Гарри Wolf Эванс

Извини, конечно, что назвал тебя жирной мразью… Я просто боюсь тебя потерять. Паблик из ВК Это как взрыв бомбы. Было так же, если бы я на мину наступил. Даже нет, это куда хуже! Почти все гости были в нелегком шоке, а глаз отца дергался. Я уже всерьез подумываю иммигрировать куда-нибудь в Техас или Анапу, что-то мне говорило, что Эпи меня бы там не стал искать. Думаю или надеюсь, все равно. Я отступил от гостей в защитном рефлексе, да, он у меня таки есть. Кстати, к слову, гости, которые гневно или даже диковато на меня смотрели, думали, наверное, так же, как и Волди, когда я его убил. Снова. Это если бы я был в логове диких волков и, ой, я был бы зайкой… это и есть то самое чувство, когда ты жертва, загнанная в угол, и делать нечего, а страх нарастает с наступлением волков к тебе. Перед глазами, как картина, возникли образы: ко мне медленно подходит Эпл, его глаза горят, и он поступает так неестественно, он дает мне пощечину. Это было больно, так, словно наяву. А затем мимо меня, как в кино, проходят все знакомые, с укором смотря за такую детскую выходку, ведь для них именно я взорвал торт. Как будто мне делать было нечего. Но боль от их взглядов таки трогает даже моё сердце, пусть и признаться в этом я не намерен. Если хоть еще раз увижу Добби - ему не жить. Кусаю губы под всеми этими глазами, и хочется либо убежать к себе, либо провалится под землю, но тут вступает Эмма. - Простите-простите, нам так жаль, Гарри обычно себя так не ведет. – Она подошла ко мне, честно ждал что-то типа пощечины или хоть подзатыльника, но вот оно чудо, она ударила морально. – Прошу простить, у него сегодня целый день хмурый вид, он давно не был в больнице, все дело в том, что у него акселерация. – Как будто кто-то мог об этом и не знать, а если не знал, то мне было лучше, но вести себя неподобающе, что, по сути, я делаю чуть ли не каждую пятницу, я не стал по трем весомым причинам. Это был бы не я, и это детская привилегия. Во-вторых, я не такой, обычно я спокойней мертвого, и тронуть меня будет весьма и весьма сложно, если дела не касаются Криса и всех других моих слабых зон. И, в-третьих, тут Джеймс со своей, у меня нет такого слова в словарном запасе, чтобы описать моё мнение о её нахождении тут… или как именно можно её называть, кроме как воровка. Унижаться я не собираюсь. И того, что Добби натворил, мне вполне достаточно. – Вполне возможно, что это был рецидив. Гарри, тебе плохо? Может в больницу?! – Так громко. В ушах ненормально застыл пискливый голос папиной подстилки. Я лишь спокойно опустил глаза в пол, у ног сидел Хлопик, а его огромные золотые глаза с сожалением смотрели на меня снизу вверх, казалось, что он, так же как и я, понимал, что творилось во мне, иногда меня это пугает. А иногда мне хочется, чтобы он умел превращаться в человека, просто обнял, ничего не говорил. – Гарри, ну же, сынок. – «Сынок»? Кто, прости? – Посмотри на меня, тебе очень плохо? – Она подняла мой подбородок, я не знаю, что она увидела на моём лице, потому что кроме полного безразличия там и ничего не было, но глаза Эммы начали наполняться слезами. Зашибись, она еще и ревет. Это мне тут плакать надо, я в какой раз подвергаюсь бытовому насилию со стороны девушки отца. – Бедный ребенок. – Вот именно. Такого унижения, как слащавые лже-объятья, я не стал терпеть, я, конечно, сильный, мне даже буря и снег нипочём, но такое, кто я для неё? Кот, что ли? Я убрал с себя её руки, как бы сказать, чтобы не казаться полным козлом. Но думаю, таких слов не найдется. Просто я такой человек, которому иногда надоедает быть милым, или же казаться иным, я не милый, я злой, и я болен, да, но зачем так открыто об этом говорить, так еще и при всех? Это же чистой воды издевательство. Или, может быть, Эмме