Но вероятно, причиной всему ещё один странный не подходящий ни к одному разъему кусочек мозайки, которой юноша дал имя девушки и, казалось бы, решил давным-давно. Это «казалось бы» стало ещё одним сюрпризом для Саске, когда-то уверенного, что Сакура — открытая книга, которую он перечитывал уже тысячу раз.       Факт оставался фактом: никогда больше в контакте с ним она не проявляла ни малейшей инициативы. Она его не обнимала, даже когда была взволнована. Она его не целовала, даже когда он видел и чувствовал, что ей этого очень хотелось. Она не брала его за руку, даже в те редкие случаи, когда они, прогуливаясь, шли рядом.       Ни единого раза она не инициировала секс, никогда.       И всё это, в совокупности, очень волновало Саске. Особенно его беспокоило то, что, однажды может возникнуть момент, когда она захочет быть ближе к нему; когда захочет (а быть может, страстно возжелает) его обнять, поцеловать, или прикоснуться, и не станет идти на поводу у своих чувств из-за мысли о том, что он отвергнет её — или, ещё хуже, решит, что лишь ему в этих отношениях дозволены такие шаги.       Многие назвали бы Саске чёрствым и невнимательным, но юноша мог видеть тоску в её глазах, порой даже чаще, чем хотелось бы. Она была там, когда Сакура смотрела очередной глупый романтический фильм — в одиночестве, никогда не навязывая Учихе свою компанию; она была там, когда в госпитале, девушка наблюдала за долгожданным воссоединением молодых или пожилых пар; она неуловимой тенью скользила во взгляде, когда Сакура встречала Шикамару, подмечая как тот, со свойственной ему леностью, на удивление заботливо относится к своей новой девушке — лучшей подруге Сакуры, Ино.       Это терзало Саске — сжирало изнутри, медленно и мучительно, изо дня в день, потому что он не хотел, чтобы Сакура тосковала и жаждала чего-то, что он с лёгкостью может ей дать. Он мог держать её за руку, ведь его совершенно не волновало, что подумают или скажут люди. Он мог отвечать на её поцелуи и возвращать их, ведь единственная причина, по которой юноша не ответил на её прикосновение в тот раз, это то, что он попросту был сбит с толку. И он без сомнений мог обнимать Сакуру в ответ, когда та была взволнована каким-то прорывом, что сделала в больнице, или взвинчена предстоящим вечерним выходом в компании друзей. Ведь именно в эти моменты, когда девушка смеялась, и шутила, и проявляла себя настоящую — искристые пузырьки шампанского, которые играя светом, вот-вот вырвутся из бутылки, сладкими каплями орошая всё вокруг, — именно тогда рядом с ней Саске было комфортно как никогда.       Учиха хотел дать ей то, что было в его силах — всё, что он мог. Но Саске никогда не был хорош в том, чтобы давать что-то непрошенное. Как же это будет непохожим на него, если он вдруг поцелует её — сам, внезапно и без повода? Или насколько неловко будет, например, взять её за руку, просто так?! У него никогда не было девушки, не говоря уже о человеке, у кого он мог спросить совета в сердечных делах — да и не в духе Саске обращаться за помощью. Ну как он может знать, и как может дать то, чего Сакура хочет, если она никогда ни о чем его не просит?       Плывя по течению мыслей и наблюдая за тем, как она спит, Саске захлестнуло внезапное желание — странный порыв мягко отодвинуть прядь нежно розовых волос, что сейчас так некстати упала на лицо девушки, прикрывая глаз. Но рука Саске не двинулась. Он хотел — всеми правдами и неправдами заставлял её шевельнуться, но что-то его сдерживало. Это было нечто сильнее юноши и его стремлений — полезный и очень впечатляющий навык; и хотя стремления и амбиции мотивировали Саске на годы усердной работы, именно благодаря этому навыку, он был сейчас здесь, именно благодаря ему, он жив.       Одним резким движением он отвернулся от Сакуры и, уперев тяжёлый взгляд в стену напротив, задумался: может, стоит просто отпустить свою злость, позволив ей обрести форму смирения. Он не мог даже прикоснуться к Сакуре, когда она спала; не мог предпринять ничего даже отдалённо напоминающего ласку или нежность, чтобы не переживать о её реакции. Он никогда не сможет обращаться с ней так, как она того заслуживает. Вероятно, для них обоих будет лучше, если он просто прекратит все свои попытки.

