Гарри Wolf Эванс

Простите, что прервал концерт, друзья, но я всегда танцую последний танец сезона. В этом году мне запретили танцевать. Но я все же станцую, и сделаю это по-своему. Я буду танцевать с девушкой, которая не только великолепно танцует, но и которая научила меня бороться за то, что мне дорого, любой ценой. Эта девушка открыла мне глаза на самого себя. Грязные танцы 1987 года Я сижу в кабинете директора, объясняя что, чёрт подери, произошло после того, как мы с Седриком взялись за кубок. Но сколько бы раз я не повторял правду, взрослым она не нравилась. Они едва ли не требовали от меня начать врать, говорить то, что больше бы понравилось обществу, но хочу расстроить, не всё всегда складывается как мы того хотим. Вот я, например, хотел закончить этот день не с опухшими от слёз глазами, а в объятьях Седрика, потому что по истечению почти двух лет я, наконец, сумел себя убедить в том, что начать отношения с хорошим парнем это верное решение, а теперь его нет, и этому виной моя глупость. А сейчас, видимо, принял тот факт, что моя магия стала чем-то мифическим, а Тёмный лорд живым и здоровым, хотя, конечно, это не факт, мужик пах так, словно был уже какое-то время мёртвым. В общем, сейчас в кабинете у Дамблдора было криков больше, чем в каком-нибудь хорроре, все были так заняты своими проблемами, что даже внимания не обратили на то, как я просто встал и буквально ушёл. Мои ноги сами меня вели, чаще всего они заплетались, и я начинал падать на всё ещё незалеченные колени. И вообще я шёл босиком в школьной пижаме, ведь меня буквально вырвали из постели в мед.крыле. Сейчас мой уставший от всего реального мозг куда-то меня вёл. Честно говоря, я не знаю, куда именно, просто продолжал идти по холодному каменному полу. Пройдясь едва ли не по четверти всего замка, я добрался до места. Этим «местом» оказался чистый кабинет, где на огромном столе лежал Седрик, казалось, он просто спит. Я подошёл ещё ближе к парню, его красивые карие глаза были плотно закрыты, а губы слегка приоткрыты, и я бы всё своё богатство и последние месяцы жизни отдал для того, чтобы этот пуффендуец оказался жив. - Седрик. – Казалось, позови я его чуть громче, он проснётся, ведь он не мог просто взять и умереть, не так неожиданно. Я же даже ни разу так и не сказал ему, что он мне нравится. – Эй, просыпайся. – Склонив голову над грудью парня, я опустил голову ему на плечо, чувствуя, как из красных от слёз глаз снова начали падать солёные капли. – Знаешь, я столько всего хотел в действительности тебе рассказать. – Я сжимал пальцами белую ткань, которой было накрыто идеально-красивое тело доброго отзывчивого парня, которого сложно просто взять и не заметить. – Например, я ненавижу, когда люди умирают. – Поэтому сейчас, как раньше, до блядского Хогвартса, я просто хочу закрыть глаза и отдаться тому чувству, да, после мне было отвратительно плохо, но я мог помогать, реально помогать людям. – Раньше я был сильнее, и если бы я только мог, Диггори, я бы вернул тебя, я должен вернуть тебя… Но я не знаю, как мне это сделать! – Слёзы ядовитой влагой жгли мне глаза, а капли пропитывали простынь, и больше всего на свете я хотел вернуть ту магию, чтобы снова «помочь». Да, эта помощь неправильная, едва ли не вредительная, но с ней я знаю, что поступаю верно, что всё ещё человек. – Седрик, я всё не знал, могу ли я тебе это рассказать, но я увидел тебя в первый раз ещё на первом курсе, когда ты бегал по стадиону. Помню, я тогда был под кайфом и с бутылкой, но при виде тебя я подумал: «И вот не лень ему». – Потеревшись носом о ткань, поднял голову, чтобы ещё раз посмотреть в это красивое лицо. – Я подумал о тебе. Тогда я думал лишь о себе, но ты всё равно нашёл место в моих мыслях. – Протянув руку к лицу парня, коснувшись когда-то тёплой мягкой кожи, я отдёрнул пальцы, словно обжёгся, хотя оно было близко к правде. Каким бы живым сейчас не выглядел Седрик, он был мёртв уже как второй час, и это я был виной его смерти! Закричав во всё горло, я скинул на пол свой плед, схватился за волосы на голове, всё продолжая кричать. Я не справился с болью внутри меня. Я кричал, кричал так громко, чтобы там, наверху меня наконец услышали. Да какого хрена все умирают, друг за другом, что мне такого сделать, чтобы люди перестали так быстро умирать? Что вас всем от меня, блять, нужно? За что его? Да почему… Упал, как игрушка, на пол, мои руки опустились, а глаза наткнулись на блеск, это было лезвие, тонкое, такие ещё в бритву вставляют обычно. Может, если я умру, буквально и навсегда, то те люди, которые годами мучаются из-за меня, перестанут гибнуть, словно расходный материал в игре каких-то ублюдков свыше? Если я умру, то найду того самого бога и всажу его же корону, или что у него там, так глубоко в его магическую задницу, чтоб даже все его последователи почувствовали, сука! Аккуратно взяв пальцами лезвие, я постарался