подумалось, что я мог забыть, что так, на минутку, умираю. Так вот, о таком не забывают вообще никогда. Внутри что-то в очередной раз упало и, наверное, разбилось. Я любил Яна за то, как он относился ко мне, я не был для него умирающим, я был сложным подростком. И мне такое отношение нравилось. - Эмма, мне не надо в больницу, и это не был рецидив. У меня их вообще давно не было. – Она все так же на меня смотрела, но вместе с ней и все люди, что, как бы, пришли поглазеть на меня, да и бесплатно поесть. – Забыть о чем-то подобном, как смерть, сложно, напоминанию не подлежит. Мне интересно, ты притворяешься дурой или такая и есть? Если я взорвал торт, то дело в акселерации? А я и не знал. – Она отступила от меня и верно поступила. Её кожа пахла розой и страхом, да, я его чувствовал, словно он мог бы быть и моим тоже. – Давай начистоту. Я тебе не нравлюсь, но и ты мне тоже, более, чем если бы у меня в комнате лежала дохлая крыса, а мне было бы лень убрать. – Эмма прикрыла рот рукой, Эпл бесился и, вероятнее всего, еле себя сдерживал, его выдавали глаза, которые становились болотного оттенка. – Да, именно так я о тебе думаю, и если до сих пор я терпел, то сейчас не стану. Ты меня раздражаешь. Я ненавижу тебя. – Она выглядела как побитый котенок, но иногда надо сказать то, о чем думал, иначе можно действительно довести себя до рецидива. – Проще говоря, я сдохну где-то в пятнадцать, всем это известно, но никто не говорит об этом, а тебе было больше всех надо. И подумай своими извилинами, хочу ли я праздновать приближение своей смерти или же нет? – Она, словно провинилась, опустила руки и голову, да, я говорил все, как есть. По всем проявлениям болезни, моей крышей было пятнадцать, столько мне отчитали времени на жизнь. И, как видно, у меня пока не выходит нормально прожить эти крохи. Но ведь у некоторых времени поменьше, чем даже у меня, верно? - Но это не дает тебе никакого права так говорить со старшими, Гарри. – Я поднял глаза или, даже верней будет сказать, перевел их на тетю Петунью, она была так же зла, а вот дядя выглядел напряженно, словно не понимал дилеммы нашего спора. То есть разговора, разве кто-то спорит? - Как раз-таки наоборот, тётя. – Её шея вытянулась, как у индюка, а глаза стали красными, как у Волан-де-Морта, забавное зрелище. - Почему же? То, что ты умираешь, это не оправдание твоих поступков, все мы так или иначе умрем. – Я кивнул в знак согласия с её словами. Тётя, одна из самых умнейших женщин, что я знаю, вот только понять никак не могу, как она стала женой такого, как дядя Вернон? - Да, умрем. Но испытаете ли вы ту же боль, что и я? Ломку, потерю зрения, слабость и болезненную худобу, так еще тяжесть от собственных знаний. – Тётя внимательно следила за каждым мускулом на моём лице, которое, как камень, было спокойно, потому я и похож на куклу. Красивый и не выражающий эмоций, такой мертвый и живой. Смешно, как больно. – Мне вот что интересно. Мне жить почти ничего, но каждый из вас пытается мне все испоганить. Я просил об этом празднике? Нет. Я никогда не просил ни о чем таком. Я не ненавижу тех, кто пропускает слова сквозь уши и делает так, как ему захочется, потому что на такую ерунду у меня просто нет времени. - Я тебя услышала, и понимаю, ты не был рад празднику, но другим нужно хоть видеть тебя, ведь, как ты заметил, времени у тебя не много. – Она подошла чуть ближе, и выглядело это так, словно меня пытаются загнать в угол моими же средствами. – Тут семья и близкие друзья, и вот что я не понимаю, зачем ты так грязно говоришь с будущей мачехой. - Вы тётя только что сами и дали себе ответ на свой же вопрос. Мачеха, какое интересное слово, вам так не кажется? – Я лишь опустил глаза на волнующегося Хлопика, так и хочется нагнуться и взять его