***

      Чуткий слух девушки уловил сдавленные звуки беспокойных всхлипов, несколько секунд спустя окончательно разбудивших её. Годы, проведённые в сражениях, ночи под звёздным небом и редкие минуты дрёмы на неудобной больничной койке хорошо натаскали Сакуру — организм откликался рефлекторно, словно это было заложено в её крови, и не было ни единого шанса подавить эту реакцию. Теперь, даже пребывая в сильнейшем измождении, Сакура разучилась спать крепко. Её рассеянный взгляд встретил неясные очертания потолка, которые стёрлись, стоило только повернуть голову. Даже в полусонном состоянии она могла безошибочно определить, откуда исходили звуки, ничуть при этом не удивившись.       — Саске-кун… — имя шёпотом застыло на её губах, пропитанное той же болью, что и следующий стон, вырвавшийся из его груди. При виде юноши зелёные глаза смягчились, однако страдание в них проникло чуть глубже — юношу снова лихорадило: одеяла сбились в районе бёдер, а тёмные волосы спутанными прядями прилипали ко лбу, взмокшему от проступившей испарины.       Кошмары продолжали терзать его практически каждую ночь. Порой девушка тоже просыпалась, а иногда мучения Учихи проходили в тишине. Но Сакура видела, что кошмары не обошли мужа стороной по тому, какими ледяными были с утра простыни; по затравленному взгляду Саске, присевшего перекусить за завтраком; по ломоте в его костях, когда тот возвращался с самых ранних своих тренировок. Он вёл непрекращающуюся борьбу со своим прошлым и внутренними демонами, стараясь быть сильным, насколько возможно — и у него это получалось; он справлялся настолько безупречно, что Сакура, наблюдая, буквально ощущала физическую боль — она боялась, что вскоре Саске не выдержит и сломается.       Однако худшей стороной медали, по мнению девушки, было даже не это — проблема заключалась во времени, когда это произойдёт, когда он надломится. Сакура считала, что у каждого человека была своя «точка кипения», а Саске, она была уверена, уже давным-давно заступил за свой предел. Самым страшным было осознание, что он и на пушечный выстрел не подпустит её, когда это случится, не позволит, поддерживая, быть рядом. Он откажется от помощи и не примет её стремление вернуть к жизни. Нет. Саске сломается, рассыпавшись на кусочки, а затем, на пределе своих возможностей, кое-как вновь соберёт себя, склеит, и покорно вернёт на прежнее место в нескончаемом круговороте боли, коим стала его жизнь с момента, когда он ещё ребёнком остался в полном одиночестве. Ужасным было и пришедшее к девушке понимание, что с их браком ничего по-настоящему не изменится; что все те бесчисленные возможности проявления заботы и поддержки, которые, казалось, будут возникать с каждым новым днём совместной жизни, на самом деле никогда не воплотятся в жизнь. Саске никогда не примет её помощь и никогда не впустит в душу.       Всё чаще Сакура ловила себя на мысли, что не знает, что больнее: внезапность, с которой разбились последние из её иллюзий, или мысль о том, сколько же всего Саске вынес, находясь в средоточии своего одиночества; сколько же всего ему пришлось выстрадать (больше, чем девушка вообще могла себе представить), чтобы так закостенеть, развив неспособность, а значит и нежелание открыться другому человеку вновь, не зависимо от того, каким теплом и добротой пропитано его отношение.       Сакура, наученная годами, знала, что плач обычно никому не помогает — только ей одной, и то в определённых обстоятельствах — поэтому, пытаясь подавить слёзы и развернувшись, она потянулась к юноше. Кончики пальцев нежно коснулись его щеки, ласково поднимаясь вверх в направлении лба. Успокаивающе поглаживая, лёгкими прикосновениями она откинула взмокшие пряди и зарылась пальчиками в его тёмную гриву. Не издав и звука, ни прошептав и слова, она лишь пропускала пальцы сквозь шёлк его волос в настолько расслабляющей манере, насколько умела. Когда он заворочался, Сакура замерла. Однако, сообразив, что его беспокойство вызвано кошмаром, девушка возобновила движения руки.       