встать с пола, взявшись за край стола, на котором лежал Седрик. Но, ухватившись столь неустойчиво, я не только не встал, так ещё и ткань, что всё время накрывала тело, лежала теперь на полу, показывая мне полностью обнажённое тело подростка. Красивый. Какой же он чертовски красивый. Прости меня, Седрик, прости, я должен был сказать тебе «нет» так, как делал всё это время, должен был сам взяться за тот кубок, не подвергая тебя очередной опасности… - Эй, ты был слишком хорош для меня, такие, как ты, хорошие, должны находить себе людей, что будут согревать любовью. – А я словно чёрная дыра, могу только забирать, ломать и портить, мне просто нельзя было позволять жить. – А такие, как я, вообще не должны жить. – Опустив глаза на лезвие, я впервые без алкоголя и таблеток вонзил себе лезвие в руку и провёл им вдоль руки, и так ещё два раза на другой руке. Удивительно, но больно не было, я скорее чувствовал спокойствие. Сморгнув слёзы, я поднялся с пола и всё теми же заплетающимися ногами стал уходить из кабинета с мёртвым телом моего друга, на прощание говоря ему: - Скоро увидимся. – Идя по коридору, я шатался, слышал чьи-то голоса и улыбался, ведь это были голоса из моего прошлого, не самого плохого прошлого, ведь там всегда был Джеймс, я никогда его не ценил. И за это так ненавижу себя, но скоро оно всё должно закончиться, и когда я увижусь с моим волком, я скажу ему, как мне было всё это время жаль, что я виноват перед ним. Я помню каждое омерзительное и порочное, самоненавистное действие, которое я совершил, и хочу уверить всех, оных было начисляемое количество. Наркотики, неуважение, уже не говоря об алкоголе, я так ждал, что смогу измениться, но в результате своих нерациональных действий я в очередной раз подверг опасности людей и стал причиной смерти дорогого мне парня. Я заслуживаю медленной смерти, от потери крови. Ведь я всегда был чёртовым ублюдком с деньгами и властью, но у меня была отменная маска. - Гарри. – Выйдя из-за угла, не поверите на кого я натопал, это был собственной персоной парень круче меня и того ублюдка из фильма «Мумия», который постоянно сбегал и предавал. - Билли, мать его, Лумис, а ты и правда оказался убийцей в маске! – Слёзы, которые слегка подсохли, снова выступили у меня на лице, пока я стоял, облокотившись плечом на стену. – Я верил тебе… - Я знаю, на это и был расчёт. – Рассмеявшись, я обронил пару слезинок, отталкиваясь от стены, хочу умереть не в компании этого парня. И это когда мне осталось всего пара минут, я уже едва могу держать глаза открытыми, не то, что на ногах стоять. - У тебя получилось, ты уничтожил меня, поздравляю, иди к хозяину, он даст тебе косточку. – Проходя мимо парня, или скорее пошатываясь мимо него, я уверенно двигался к туалету, хочу напоследок выкурить сигарету, а ещё мне как-то раз два года назад Миртл обещала, что если я умру, то могу поселиться у неё в туалете. – Мне казалось, я обрёл часть себя, которой мне так не хватало. – Перед глазами всё плыло так, словно я был под кайфом, но это были не наркотики, всего лишь смерть. Перед глазами красивые вспышки света, это фейерверк, который я видел на ярмарке в Куинсе, мне тогда было только три года, и сидя на плечах у Яна с огромным яблоком в карамели, я думал, что ничего красивее я уже не увижу. Но пока моё тело неумолимо летело к земле, перед глазами вспыхнул образ очаровательного блондина, который так красиво, но редко улыбался, и его глаза, такие чистые серебряные глаза в свете солнца, вот она настоящая красота, в его глазах, улыбке, и в том, как он раньше называл меня «Потти». Я так скучаю по-своему Драко, который пусть частенько злился на меня, но всегда мог найти ту самую минуту. - Поттер! – Я чувствую его жар, такой знакомый жар тела Билли, и знаю, что он ублюдок и козёл, которому грушу в жопу затолкать надо. Но при этой ненависти я так рад умирать на его руках, только на его руках, ведь я так привык к этому жару тела. - Я бы всё равно бы подружился с тобой, не смотря на то, что ты сделал, всё равно… – Совсем немного, осталось совсем чуть-чуть, и вот она, та самая свобода от жизни, мне больше не будет больно, отпадет необходимость в тех таблетках, что я пил тоннами, и я перестану быть умирающим ребёнком, всё просто закончится. – Я так рад, что это ты. - О чем ты, я всё исправлю! – Из последних сил, я аккуратно взял руку Лумиса и сжал в замок наши пальцы, тихо проговаривая. - Жалею лишь о том, что не сумел потанцевать с тобой. – Это был тот самый выдох, на котором всё заканчивается, а это моя последняя мысль, и она была о книгах. За всю свою жизнь я прочёл такое большое количество романов, и там всегда говорилось о том, что любовь это центр вселенной. И я с ними согласен, ведь мой центр — это маленький домик с двумя нескладными мужчинами и их годовалой дочкой, мой центр это красивый блондин с самыми мягкими губами, по которому я скучал все