Сердцебиение

      На следующий день намерения Учихи несколько изменились, и он передумал.       Не приложив и толики усилий, Сакуру он нашёл быстро — в гостиной. С книгой в руке и чашкой дымящегося ароматного чая на журнальном столике по соседству, она свернулась клубочком на диване, небрежно набросив на ноги плед, и, очевидно, занималась в точности тем, чем и обещала: наслаждалась отдыхом. Слишком оторванная от реальности и увлечённая своим чтивом — которое, как подметил Саске, совершенно не относилось к медицине — девушка сперва даже не почувствовала его присутствия.       — Пошли, — привлекая её внимание, скомандовал юноша голосом, в котором сквозило больше раздражения, нежели он на самом деле испытывал.       Мягкий тёплый свет закатного солнца проникал в комнату сквозь высокие эркерные окна позади девушки, бережно окутывая её, завораживающим мерцанием рисуя причудливые тени на кремовой коже и розоватый нимб над её головой. Недоумевая, она взглянула на него, и на короткий миг, Саске словно утонул в её изумрудных глазах, полностью затерявшись в их волшебном сиянии. Спустя пару мгновений, юноша, наконец, увидел озадаченное выражение на её лице, морщинку меж тонких бровей и, вспомнив, что она, кажется, задавала ему вопрос, мысленно дал себе пощёчину, вырвавшись из минутного оцепенения.       — Саске-кун? — мягкий ласковый голос. Она выпрямилась и отложила книгу на колени, даря своё внимание всецело лишь ему. Как и всегда.       — Пошли, — Учиха буквально прорычал в ответ, крепко сжав руки в кулаки. Неожиданно накрытый волной злости, он не понимал, на кого она направлена: на Сакуру, которая внезапно оказалась настолько обезоруживающей, или же на него самого, из-за того, что позволил ей быть таковой.       Девушка нахмурилась ещё сильнее. Она ведь говорила ему о своих планах на сегодняшний вечер: остаться дома и расслабиться, и не могла припомнить, чтобы он вносил в них какие-либо изменения, или хотя бы обмолвился словом об этом. Сакура, было, открыла рот, чтобы что-то сказать, но юноша опередил её, ещё больше выходя из себя от того, что приходится всё разжёвывать.       — Мы идём на чёртов фестиваль, — отчеканил он. — Ты хочешь его увидеть или как?       Глаза Сакуры расширились. Несколько секунд девушка медленно переваривала сказанное, но стоило ей понять смысл этих слов, как её охватило изумление.       — Правда? — она едва ли скрывала свой восторг, изумрудные глаза заблестели ещё ярче — сейчас для Саске было очевидно, что девушка изо всех сил пытается утихомирить разбушевавшиеся чувства.       — Да.       — Спасибо, Саске-кун! — почти взвизгнула Сакура и, одним быстрым резким движением вскочив на ноги, отшвырнула книгу в сторону, накинула плед на спинку дивана и чуть не споткнулась о собственные ноги. Саске показалось, что сейчас она подлетит к нему и набросится со своими смущающими неуклюжими объятьями, странно широкими и тёплыми для такой хрупкой девушки. Но то ли эта мысль попросту не пришла к ней в голову, то ли умело подавив свой порыв, Сакура в несколько прыжков лишь прошмыгнула мимо него. — Я буду готова через минуту!       Вчерашней ночью Саске никак не мог заснуть, на удивление, не из-за омута своих кошмаров, а потому, что его рассудок категорически бойкотировал все попытки к «выключению» — бесконечный поток мыслей посылал сигналы туда-сюда, заставляя юношу беспокойно ворочаться, с каждой секундой раздражаясь всё больше. Где-то в середине своих раздумий, больше походящих на мучения, Учиха пришёл к неутешительному и нервирующему выводу: будучи полностью откровенным, не смотря на всё, в чём он клялся, обещал или говорил, для Сакуры он не был хорошим мужем. Его постоянно не было дома. Он был