на руки, согреться теплом его тела, потереться о теплый мех. – Незнакомая женщина, всегда злая и ненавидящая детей мужа. А в моем случае, так еще и тупая, словно непонятно по человеку, я не тот, кому нравится нарушение его личного пространства, или же то, как она ведет себя со мной. Я ребенок только снаружи, а внутри я буду старцем, подобного терпеть не хочется. Поэтому прошу лишь о том, чтобы такой человек, как Эмма, не проникала в моё личное пространство без веской на то причины. – Каждое слово было сказано с таким пофигизмом, словно я говорил это собственному отражению в зеркале. Но есть только одно «но», с отражением я вежлив и добр, ведь оно моё. - Хватит! Ты ребенок, и не надо строить тут из себя! Я так же устал от твоих выходок! Требую, веди себя по нормальному со всеми, а не так. – Эпл удержался от мата и пропустил эту фразу. – Эмма очень добра к тебе, она только и делала, что все лето за тебя заступалась. И я решил, что Хогвартс только усугубил твою манию величия, все! Ты отправляешься в ту же академию, что ходит твой кузен. – Я лишь поднял с пола Хлопа и ушел в свою комнату, глупо было продолжать спорить, ведь этот разговор пришел в тупик, и, чтобы не портить все под корни, надо было уйти. Но ведь последнее слово всегда должно быть за мной. - Пап, а ты пожалеешь о сказанном, а будет поздно, когда меня рядом не будет, а будет вот она, Эмма. Ян тоже будет уже счастлив с кем-то другим, а я лежать в могиле. Ведь в своих бедствиях люди склоны винить судьбу, богов и все, что угодно, только не самих себя. Красиво сказано. – И звук закрывающейся двери стал ответом мне. В комнате был тот самый бардак, который оставил тот уродец, а писем так и не было. Я упал замертво на кровать, но так и не умер или уснул, просто лежал лицом в мягком покрывале, если бы такое могло продолжаться вечно. Хлопик так же лежал рядом и смотрел на меня, пусть я этого и не видел, зато прекрасно чувствовал у себя на затылке золотые глаза, которые сами за себя говорили: «Ты точно в порядке? Посмотри на меня. Пожалуйста, не закрывайся хотя бы от меня». Забавно, что и его чувства я тоже могу прочитать, а ведь он только хорек. Пусть и не самый обыкновенный, как бы мне хотелось, вру, мне этого не хочется, люблю его необыкновенность, так мне не одиноко. - Ты. – Прорывая тишину, заговорил с Хлопом, ведь больше было не с кем. – Умом непостижимый. Я люблю тебя, Хлопик. Если б только ты был человеком… – Маленькие лапки обняли мою голову, как же жаль, что он только разумный хорек, а не человек, ведь в такой момент, как сейчас, мне нужен тот, на кого я могу положиться, тот, кто может меня обнять сильными руками, ничего не спрашивая и не требуя взамен. *** Утро встретило меня летним дождем и запахом азота, дождь колотил по решеткам пожарной лестницы, ласковый теплый ветер обдувал оголенные колени и плечи, люблю сидеть на подоконнике в одной только майке и трусах, курить сигареты. Нравится облизывать губы и выпускать изо рта теплый дым, который растворялся в нереально сексуальном сером цвете. Нравится вкус табака на кончике языка, если это не полный экстаз, то тогда какой же он на самом деле? Из комнаты доносилась «Hozier - Cherry Wine», от этого я ловил легкий кайф, даже от обыкновенной сигареты, теплого летнего дождя и любимой песни можно поймать кайф лучше, чем в сексе. Пачка шоколадных драже лежала наполовину пустая, я затушил уже, наверное, седьмую за утро сигарету в старую пепельницу Яна, были времена, когда он курил, да, и я их помнил, было забавно. В голове стояла свобода. Меня убивали не люди вокруг, не тот факт, что сегодня меня отправят к дяде с тётей, а то, что меня убивают собственные мысли. Ау, если меня слышно через съехавшую крышу, то заставьте меня перестать думать обо всем. Ведь если не