эти годы. Закрывая уставшие глаза, я выдохнул всю боль, которая была во мне с пяти лет, все говорят, что умирать больно и неприятно, но я готов это опровергнуть, ведь сейчас я был счастлив. *** Я лежал на чём-то мягком, из огромного окна, которое я не видел, но чувствовал, лился солнечный свет, словно морская вода, которой пропахла квартира, или дом, я всё же не знаю, где я был. Но вместе с запахом морской воды в этом месте витал аромат бекона и запах корицы. Но самое лучшее я оставил напоследок, отчего мои губы принимали форму улыбки, в этом месте, где я был, играла тихо, но сказочно приятно: «I Love You - RIOPY». Если вы не слышали эту мелодию, то, скажу честно, ваша жизнь не имеет смысла. Потянувшись, я всё же открыл глаза, и оказалось, что я всё это время спал на огромном антестрессе, я не знаю, что это за штука, но она чертовски мягкая. И с него было видно кухню, на которой без рубашки в одних шортах с босыми ногами стоял Билли, а у него всегда была эта татуировка с драконом и тремя магами, словно из детской настольной игры. - Почему не дал мне умереть? – Мои руки были перебинтованы, на моих ногах были мягкие носки, светлые джинсы, и белоснежный топ, я никогда ещё не был во всём белом, чувствую себя слегка странно, словно стал каким-то другим. - Потому что ты стал мне семьёй. – Повернувшись ко мне лицом, Билли улыбнулся той улыбкой, что могла легко свести с ума любую девушку, и честно, в этот момент и я чувствую себя легкомысленной девушкой. – Ты был добр к странному парню, которого, честно говоря, все избегали. – Билли, пожав плечами, подошёл ко мне с чашкой ароматного кофе. – Я хотел притвориться каким-нибудь идиотом, с которым бы ты подружился, но в итоге я был с тобой настоящим. – Ага, ведь люди, которые могут сделать больно, обычно те, кто ближе всего, поэтому мне реально больно. Но я сумею вынести ещё столько же боли, потому что не могу оттолкнуть этого человека. – Я понял, как мне ты дорог, в ночь Святочного балла, думал, оттолкну тебя, и потом будет проще, но, когда ты упал, я наконец осознал. – Забрав ту самую чашку, которую он мне дал минуту назад, Билли поднял меня на руки и, донеся до стола, усадил на него, поднимая мои руки в бинтах. – Я умру, лишь бы тебе больно не было, душу сатане продам, чтобы ты улыбался. Гарри, десять месяцев с тобой были лучше, чем вся моя жизнь в общем. – Скинув его руки со своих, я обнял свой недостающий элемент тела. Ведь правду говорят, что мы рождаемся лишь половинками, и пока мы живы, если повезёт, найдём того человека, который окажется частью нас, делая нас полноценным. – К вечеру всё будет как прежде. - О чём ты? – Билли провёл рукой по моим волосам, отчего я ещё больше взволновался, ведь он чего-то недоговаривал. – Говори! Билли! - Я не умею, как ты, воскрешать мёртвых, но, когда я был ещё подростком, мы с друзьями создали опасный артефакт, что заморозил мою жизнь. Я бессмертный, Гарри. – Не понял, это вообще как, то есть я понимаю как, почти, но… Опустив глаза, я постарался скрыть не только удивление, которое вызвал Лумис, сказав подобное, но и полное незнание. – Малыш, ты же читал роман «Портрет Дориана Грея»? - Конечно. – Аккуратно, словно за день я стал самым дорогим объектом в жизни, он спустил меня на пол и захотел было куда-то отвести, когда я наклонился, прихватив с собой кофе. - Не удивляйся, но на самом деле мне уже сто тридцать три года. – Я бы уронил от удивления чашку, если бы уже не шутил на тему того, что Билли умён не по годам, а ещё иногда он вёл себя как старик, то есть как я, так что нет, я не удивлен, но каким таким кремом молодости он пользуется, очень даже интересно. – А ещё моим близким другом является Альбус, то есть Альбус Дамблдор. Он, я и ещё один парень дружили на протяжении всей нашей молодости, и вот однажды, когда нам было по шестнадцать, наше несломимое трио создало артефакт, сильный и могущественный, но чтобы закончить его создание, была необходима человеческая кровь. – Пока Лумис рассказывал, его улыбка была чертовски красивой, боюсь, скоро слюной давиться начну. Парень вёл меня в подвал, и да, у меня даже сомнения не возникло. – Мы сыграли в «камень, ножницы, бумагу». Я проиграл. Это было так глупо, честно говоря. Но как только я дал своей крови, моя жизнь остановилась, я навсегда остался шестнадцатилетним подростком. – Порывшись в кармане своих полубриджей, он достал красивый ключ, и прежде, чем я успел хоть что-то спросить, дверь открылась, и свет магически зажёгся. Это была словно комната с драгоценностями, старинными вазами, картинами, книгами и многим другим, но Билли отвёл меня к углу, где за красным бархатом, видимо, была картина. – В 1996 году вышел фильм «Крик», и в тот день я сменил своё имя, ведь оно напоминало мне о том, кем я больше не мог быть. – Так вот она, причина, почему Билли зовут как убийцу из моего любимого хоррора! – В первый год своего бессмертия