постоянно раздражён. Он никогда не проводил с ней должного времени. Он искал малейший повод для ссоры. Каждый раз, когда она пыталась помочь, успокоить или просто быть рядом, он ощетинивался, отталкивал её, грубо заявляя, что она суётся не в своё дело — пусть иногда, его чувства и полностью разнились со словами. Порой он был готов принять, что возможно есть вещи, о которых она должна бы знать: как его жена, как товарищ, как женщина, с которой он собирался провести всю оставшуюся жизнь. Иногда он был даже готов допустить, что есть вещи, о которых ему хотелось бы, чтобы она знала, вещи, о которых он бы хотел ей рассказать, приоткрыв, наконец, дверь. Но вместо этого, вместо всего этого, он предпочитал наносить ей ещё больше ран, отталкивая её всё дальше и дальше — прочь из своей жизни — до той черты, пока она сама не станет слишком напуганной, полной боли и дурных предчувствий, чтобы ещё хоть раз попытаться проложить путь назад.       У него не было для неё терпения. У него не было для неё времени. Очевидно, у него не было для неё ничего.       И раз уж у Сакуры никогда не было собственных просьб к нему, раз уж она всегда прощала его равнодушное, лишённое всякого такта отношение, никогда не показывая то, насколько она расстроена или обеспокоена — за что Саске никак не мог перестать её винить — как же тогда сказать ей, что он сожалеет? Как же показать ей, что какой бы ни была ситуация, его поступки и грубые слова были не специальными? Как объяснить, что большая часть его реакций — это команды защитного механизма, так надёжно встроенного, что теперь он никак не может подобрать пароли, чтобы его разобрать или уничтожить? Как же дать ей понять, что всё это не её вина, что она, безо всяких сомнений и преувеличений — лучшее, что случилось с ним в этой жизни? Потому что, да, несмотря на популярное мнение, Саске Учиха осознавал это.       Сакура была единственной, чьё присутствие было константой в жизни Саске долгое, очень долгое время. Она готовила для него и ждала до самой ночи, когда знала, что он вот-вот должен вернуться с миссии. Она залечивала его глубокие ранения и незначительные синяки, затягивая даже мелкие царапины — плоды стараний Наруто в часы их жёстких спаррингов. Она никогда не жаловалась. Она всегда улыбалась. И факт оставался фактом, она никогда ни о чём не просила, будучи всегда довольной даже самыми незначительными действиями в свой адрес.       И она ведь даже не просила об этом. Это было лишь невинное предложение и, лежа на своей стороне кровати, наблюдая, как мягкий ветерок причудливо колышет занавески на окнах, Саске подумал, что причина, почему она сформулировала приглашение так небрежно, якобы не придавая ему значения, заключалась в том, что она знала, чувствовала где-то глубоко в сердце, что он откажет. Как он, собственно, и сделал, но из-за того, что она не лезла из кожи вон, не открылась перед ним полностью, судя по всему, отказ оказался менее болезненным.       Кто-то сказал бы, что теперь Саске причиняет ей меньше боли, нежели ранее, даже в повседневных ситуациях, и причина этому — прогресс. Но нет, не совсем. Ведь нить перемен тянется не от него, а от неё. Это она изменилась. Это она погружается всё дальше и глубже в себя, она усмиряет свой нрав и эмоциональность, корректирует манеру поведения, чтобы защититься от него и, что ещё более важно, чтобы заточить себя под него — чтобы его жизнь была проще, спокойнее и приятнее.       Саске не мог припомнить времени, чтобы он ненавидел себя сильнее, чем момент, когда вчера ночью он пришёл к этим выводам. Такое положение дел Учиху не устраивало, поэтому, он снова пообещал себе изменить его и, главное, в процессе постараться вконец всё не испортить.