перестать, то я скоро стану похож на труп, хотя кто-то мне говорил, что я и так на него похож. Вчера тётя была как никогда права, я согласен, сумасшествие - еще не аргумент. Но как же здорово каждый раз им оправдываться, ведь когда говоришь о том, что умираешь, люди тебе чуть ли не убийство бабушки простить готовы. Забавно, разве нет? Я достал еще одну никотиновую палочку и зажег её той самой зажигалкой. Крутя такую глупую вещь, как дешевую сувенирную зажигалку, я задумываюсь о том, какой же я плохой претендент на звания героя Британии. Было глупо делать им именно меня. Улицы почти пусты, и только такие же как я, сумасшедшие, либо такие же одинокие и потерянные люди, ходят под ливнем и ловят от него кайф. Говорил ли я, почему мне нравится так сильно дождь? Некоторые просто наслаждаются дождем. В их число входит один невысокий брюнет с глубоким «я» и большими глазами зеленого цвета. А есть такие люди, которые промокают и бегут куда-то. Но главное, я люблю дождь - ведь пока он идет, нет людей. - Привет. – Я могу не смотреть на человека, чтобы понять кто он. Лишь только Джеймс да Ин знают о лестнице, что ведёт прямо к моему окну. Конечно, изначально об этом знал лишь Крис, но время идет, люди меняются, кто-то даже умирает, либо женится, а вот я так же сижу на окне и смотрю на то, как двигаются люди, не в силах сам начать бежать от болота, в котором не один уже год тону. - Знаешь что. – Я затянулся, а Джеймс снял в этот момент мокрую насквозь куртку, повесил её на перила и внимательно посмотрел на меня, а я в свою очередь на дым, который сам же выпустил. – Вернуть бы тех, кого забрали небеса. Хоть на минутку - лишь увидеть лицо. Чтобы посмотреть в давно забытые глаза. Сказать три слова. И отпустить его. Как птицу. - Это ты о Крисе? – Джеймс взял из моих рук сигарету и сам затянулся, я же облокотился на раму окна, забавная штука, я даже выпасть из окна не смогу, нет, конечно, смогу, но из-за лестницы я не умру, разве это не смешно. Мне вот смешно. – Я тоже иногда думаю о нем, но, Эви, надо ли тебе думать о нем? Ведь потом будет больно лишь тебе одному. Может поделишься тем, что на сердце, а не в голове? – Он протянул мне обратно уже почти до фильтра прокуренную сигарету. Я так же её затушил, и, по прежнему не смотря на него, ответил. - Я знаю заранее - сегодняшний день потерян. – Я глубоко вдохнул свежий воздух, который бил прямо по лицу вместе с капельками дождя, по-хорошему, надо бы зайти в комнату, а то даже самая простая простуда может стать для меня смертельной. - Это ведь Jean-Paul Sartre? - Ага. – Он провел рукой по моим волосам, тем самым привлекая моё внимание, но вряд ли меня может привлечь что-то на столь банальное, как поглаживание по голове. – Не надо. – Волк тут же убрал свою руку, он не был идиотом, и когда я серьезно говорил «нет», он прислушивался ко мне. – Почему картошке можно выколупывать глаза, а людям, которые бесят, нет? - Ты умный, сам знаешь ответ. Но вот что действительно меня интересует, так это то… – Он затих, нехорошо, разговор набирает серьезные ноты до 100%, мне это не нравится, если быть честным, но я же всегда честный. Бля. – Кто тебя так взбесил, котенок? - А ты разве сам не догадываешься кто? – Я серьезно на него посмотрел, но что и следовало доказать, так это его ухмылочку на лице, я даже не удивлен. - Вполне, но хочу понять, почему именно они. – Я снова отвернулся и потянулся на сей раз за конфетами без сахара, я не готов на такой разговор. - Мы убиваем себя своими же мыслями. Ты это знал? – Я закинул в рот конфету, ко мне на колени залезла маленькая живая грелка и уснула, как же здорово, наверное, быть хорьком, спишь, кушаешь, и тебя все любят за хороший розовый носик и белую шерстку. Пусть сейчас она все так же розова. – Этим я