я столько пил, вёл отвратительный образ жизни, что мои друзья отвернулись от меня, а я хотел, желал всем нутром, лишь одного, чтобы обо мне узнали. И под заклятьем Империо маггл написал про меня книгу; «Портрет Дориана Грея». – Я поднёс тёплый кофе к губам, когда Билли неожиданно снял с картины бархат. И за той тканью вниз на пол полетела чашка с кофе. На картине был наполовину разложившийся человек, он был слеп, у него ни зубов, ни волос, он был пугающе уродлив и знаком. – Гарри, маня зовут Дориан. - Это ты? – Меня буквально трясло от страха, как этот обворожительный блондин мог быть тем уродом с картины, да любой гнилой зомби и то красивее будет! - Да, это моё истинное лицо. – Меня едва не тошнило от увиденного, но даже так я наклонился к картине и легонько коснулся старого морщинистого лба этого человека с картины. - Если бы у меня был бы такой портрет, я выглядел бы ещё хуже. – Выпрямившись, я взял руку Билли в свою, любуясь его красивым лицом, тем, как его глаза блестят в этом свете. – Мне не важно, какой ты. - Гарри, проклятье можно отдать другому, и я передал его ночью Седрику. – Наклонив слегка голову, я не понимал к чему вёл сейчас Билли. – Процесс необратим, и когда вместо моего лица тут появится Диггори, я умру. - Нет… – Убрав руки от Билли, я перевёл глаза ещё раз на портрет и снова на своего друга, ничего не говоря, стал подниматься обратно наверх. - Ты страдал, у меня выхода не было! – Слёзы снова стали наворачиваться на глаза, отчего я чувствовал себя какой-нибудь беременной дамочкой. – Только так я мог вернуть тебе друга, да и я уже прожил больше нужного! - Ты идиот? – Развернувшись к парню, я правда старался его понять, но единственное, что меня касалось, было тем, что Билли умрёт, мой Лумис умрет. – Или правда думал, что я сумею нормально жить, зная, что ты отдал свою жизнь для того, чтобы жил Седрик? Ты нужен мне! – Меня схватили, прижав к сердцу, пока я плакал навзрыд, ведь в голове у меня крутилось: «процесс не обратить». Я сидел в глубоком кресле, не зная, что мне сказать, или хуже того, что мне не следовало говорить, но единственное, что крутилось в моей голове, было тем, что через считанные часы парень, который был реальной частью меня, умрёт. - Ты не хочешь со мной поговорить? – Поднимая глаза на Билли, я печально улыбнулся, потому что факт, я хочу поговорить с ним, хочу это делать каждый день до своей смерти, хочу, чтобы Билли был счастлив, а не умер из-за того, что мне сложно пережить смерть другого близкого человека. – Если тебе станет легче, то я уже прожил больше положенного, а Седрик, ему только семнадцать, пусть парень испытает как счастье, так и горе, я правда хочу, чтобы он жил. - А ты? – Этот вопрос меня сейчас волновал куда больше, да, я скотина и тварь, раз так думаю, но как можно просто взять и отдать свою жизнь, ведь Седрик и Билли даже не общались, этот идиот всё делает из-за меня. - Пойдём я кое-что покажу. – Билли помог мне выбраться из кресла, провёл до второго этажа. Всё это время он возился со мной так, словно я был бомбой замедленного действия, да и, честно говоря, я чувствовал себя примерно так же. И вот поднявшись на второй этаж этого домика, в котором каждый уголок пах морем, я прошёл к открытой двери, где в уютно уставленной спальне на постели явно для троих, если не для четверых, лежал он, в белой пижаме с корабликами. Седрик выглядел так безмятежно, его бледные до этого губы были розоватого оттенка. В солнечный лучах и лёгком ветре из открытого окна мой на минуту парень выглядел как сказочный принц, что нуждается в поцелуе. – Во всём лабиринте были камеры, и я видел, как этот парень шёл к победе, и так же я видел, как вы целовались, как он смотрел на тебя и отчаянно старался спасти от того паука. – Хоть что-то хорошо, так значит, я всё же не поехал головой и за всем шоу, которое я буду называть «Голодными играми» действительно шла слежка. Но сейчас не об этом, я словно зачарованный моментом, подошёл к постели Диггори, и, как в сказке про спящую красавицу, где только поцелуй истиной любви мог разбудить принцессу, наклонился к лицу парня, едва ли не со слезами проговаривая. - Любуйтесь ею пред концом, глаза! В последний раз ее обвейте, руки! И губы, вы, преддверия души. Запечатлейте долгим поцелуем. – Мои слёзы упали на лицо Седрика, пока я сам легко касался тёплых губ, таких манящих нежных губ. Разорвав столь дивный поцелуй, не смотря на Билли, моя рука сама потянулась к мягким волосам, не верится, что его нет. – Его губы тёплые. - Неудивительно, ведь через пять часов он снова будет живым. – Посмотрев на Билли, я понимал, что уже ничего не могу изменить, прямо как собственную болезнь, она есть, и с ней мне уже ничего не сделать, но пока что я кое-что ещё могу. - У нас есть пять часов? - Да. – Поднявшись с постели, на краю которой я сидел, подойдя к своей половинке, не без слёз я взял его за руки и, стараясь