***

      Фестиваль оказался в точности тем, чего Саске от него и ожидал, вобрав в себя абсолютно всё, что претило брюнету. Там царил полнейший хаос, было громко и людно, и Учиха не испытывал ни малейшей радости от необходимости расталкивать толпы прохожих, стараясь протиснуться меж ними, не имея ни какого-то конкретного направления, ни цели. Еда у него была и дома, а игры он ненавидел. У него не было друзей, с которыми он мог бы назначить встречу, но даже если бы и были, он однозначно выбрал бы более уединённое и тихое место — здесь шум сжимал так плотно, что Саске не мог расслышать даже собственные мысли.       Сакура же напротив… Она была невероятно счастлива. Возбуждённая, взбудораженная, она вбирала в себя всё до последней капли: каждую сцену или пейзаж, каждый аромат или крохотные обрывки разговоров, доносящиеся до них. В её глазах плясали огоньки, а на лице искрилась широкая радостная улыбка. Поглядывая на Сакуру краешком глаза, Саске вспомнил, как сегодня, обутая лишь в одну красную туфлю, девушка, спотыкаясь, вышла в коридор, и как его сердце остановилось при виде её.       На ней было чёрное платье на одно плечо, которое прекрасно подчёркивало тонкую талию, а его подол, доходя до середины бедра, завораживающе струился по длинным ногам. Розовые волосы, успевшие отрасти до длины, с которой сложно справляться, были свободно завязаны в стильную причёску, к которой Сакура в последнее время явно пристрастилась — высокий пучок. Её губы были алыми, безупречно повторяя оттенок туфель — Саске сразу же отметил это, лишь взглянув вниз.       — Хорошо-хорошо, это заняло немного дольше минуты! — с улыбкой на лице провозгласила девушка, и, опершись рукой о стену, наклонилась, чтобы надеть вторую туфлю на шпильке. — Прости! Но теперь я готова идти!       Второй раз за день, он оторопело уставился на девушку, слишком ошарашенный и изумлённый, чтобы недовольно отозваться, что на самом деле её сборы заняли десять минут, а не «немного дольше».       Мимо них снова проплыла толпа; заметив, что его жена уже в который раз отстала, медленно плетясь позади, Саске был готов отчаянно взвыть. Сакура старалась маневрировать среди людей на своих высоких каблуках, но они значительно снижали её скорость; маленький рост девушки отнюдь не облегчал задачи, как и тот факт, что буквально каждый встречный знал Сакуру, чуть что, норовя остановить её для приветствия или короткой непринуждённой беседы.       Остановившись на мгновение, чтобы позволить ей догнать себя, Саске справился с порывом потрясти головой, отмахнувшись от очарования её нелепой радостной улыбки, и снова пошёл вперёд, неосознанно направляясь в сторону самых безлюдных мест. Сакура не жаловалась — даже не возражала, следуя за ним и время от времени задерживаясь для очередного приветствия.       Примерно после её пятнадцатой остановки, Учиха растерял последние крупицы своего терпения. С тихим стоном, пришедшимся точно в сторону очередной приближающейся толпы людей, которые, веселясь, даже не обратили на это внимания, Саске, твёрдо решив не делать больше остановок, резко развернулся, подлетел к своей жене и схватил её за руку. Он услышал, как она потрясённо ахнула, так ясно и чётко, словно девушка шептала ему на ухо в тихой уединённой комнате; почувствовал её напряжение и увидел, как она, вновь, чуть не запуталась в собственных ногах.       Саске проигнорировал все её реакции.       Пара секунд пролетела прежде, чем Сакура, оправившись от шока, робко переплела их пальцы — и внезапно, теперь уже ему стало сложно игнорировать все свои реакции: то, как бешено забилось сердце, как по венам забурлила кровь, как он почти начал смущаться и нервничать; но вскоре, эти чувства сменились на нечто тихое и спокойное; нежно обволакивая, оно дарило безмятежность и умиротворение, обещая, что в мире и в его жизни всё теперь будет в порядке, что никто и ничто больше никогда не сможет этого изменить.       Он так и не отпустил её руку. Миновав площадь рынка, они сбежали от толпы в укромный уголок главного парка — подальше от еды, игр и других развлечений, которые, будто звуками волшебной флейты, выманивали людей из их домов. К удивлению, Саске понял, что не возражает против прикосновений Сакуры — не достаточно сильно, чтобы разорвать контакт. Её ручка покоилась в его ладони: маленькая, нежная и изящная — совсем не такая, какую ты ожидаешь увидеть у ниндзя, однако, вес её убеждал в обратном, а ещё сильнее — её теплота.       