занимался все лето, убийством самого себя, ища ответ на вопрос: «Почему меня все предали?» – Король промолчал, так что говорил и дальше один я. – Я люблю сигареты. Они не бросят, не обидят и всегда согреют. Сигареты хорошие, сигареты надежные. А ты нет. - Так было нужно, у меня с Майей лишь деловые отношения. - А она в курсе? – Он снова молчал, и только дождь продолжал бить по металлу, играя не вероятную песню в купе с музыкой из комнаты. – Ты такой думаешь, что важен для кого-то. А на самом деле нет. – Я провел рукой по теплой шёрстке Хлопа, еще немного и он бы замурчал, как котенок. – Обними меня, мне это нужно, а другим мы скажем, что между нами только дружба. Ведь именно этого ты от меня ждешь, верно? – Он облизнул губы, буду полагать, что я загнал его в угол, и это есть «да». – Самую большую душевную боль нам доставляют наши же иллюзии, фантазии и мечты. Не думал, что со мной это может повториться. Аж дураком себя чувствую. – Для меня и моего спящего хорька было вполне так неприятно, когда нас резко разворачивают лицом и обнимают. Глупо, ведь прошлого не вернуть, ты наступил на свои грабли, а я и так прошелся по всем большим минам, грабли мне уже не страшны. - Гарри, я люблю тебя. - Это ложь, все вокруг меня лгут, а ты не лги. – Его глаза цвета рубина бились, словно были не камнями, а кровью, такие алые и живые, никогда до этого подобного не видел. – Не любишь, раньше - может, но не сейчас. Ты никогда не сможешь быть «просто другом» с кем-то, в кого был влюблен. И я не смогу смотреть, как она уводит тебя у меня, и мне больно от этого. – Он отпустил меня, видно, решил, что пора и домой, а я лишь потянулся за новой порцией никотина, жить без него уже не могу. - Не кури, это слишком для твоего тела. – Я не послушал его, а лишь с дымом ответил. - Будешь учить того, кто прочитал, наверное, всю библиотеку и не один раз? Смешно, не думаешь? – Он не ответил на мою грубость, лишь встал, взял свою всё так же мокрую куртку, и намеривался уйти, как с губ слетели слова, сказанные вдогонку. – А этот финал стал, к сожалению, понятен, как только она встретила меня на вокзале. Тебе хорошо без меня, тебе нравится, как она поклоняется твоему члену, мой предатель? – Он тут же обернулся, какое неповиновение, злость и ревность были в моих словах. И Джеймс это понял, вот только я не понял, что именно остановило его, злость или же надежда на нас? Было бы прикольно, если бы последний вариант. - Гарри. – Не хочу, чтобы он говорил, когда слышу его голос, тошно от того, что как раньше мы поговорить уже, увы, не сумеем. Думаю, что уже через год у него будет от Майи ребенок, а я останусь лишь дурным сном. - В конечном итоге все заканчивается слезами, хотя поначалу я бы и не поверил. – Усмешка, моя, но такая не настоящая и грустная, что самому себя жаль. – Просто друзья. Слово как слово, но словно ножом по груди прошлись. Я хочу любви, Джеймс. Если я сейчас скажу остаться со мной, просто остаться, но ты ведь не сделаешь этого. – Я смотрел прямо ему в глаза, и так тошно, ведь даже слепой может понять, что не останется он со мной. – По глазам вижу, что нет. Так что все замечательно, просто ничего не говори. – Я слез с окна, залез обратно в комнату, закрыл на защелку окно и хотел плотно закрыть шторы, как король подошёл к стеклу, подышал на него и стал писать, как раньше: «Я ни за что не перестану тебя любить и возносить на самый верх в своем сердце, но, Гарри, она та самая девушка. Ты и я это знаем, прости меня, котенок. Прости». Шторы были плотно закрыты, свет потушен, а музыка звучала достаточно громко, чтобы можно было заплакать. И лишь один Хлопик видел, как я лег на пол, тихо обнимая колени, оплакивал те отношения, которые так и не смогли стать по истине самой интересной историей любви. *** Это