действительно не разреветься, предложил. - Хочешь блинчики? Я чудно готовлю! – Я говорил это с улыбкой и правда старался не плакать, но знать, что через пять часов тот, кто стал частью меня, буквально исчезнет, было чудовищно. - С радостью. – Сжав мою ладонь в своей, Билли снова повёл меня на кухню, где сам до этого готовил завтрак по всей видимости. – Я тут уже начал готовку, так что давай я сделаю ещё кофе, а ты приготовь блинчики. – Ничего толком не ответив, я просто стал готовить, ведь, пока ты занят, не так больно. Хотя это было не так, но я старался изо всех сил изобразить обратное. Пока моя рука не схватилась за горячую ручку старой сковородки. – Гарри! – Блины удались наполовину, в то время, как кофе был прекрасным, куда лучше, чем любой, который мне приходилось пить. И вообще, пока я сижу на столе, мой Билли перевязывает мне руку, и я боюсь того момента, когда этот парень исчезнет. – Прошу, будь хоть немного аккуратнее. - И что будет теперь? – Я не могу притворяться, что всё в порядке, когда это не так, думаю, и сам Лумис этого не хочет. – Дай угадаю, ты не хочешь говорить. - Вообще-то хочу, например, рассказать тебе, что в детстве, когда я был расстроен, моя мама готовила самый вкусный яблочный пирог. – Билли даже не смотрел на меня, лишь лёгкими движениями своих изящных пальцев водил по моему ожогу на ладони. – А ещё у меня был младший брат, Генри, он так красиво пел, что сердце замирало. – В этот момент я понял, почему с самого начала целиком и полностью доверял Лумису, он напоминал мне меня, а как я говорил раньше, я доверяю лишь себе, а он изначально был частью меня. – Отца я никогда не забуду, он учил меня охотиться, мы вместе занимались магией, и я был чертовски счастлив. – Впустив руку из ласковых пальцев Билли, я нежно его обнял за плечи. – Моя мама умерла молодой, отец погиб на войне с Грин-де-Вальдом, а мой младший брат скончался от старости ещё в прошлом году. — Вот оно, проклятье бессмертия, все, кого ты знаешь, любишь, помнишь, умирают в то время, как ты продолжаешь жить. – Я пытался убить себя такое немыслимое количество раз, всё для того, чтобы ещё хоть раз увидеть свою семью. – Слёзы горячие, словно капли огня, падали мне на шею обжигая мягкую кожу, и эта приятная боль гласила о том, что пока ещё Билли был со мной. – Все эти годы я ждал, думал, и когда появился ты, Гарри, я наконец понял, что время пришло. Как бы сильно я не хотел остаться с тобой, время, прожитое мной, подошло к своему концу, я просто ждал тебя. *** Наша жизнь состоит из моментов. Счастливых, грустных, иногда таких ужасных, которые мы хотим забыть, но эти моменты сами по себе отражают нас. Вот например, мы с Билли на пляже, он рассказывает мне про свою семью, и я понимаю, что его жизнь была куда лучше моей. Так же проскакивают моменты воспоминаний о том, как когда-то давно Билли общался с Альбусом, тем самым, что Дамблдор. И тогда я понимаю, что мой директор в юности был отличным парнем, хотя и сейчас он неплохой, но, когда ему было шестнадцать, он действительно умел веселиться. С каждым часом, что Билли был со мной, его лицо становилось бледнее, и кажется, появлялись морщины. Мне показалось, этот огонек безмятежности и счастья начал уставать. Сейчас Билли выглядел как тяжело больной человек, у которого остались лишь считанные часы, он выглядел как я в самые худшие мои моменты, в те дни в больнице под пристальным надзором врачей. Дом, в котором мы находились, оказался Лумиса, буквально его, земля досталась парню от отца после войны, а этот милый коттедж Билли построил сам, не без труда и магии, конечно. Каждый дюйм этого домика был сделан руками этого парня, и это не могло не удивлять, когда я в свою очередь не мог построить и карточного домика. Прогулявшись по пляжу, я понял, что мы находимся на юге Франции, ближе к Монако, и это было волшебное место, где вода была тёплой, а песок белым и мягким, словно зачарованным. После Лумис рассказал, что пляж видят только маги, и то не все, поэтому он остался таким же, как и тысячи лет до этого. Пляж белой звезды, сказочное место, я бы тоже был не против здесь умереть. И да, Билли в подробностях рассказал мне о своем проклятье, точнее тёмном артефакте, который он создал с друзьями, будь он тогда хоть на грамм умнее, сказал, что идея пахнет «горелым». Это было запечатывающее проклятье картины, которая становилась тёмным артефактом напрямую связанным с хозяином, и что не делай с этой картиной, её было невозможно уничтожить, лишь передать свой крест, но как только ты это делаешь, сам обращаешься в пыль… И так до бесконечности. В первые годы это чертовски весело, вечное пьянство, бои без правил, ведь сколько лицо не бей, на нём не останется следов. Всё было лишь на картине, и пятьдесят лет эта игра в бессмертного была действительно веселой. Но в один момент ты понимаешь, что и не живёшь вовсе. Билли это понял в семьдесят