Едва ли минута прошла с начала их «скрепленного» путешествия, а Саске уже поймал себя на мысли, что он наконец-то понял, почему людям нравится держаться за руки. Он осознал то чувство защищённости и комфорта, которое дарило это маленькое прикосновение. Оглядываясь назад, на несколько минут ранее, он понял, как можно идти с кем-то рядом, но по-прежнему ощущать себя одиноким. Он понял, как порой даже самые незначительные касания, в правильных ситуациях, могут полностью согреть чьё-то естество, проникнув в самое сердце. Но, пожалуй, отчётливее всего он понял, как кто-то может испытывать безграничную гордость за человека, идущего рядом — Саске не имел в виду свою гордость за все немалые достижения Сакуры, и за скорость, с которой та по сей день продолжает расти; он думал о гордости за себя — за то, что эта девушка теперь есть в его жизни, даже несмотря на свою осведомлённость в том, что он ни сделал ровным счётом ничего, чтобы это заслужить.       Взглянув направо, он встретился с ней взглядом. Глаза Сакуры сияли, а улыбка на её губах была настолько искренней и ослепительной, что он рефлекторно улыбнулся в ответ. Саске, было, почувствовал лёгкую неловкость, когда толпа вокруг них рассеялась, и больше не было необходимости держать её за руку, но теперь от неё не осталось и следа — все сомнения развеялись, как только он увидел это выражение на её лице. Впервые за очень долгое время, юноша, спрятав подальше свою гордость и раздутое эго, сделал то, чего ему действительно хотелось, то, чем он наслаждался каждой клеточкой своего тела.       Саске убедился: эта её улыбка стоила всего. Начиная с того, что даже если бы внутри него сейчас была хоть толика дискомфорта, это определённо того стоило. И осознание того, что воплотить это чудо в жизнь помогла ему всего лишь пара пусть маленьких, но, тем не менее, наполненных смыслом действий…       Если бы только ему не было так сложно делать первые шаги в таких простых мелочах… Если бы он только мог похоронить ту безмерно гордую часть себя, что так боится ошибиться, где-нибудь глубоко, в самых отдалённых пучинах своего сознания, там, где бы он больше никогда не смог её отыскать, даже если бы захотел — чтобы он смог стать для неё тем мужчиной, которого она заслуживает; мужчиной, который хочет и, важнее всего, готов рисковать ради неё, ради себя, ради них.       Если бы только…       Их жизнь безо всяких сомнений была бы проще и прекраснее.       — Сакура! — визгливый голос лезвием разрезал воздух вокруг них, развевая тонкий флёр умиротворения и магию летних сумерек.       «Если бы только… его жена не имела таких громких, неуправляемых друзей».       — Сакура! — услышав повторный крик, они оба остановились и развернулись. Это не мог быть никто иной, кроме как Ино, несущаяся к ним на всех парах — ни в чём ином, как в своих туфлях на огромных шпильках. Учиха заметил, как Сакура недоумённо моргнула, с трудом веря ловкости своей подруги, как вдруг в неё врезалась блондинистая масса, заключив в крепкие объятия и протаранив по инерции назад, вырывая руку ирьёнина из мужской, оставляя в ней странную пустоту. — Сакура, Сакура, Сакура-а-а!       Взглянув через плечо Ино, распахнутые изумрудные глаза встретились с ониксовыми. Саске что-то промычал и раздражённо спрятал руки в карманы. Он не имел ни малейшего понятия, что не так с этой Ино — кроме того, что она выводила его из себя и, как он скромно полагал, была довольно-таки глупа — но если уж быть честным, сложно представить, чтобы это всё волновало его ещё меньше. Не важно, была ли она счастлива или расстроена, могла ли у неё быть важная причина, чтобы прервать тот момент между ним и Сакурой — факт оставался фактом, Ино сделала это. Она, словно лопнула его мыльный пузырь, по-варварски вмешиваясь в редкую минуту его жизни, когда он чувствовал удовлетворение и покой и, пусть он и не посмел бы в этом признаться — радость. И он не собирался прощать её за это.       — Сакура!       — Что такое, Ино? — наконец, заинтересовалась розоволосая, отстраняясь от блондинки, чтобы заглянуть ей в глаза. Сакура не была уверена, были ли эмоции, подтолкнувшие её подругу к такому эксцентричному и непредсказуемому поведению положительными или отрицательными, но, по тому, как в лазурных глазах Ино, переливаясь, плясали искорки, подумала, что, к счастью, всё-таки первые. — Что случилось?       Сакура оказалась права. Ино закусила нижнюю губу, подпрыгнула несколько раз на месте и громко завизжала:       — Я выхожу замуж, Сакура!       — Что? — челюсть розоволосой от удивления чуть не познакомилась с землёй.       — Да! — блондинка подтвердила свои слова с выражением, которое сложно было назвать иначе, кроме как ухмылкой невероятных размеров — Я выхожу замуж! Шика сделал предложение! Ты можешь себе представить?! — если у Сакуры и оставались какие-то сомнения, то и те выветрились в секунду, когда девушка заметила обручальное кольцо — роскошный обод, инкрустированный бриллиантами с великолепным голубым камнем в центре, под стать цвету глаз своей обладательницы.       — О, Боже, — от внезапности, Сакура хватала ртом воздух. Замерев всего на пару секунд, она вновь притянула Ино к себе, заключая в тёплых объятиях; со счастливой улыбкой от уха до уха, Сакура зажмурила глаза, чувствуя, как её подруга с таким же напором обвивает её руками в ответ. — Я так рада за тебя! Ты даже не представляешь себе, как я счастлива!       Саске стоял в стороне, наблюдая за трепетной сценой — руки по-прежнему в карманах, брови сведены к переносице, однако взгляд юноши смягчился.       — Мы должны завтра встретиться за завтраком! Я расскажу тебе всё! Это было так романтично! Никогда бы не подумала, что Шика может быть таким. Я так, так счастлива, Сакура! Так, нужно спланировать свадьбу — ты обязана помочь мне выбрать платье! Ты будешь моей подружкой невесты! О, Боже, я всю свою жизнь ждала этого момента!       Ино продолжала лепетать что-то на зашкаливающей громкости, и Саске почти посочувствовал Шикамару. Точнее сказать, он бы сделал это, но мысли брюнета сейчас блуждали в ином направлении. Они были заняты Сакурой. Она улыбалась так ярко, обнимала подругу так крепко, внимала каждому её слову и, юноша ясно это видел, даже заражалась её восторгом и энтузиазмом. Внезапно Саске кое-что осознал, и эта мысль не должна была стать для него удивительной: Сакура была настоящей; каждая эмоция, мелькавшая на её лице, была неподдельной, каждое слово, слетевшее с её губ, было истинным. Она была счастлива за свою подругу. Она переживала и поддерживала её. Она радовалась, что Ино нашла мужчину, который любил её так, как Шикамару; мужчину, который любил её настолько сильно, что хотел провести с ней остаток своей жизни.       Ино не делала всего этого для Сакуры. Вместо помощи и поддержки, она подарила лишь печаль; она швырнула счастье розоволосой ей же в лицо, перечисляя все возможные причины, почему оно и существовать-то не должно. Сакура никогда не открывала ему обстоятельства или детали их ссоры, но Саске был не дурак, он мог и догадаться. Ино не была рядом, когда Сакура в ней нуждалась, и, несмотря на это, розоволосая решила оставить прошлое, сделав для своей подруги обратное. По правде говоря, Саске был уверен, что ей даже в голову не приходило поступить иначе. Она любит Ино, и будет на её стороне, что бы ни случилось. Она не держала обиды, за тот поступок блондинки, хоть на тот момент Сакуре и было нестерпимо больно.       Возможно, именно это качество девушки удерживало и их отношения так долго — что бы он ни совершил, она всегда прощала; какие бы слова ни сказал, она всегда была рядом.       И осознание ситуации, приправленное мизансценой пред ним, буквально раздавило юношу — потому что они никогда не будут такими. Сакура никогда не будет говорить о нём в такой манере. Она никогда не побежит изливаться своей подруге, задыхаясь от эмоций и рассказывая о чём-то, что он сделал для неё. Она никогда не будет подпрыгивать на месте, еле скрывая своё ликование от каких-то произнесённых им слов. У неё никогда не будет причины быть настолько же счастливой, какой сейчас была Ино.       Он мог держать её за руку сколько пожелает. Он мог проводить больше времени дома. Он мог делать комплименты её готовке. Он мог даже заполнять те моменты тишины, которые она поддерживала специально для него, интересуясь, как прошёл её день, для разнообразия. И он был уверен, что она всё это оценит. Он был уверен, что её улыбка снова ослепительно засияет, а в глазах будут танцевать искорки. В конце концов, для него, это были колоссальные изменения.       Но Сакура заслуживала настолько большего. Она была достойна целого мира! И уже не в первый раз, Саске осознал, что неважно насколько сильно он старается, до тех пор, пока она с ним, у неё всегда будут причины расстраиваться, всегда будет повод поплакать. И всё это стиснуло сердце Саске, так сильно и так болезненно, словно проткнуло насквозь — потому что его никогда не будет достаточно. Она заслуживала лучшего. Она заслуживала настолько большего, и всё равно выбрала его.       Она выбрала его, и он ей позволил.       И даже со всей высоты своей эгоистичной натуры, впервые со дня их свадьбы Саске был готов признать, что он никогда не должен был этого делать.