было одно из самых ужасных мест в самолете, которое только могло быть, ребенок впереди меня только и делал, что прыгал, подали что-то, что не жевалось, и я понял, что набрал лишний вес и мне надо отказаться от еды на неопределенный срок. Потом крутили что-то, что у меня честно в голове не уложилось, это был один из тех девчачьих фильмов, и честно, его я не понял, как не подумай. И где книга, которую я прочитал, тут тупая девушка без чувств, стиля и собственного достоинства, и больше было похоже на то, что мозги она где-то в баночке хранила. И как можно было включить «Пятьдесят оттенков серого», когда тут дети летят? Я буду тихо молча слушать музыку. Ладно, я наврал про тихо, моему возмущению нет предела, во-первых, все мои родственники летят в первом классе, тип подарок от короля, а я в эконом, папа так наказал, чтоб больше торты людям в лицо не взрывал, маленький удод. Во-вторых, ко всему прочему, Хлопика отправили в багажный отсек, какого «г» спрашивается! После того, как мне вернули сонное животное, которого явно и не волновало то, что он спал в холодном багажном отсеке, после долгого искания такси, пока мы его ждали мне поглючилось, что в кустах недалеко я видел Добби, но это было минутным глюком. После всего я узнал, что едем мы не в семейное гнездо Дурслей, а в наследственный дом семьи Эвансов, после недолгого искания нужного поезда, тряски, ссор, мы добрались до дома где-то в час ночи. Глушь глушью, убьют - никто и ухом не поведет. Темно, хоть черт ногу сломит, шёл я слегка так падая, все же мой чемодан, сундук, клетка и, упаси бог, книги я нес на своем слабом горбу. Так я теперь уже требую, чтобы мне выделили слугу, ну или пусть Хлопик учится трансформироваться в человека! Потому что я умный и обворожительный принц, и не обязан таскать свои же вещи! Домик был далеко ото всех остальных, и когда я говорю далеко, я говорю настолько, что тут, блять, даже связи нет, а про свет и людей в округе я и заикаться не буду... Хотя меня уверили, что свет есть, только что-то в этом сральнике, ой, домике, путать почему-то стал, ну так вот, сральнике что-то сломалось. Так что света пока не будет, и сколько продлится это пока нам тоже неизвестно. Не забываемое лето в глуши без связи с внешним миром, прямо таки «Поворот не туда», «Хижина в лесу» и «Тишина». Сам себя довел до нервного смеха… хаха. Маленький и заросший домик, по стенам которого тянулись лианы и бардовые цветы, в клумбах закрывались бутоны роз, росло много цветов лаванды, запах стоял отменный, ветер уже был прохладным, но мои глаза привлекли белые, как снег, лилии. Тётя поведала, что моя бабушка посадила лилии в память о моей маме, красиво, я не отрицаю, но нет света, нет инета, нет ничего. Так что на все остальное мне плевать. Великолепное лето, прямо таки не забываемое. Суки. И в городке ничего нет интересного, кроме паба, в который мы вошли поинтересоваться, верным ли путем мы вообще идем. Мы купили ужин, потому что никто не был уверен в исправности плиты, разве не замечательно? Никто не был уверен в том, что ночью мы не умрем от отравления газом. Я пробую себя в новом увлечении - кемпинг. Так, теперь немного о пабе, мне начинает казаться, что у всех англичан бармены - старые, полулысые, жуткие мужики. Мне показалась, что я видел профессора Снейпа, и это не как в мелодраме, когда сквозь мрак ты видишь ясный взор любимого. Тут таким и не пахло. Дело было куда интересней. Стою, ловлю сеть, ведь надо же выразить свою благодарность Джеймсу за поездку эконом-классом. Ко мне подкатывают местные «ловеласы», ну что я могу сказать, мажоры даже в деревнях таковыми остаются. Парень меня безбожно кадрил, но Малфой и то лучше бы сумел подкат булок устроить, даже с его детским развитием. Пока моя семейка заказывала