втором году в горах Аппалачи, когда юный солдат вернулся к красивой жене, и ведь девушка с огромным животом ждала своего парня, она и их чёрных кот. Лумис не мог толком описать, что именно заставило его почувствовать внутреннюю пустоту, девушка, которая не смотря ни на что, полгода ждала парня, не получая ни единого письма, или же парень, который вернулся к девушке, хотя мог и сбежать от ответственности. А может вообще дело было не в паре, а в их чёрном коте, который на самом деле был магом, точней анимагом, и дело было всё в том, что кот был влюблён в особу с самого детства, а та выбрала идиота-спортсмена, который в итоге ушёл на войну. Билли сам не понимал, что тогда поменялось, но больше он никогда не напивался до чёртиков в глазах и перестал вести себя, как полный идиот, и вступил в ряды юного Волан-де-Морта, ведь парень говорил красиво, что магглы портят кровь, и всё в этом духе. Выслушав Лумиса, я тоже захотел чем-то поделиться, и этим чем-то стал долгий рассказ о Дмитрии и всех моих фобиях, и пока я рассказывал, сидя на столе, то парень с самыми красивыми татуировками готовил нам ужин, изредка комментируя мою не самую счастливую историю из жизни. А так же мне в голову ударило рассказать об отцах и чае, которым их угостил, честно говоря, всё ещё ненавижу себя за это, но кое-какой блондин лишь смеялся, хотя я и видел грусть в его глазах, ведь такая же была и у меня. Когда Билли спросил, могу ли я хоть как-то может частично вернуть память отцам, я сказал то же самое, что и мне три часа назад сказал парень: «процесс был необратим». Пускай это меня злило так же, как и возвращение Седрика, нет, я был рад, правда, всей душой рад, что Диггори вернётся к отцу и сможет подтвердить мои слова, но какое это имело отношение к тому, что я чувствовал по отношению к Билли? То есть, я могу радоваться за одного, но при этом переживать за другого, ведь это логично, ведь искренне я люблю обоих. Но когда остается буквально полчаса, радость за то, что вернётся один человек, но при этом другой растворится в небытие, и, если ты захочешь пойти к нему на могилу, ты не знаешь, будет ли она у него. Точно так же, как с могилой малышки Нины, она есть, могила есть, и она находится в Грин-Вуде, ряд сорок три могила девятнадцать, могильный камень это огромный белый кусок мрамора, на котором сидит маленький ангел и плачет… Всё красиво и дорого, вот только тела нет в самом гробу, там детские книжки, рисунки, одежда и любимые вещи, но тело ребёнка так и не сумели достать с того чёртового дна. Чувство, которое я сейчас чувствую, можно описать, как стоять над обрывом. Кто-то говорит, что пропасть манит и хочется прыгнуть, но у меня не возникает этого желания. Я лишь испытываю безмятежность и чёткое желание что-то изменить, или хотя бы повлиять на изменения, но, к сожалению, этого было уже нельзя сделать, мне остаётся просто побыть с Билли рядом последние тридцать минут его времени. И вот он, дамы и господа, Билли Лумис, в его старом вязаном свитере и белых брюках, выглядит лучше любого парня своего почтенного возраста. В гостиной домика у моря заиграла трогательная песня: «Nat King Cole. L-O-V-E». И я понимаю, что этот парень в ярком солнечном свете с его красивыми глазами, пшенично-золотистыми волосами, никакой не Билли, он изящно утончённый Дориан. - Я задолжал тебе танец. – Я ещё ни разу не назвал Билли его настоящим именем, я даже не знаю, хочет ли он этого, но вот он, прекрасный образ идеального мужчины, который идеально мне подходил. Он не ревнив, красив, умён, спортивен и старше меня не только умственно, и это было прекрасно-идеально. Протянув руку своему «идеальному парню», я вышел с ним в центр комнаты и небыстро стал танцевать белый вальс, положив свою голову на плечо Дориана, в этот момент стараясь не думать о времени. Сейчас мой прекрасный подросток с его вечно-румяными щеками был старше, и постарел он буквально у меня на глазах. Нет, нет, он не такой, как на картине, но и шестнадцать Дориану уже не дашь. На пластинке сменилась песня, я едва не зарыдал, услышав её, и вот умеет же, гад, втянуть меня под песню: «the righteous brothers», я почувствовал себя малышкой Бэби, которую закрутил в танце, подобном признанию в любви, Джонни. Подняв меня на руки, Дориан понёс меня обратно на пляж, и всё было действительно красиво и волшебно, и я не мог не смотреть ему в глаза. – О чём думаешь? - Из-за тебя я больше никогда не смогу посмотреть Грязные танцы. – Опустив меня на песок, Дориан сел у меня за спиной, позволяя мне откинуться на его грудь. - Отчего же? Хороший же фильм! Я бы сказал, классика. – Да я и не отрицал, что фильм был прекрасным, вот только один шикарный парень воплотил мою мечту в жизнь, станцевав со мной под шедевр про любовь, и каждый раз, когда я буду смотреть тот фильм, буду плакать как девушки над Хатико. – Я бы хотел посмотреть его с тобой, с попкорном и горячим