Той ночью, когда Саске оттолкнул её, он полностью осознавал свои действия — не зная, что в тот момент уязвлённый юноша, оскаливаясь, будто загнанный зверь, лучшей защитой выбрал нападение, Сакура считала, что это было намеренно и даже почти жестоко. Он не хотел видеть её: в своём прошлом, в своей голове, в своих чувствах и в своём сердце. И как бы горько это ни было, Сакура не собиралась навязываться — пусть это и были места, в которых девушка всегда мечтала оказаться.       Перебирать его волосы в попытке унять агонию — такими и были её ночи, когда Саске терялся в мире кошмаров. Спустя какое-то время, девушка догадалась, что это было самым эффективным — успокаивало его лучше всего остального. Было ощущение, что Саске больше не один, что рядом кто-то есть; будто он бессознательно позволял себе делать то, на что никогда бы не решился днём, за стеной своей брони: он тянулся к её присутствию, чуть сдавал позиции и проявлял слабость; он искал прикосновений, показывая, что ему нравится её ласка; он льнул к ней, как утопающий к спасательному кругу, удерживая крепко-накрепко, пока монстры, следующие по пятам, не убегали прочь, а сам он не проваливался в глубины, порой даже сна.       Она могла ему помочь, хоть совсем немного, но она могла на него влиять, и понимание этого рвало её сердце на ещё более мелкие лоскуты. Если бы только он дал ей шанс... Сакуру буквально убивало то, что он по-прежнему не считает, что она достаточно хороша, не считает её достойной этого шанса — достойной того, чтобы оставить дверь открытой, чтобы она смогла прошмыгнуть внутрь. Сакура никогда бы не ранила его чувства, ей казалось, что она это доказала, по меньшей мере, миллион раз с момента их первой встречи. Наруто бил его, орал, тряс до бессознательного состояния до тех пор, пока тот не отвечал. Какаши делился компетентным советом, вне зависимости от того, хотел Саске его слышать или нет, был ли он болезненным или действительно помог ему. Сакура же в отношениях с ним всегда словно ходила по канату, стараясь делать всё возможное, чтобы удовлетворить его и окружить комфортом. Благополучие Саске всегда было для неё главным приоритетом, и всё же, каким-то образом, это не имело значения ни в прошлом, ни сейчас.       Но розоволосая проглотила свои горькие мысли, вместе с разочарованием, болью от разбитого сердца и слезами. Всё это ей не нужно. Единственным способом оставаться сильной, был отказ от этих эмоций в пользу улыбок и притворства в том, что всё в порядке, словно она и не прикладывает титанических усилий, чтобы держаться каждый раз, когда видит его содрогающееся в муках тело; словно и не было у неё внутри столько ран, что она буквально истекала кровью. Единственным способом продолжать их брак, было молчание, а не озвучивание мнений, которые его не интересовали или историй, которых он не желал слышать, и невмешательство в его жизнь и личное пространство, позволяя ему быть настолько одиноким, насколько он осознанно выбирает сам. И если действительно существовал лишь один этот выход, Сакура была согласна — она не сожалела ни о секунде своего «путешествия», до тех пор, пока они в нём шли бок о бок.       Именно поэтому, когда Саске, наконец, успокоился, а Сакура почувствовала, как её веки налились свинцом, закрываясь от усталости, она осторожно убрала руку от его волос, отстранившись и повернувшись спиной. Единственным свидетельством о том, что ночью девушка приближалась к нему, была небольшая впадинка на подушке между ними — но и она исчезнет к утру, когда за горизонтом забрезжит рассвет.