картошку, даже не интересуясь, буду ли я крахмал вечером, я отвлекся от уникального диалога с парнем, который был такой… уникальный и неповторимый, что я не стану его пересказывать, скажу лишь одно, этот шатен не далеко ушел от орангутанга. Пока я строил из себя само спокойствие, что уже получалось с трудом, я старался представить, что меня тут нет, тогда увидел красивую спину привлекательного мужчины. Хотя лица я и не видел, но спина говорила очень громко о своем хозяине, обтянутая серой рубашкой, которая чертовски шла ему. Он читал книгу, что крайне редко встречалось в наше время. Я наклонил голову в бок и увидел краем глаза, что на носу с горбинкой были узкие очки, забранные в небольшой хвостик волосы на затылке. Ну, образ такого настоящего секси-препода, как в порнухе обычно показывают, ну или в кино, кому как больше нравится, все равно. Только хотел обрадоваться, как меня пометила полуслепая, среднелысая собака без задних лап, которые ей заменяли колесики. Я редко злюсь на животных, у самого хорек, который был слишком во всем, за что бы не взялся, и питон с суицидальными наклонностями, так еще и грезил одним только побегом. И вот я стою и воплю, как резаный, громким матом и проклятьями в адрес уже скоро мертвой шавки и её хозяина, которому так же жить осталось сутки, если вдруг я найду в себе такую добродетель. Я понял, что собачка была любимым питомцем того самого мужчины с книгой. Ну, в общем, мы не поговорили, меня увела успокаивать Эмма в женскую уборную, пока я старался спасти свои новые кроссовки, а Эпл все улаживал с мужчиной. А когда мы вышли, того и следа не было. *** Дни напролет я проводил в комнате мамы, либо в саду, который был действительно огромным, комната, которая, как видно, перешла мне по наследству, была красивой. Оказалось, что таланты к рисованию отошли, как и комната, мне от мамы, на стенах были нарисованы вороны и лепестки роз, сами стены были рыжего цвета. Большой платяной шкаф, заполненный одеждой, которая пахла зельями, иногда духами и лавандой, так же, кстати, пахло и от Снейпа… В углу стояла старенькая метла, но видно было то, что она была ручной работы, на ней были инициалы: Д.П. С.Б. Р.Л. Кто эти трое, я понятия не имел, ну кроме того, что первый это, очевидно, мой отец, метла была очень красивой, тонкая ручка, красивые прутья, на которых были ягоды, смотрелось очень… необычно и красиво, так по-женски. Так же целая полка книг по зельям, мама, оказывается, увлекалась зельями, в одной из многочисленных книг, которые я читал, была записка. Старая со смазанными словами, записка была заплаканной, и явно плакал не тот, кто писал, а именно что мама. Записка пусть была короткой, но трогательной. Казалось, что ни одно слово не было ложью, как бывает обычно: «Ты появилась в моей жизни очень неожиданно, и что бы я ни делал, я не могу этого изменить. Когда ты в кого-то влюбляешься, не уверен, что это как-то можно изменить. Да я бы и не стал. Лили, прошу, прости меня. Прости меня, я был не прав, Лили, позволь мне снова стать просто другом. Я готов им оставаться навсегда, только позволь быть рядом с тобой. Я не могу дышать. Эта боль, она сильнее меня, сейчас ты должна меня понять. В тебе моя душа, рядом с тобой я становлюсь лучше, ты моё лекарство, и пока ты не ответила «нет», я готов менять черно-белое на цвет, лишь бы ты была рядом со мной. Просто дай мне еще один шанс. Твой принц-полукровка». Я, наверное, раз сто уже перечитал эти строки, они были такие красивые, мне нравилась искренность в словах и то, что у мамы был кто-то еще, кроме отца, я, конечно, понимаю, что те были влюблены друг в друга. Но этот парень, принц, честно, мне меня напоминал, только более искренней, я бы, наверное, никогда не сумел сказать что-то такое Джеймсу. Я слабый.