шоколадом. - Эй. – Я посильнее сжал руки Дориана у себя на талии и поцеловал его прекрасную горячу кожу в уголочке на шее. – Может, есть другой мир, где ты не умираешь, и есть другие мы, и они вместе, вот так же сидят только на полу в гостиной и смотрят Грязные танцы. - Я завидую тому себе. – Я же старался изо всех сил не заплакать, чтобы не расстраивать Дориана ещё сильнее. – Как думаешь, какой момент фильма они сейчас видят? - Самый лучший, тот, где Бэби учится танцевать! – Я уже кусаю себе губы, стараясь навсегда запечатлеть у себя в памяти аромат тела Дориана, так же, как и чувство тепла, когда он обнимал меня вот так на мягком, как снег, песке, с одним отличием, песок был горячим. – И тот я, он под впечатлением от фильма, повернётся к тебе и поцелует. – И Дориан, подняв мой подбородок, поцеловал мои губы, и я снова почувствовал, как мою кожу обожгли его огненные слёзы. - И тот я, он скажет тебе, Гарри, что любит. – Я лишь кивнул, посильнее обнимая Дориана, стараясь не расплакаться, я не могу показать свою слабость. - И это свидание будет лучшим в жизни у того Гарри, ведь он так же любит Дориана. – Когда я произнес имя своей второй половинки, то почувствовал, как его руки ещё сильнее стиснули меня в своих объятьях. - Спасибо, Гарри, это очень важно для меня. – Закрыв глаза, и тем самым смочив ресницы слезами, я вспомнил того Билли Лумиса из начала года, когда мы встретились в библиотеке, он был чертовски крут, не верилось, что это он сейчас плакал. - За что ты меня благодаришь? – Губы Дориана коснулись моих волос в то время, как я целовал руки своей второй половинки. - Я так давно не слышал своего имени… – Голос Дориана звучал слишком хрипло, так же, как и дыхание стало замедляться, сам парень хватался за меня всё сильнее. – Я правда люблю тебя, малыш. – Внутри меня была нескончаемая буря, я был готов орать во всё горло, пока не сорвал бы голос, но вместо этого ещё раз поцеловал мягкую кожу Дориана. – Могу ли я попросить тебя отдать письмо, которое я оставил на кухонном столе Альбусу? - Конечно, я всё сделаю, Дориан. – В объятьях самого горячего из моих парней во всех понятиях я испытал то, чего никогда не ожидал. Кончики моих пальцев замерзли, отчего я весь напрягся. - Пожалуйста, назови ещё раз моё имя… – Проглотив ком в горле, дрогнувшим голосом я в последний раз позвал своего красивого идеального парня. - Дориан. – Я упал на песок, словно сорвался с обрыва, и всё. Потому что больше меня ничего уже не держало, песок был тёплым, но меня бил мороз по всему телу, ведь Дориан Грей, мой Билли Лумис, только что умер, и никому, кроме меня, не было никакого дела… Я хотел устроить истерику, крича, ломать всё вокруг, пить прямо с горла водку, забываясь в алкоголе, но вместо этого я резво поднялся с песка и побежал в дом, где на столе в действительности лежало письмо с одной лишь разницей, оно было не одно. - Гарри? – Седрик стоял возле лестницы и, держась за голову, смотрел на меня, и это было так же прекрасно. Не беря писем, я побежал к Седрику, обнимая своего не удавшегося парня за плечи. - Ты вернулся! – Если бы не Диггори и три чашки чая с ромашкой, мои бы крики было бы слышно на Аляске, и тогда в этот момент, сидя за столом, я вернулся к той мысли, что одному быть проще. Ведь я понял, что мне нужна была любовь. И я, как дурак, стал зависеть от человека, хотя так старался себя от этого оградить. И теперь, когда я построил вокруг той любви жизнь, что мне делать, когда она развалилась? Я не выдержу этой боли, ведь потеря любви это как повреждение органа, с одной лишь разницей, та боль проходит, а эта может длиться вечность… Словно по нотам, я всё объяснил Седрику, ну как всё, то, что мне успел рассказать Дориан, про те пять часов, и что случилось позже на кладбище. Мне до сих пор не верится в то, что я там вытворял, при том, что магической силы во мне не было, словно это был и не я вовсе, казалось, то, что я делал, было из удалённого участка моего мозга. Эта злость, ярость, они едва ли не стали отдельной личностью во мне, я помнил сказку, про которую говорил Тому, но чтобы сотворить такое! Это же чистой воды чёрная магия, что пахнет гнилью. И вот в тот момент полного отчаянья из меня что-то вырвалось, и я не уверен, что это было что-то хорошее. Но несмотря ни на что, я помог Седрику одеться, в то время, как он продолжал всё спрашивать зачем совершенно незнакомому парню помогать ему. Я пытался как-то отклониться от вопроса, и это напоминало мне игру в вышибалы, и сейчас Диггори снова прицеливается для броска, задавая очередной вопрос. В школу мы вернулись самым лучшим способом, воспользовавшись моим медальоном, и так, к слову, что бы всё прояснить и поставить все точки над «и», моя магия не вернулась, то есть Дориан сказал, что возвращаться она будет чертовски медленно, проклятье такое, и вообще по сути она могла и не вернуться, но раз того, кто забрал силу не станет, по сути она должна вернуться. Но, честно говоря, из-за всей этой магии я потерял куда больше, чем обрёл, начиная от семьи и заканчивая мелкими бытовыми вещами, не так уж я и расстроюсь, если мои силы не вернутся. Но потом я вспоминаю про Патрицию и то, что я одолжил девушке свою болячку, и что ту следует мне вернуть, пока, скажем так, Драко не стоял на кладбище, прощаясь со своей девушкой, провожая ту в чёртов последний путь. Оказавшись в центре Большого зала под вечер, мы буквально оказались на прощальной речи директора, где он говорил, какой был замечательный юноша Седрик Диггори. Я лишь глаза к небу пару раз закатил и, шлёпнув парня по его жопке, тем самым подтолкнул своего неудавшегося парня к его ошарашенному отцу. Красивое воссоединение отца и сына, Амос всё благодарил меня, все, видимо, посчитали, что это был я, раз до этого я уже такое вытворял, и пока все радовались за счастливое воскрешение Седрика, я подошёл к директору и аккуратно взял его за руку. - Ох. Гарри, где же ты был, мой мальчик? Мы все представили самое худшее, решив, что вас с мистером Диггори забрал убийца, чтобы закончить своё тёмное дело. – Убийцы не было, лишь парень, которому повезло или не очень прожить долгую, но не слишком счастливую жизнь, который всего час назад растворился в небытие у меня за спиной. Чувствуя всем телом холод, опустив глаза, я потянул директора за руку, уводя его под счастливые крики за собой. Удивительно, но Дамблдор, ничего не спросив, спокойно последовал за мной. Добравшись аж до самого кабинета директора, я встал возле горгулий, боясь посмотреть на Дамблдора, казалось, гляну на него и увижу те рисунки, что мне показывал Дориан, на них были люди, которые к глубокому его сожалению покинули его. – Мой мальчик, ты что-то хочешь мне сказать? - Да. – Подняв глаза на директора, я действительно увидел персиковые щеки, про которые мне рассказывал мой Дориан, кукольные голубые глаза и детское личико с волнистыми золотыми кудрями. – В этом году я познакомился с кое-кем, его зовут Билли Лумис. Вы помните его, профессор? - Такой неприметный паренёк, вы жили в одной спальне. Видел, он везде за тобой ходил, когда не было уроков. – Пару раз кивнув, всё так же сдерживая слёзы, я из своей мантии, точнее мантии Дориана, которая хранила его запах, достал слегка помятый конверт с письмом для сладкого персика, там так и было написано. - Да, вот только он такой лжец. – По моему лицу заструились слёзы, я не мог больше держаться, ведь его больше нет, и никогда не будет, я не сказал ему «пока», я просто не успел. – Его звали Дориан, директор, он вас знал, просил передать это письмо его «сладкому персику». – Выхватив у меня из рук конверт, директор смотрел на него, не веря своим глазам. - Вот я дурак, а ведь он всегда использовал для заклятья изменения внешности один и тот же тип людей, чтобы мы с Геллертом могли всегда его узнать. – Улыбнувшись, директор по-детски прижал конверт к груди, смотря на меня детскими голубыми глазами, и тут меня накрыло. – Где сейчас Дориан? - Он умер, это он вернул Седрика, теперь Диггори в картине. Простите, директор, мне так жаль, он просто исчез… – Поклонившись зачем-то директору, я быстро убежал, оставляя того в своих мыслях и чувствах, потому что мои уже было невозможно держать в себе. Я бежал, как укушенный, по коридору, слёзы мешали нормально видеть, как и трещина на очках, и вот я снова в кого-то врезался и оказался сидящим на человеке, смешно до боли, но этим кем-то, и никак иначе, оказался Драко, мать его, Малфой. Словно боли в жизни мне не хватало. На его лицо стали падать мои слёзы. – Прости. – Быстро извинившись перед сбитым с ног подростком, я быстро продолжил свой путь, пока не добрался до излюбленного ряда в пустой библиотеке. Не переводя дыхание, хотя мне бы стоило, я достал письмо из кармана, безумными глазами начиная читать последние слова моей второй половинки: «Привет, Гарри, сейчас ты спишь у меня на подушке-кресле, и ты очаровательнее любого ныне живущего котёнка. Я знаю, что не сумею всего тебе сказать, когда ты проснёшься, так что всё по мелочам. Во-первых, мне так жаль, если бы я только мог, то отмотал бы время и не дал бы тебе и всем остальным участникам зайти в то проклятое место… Мне правда жаль. А также я всё время думал и не мог тебе этого сказать с тем посылом, с которым весь год тайно хотел, потому что ты так влюблённо всегда смотришь на того Малфоя, и я могу надеяться только на то, что ты получишь свой счастливый конец. А сейчас я люблю тебя, очень сильно люблю, за все мои сто тридцать лет я ни разу так не влюблялся, ведь ты совершенный со всеми своими недостатками. Мой дом теперь твой, прошу, позаботься о нём, ведь в этом доме вся моя жизнь, лишь он, и книга «Портрет Дориана Грея» действительно подтверждают, что я существовал. Гарри, я знаю, тебе будет больно, но ты должен кое-что ещё узнать. Не доверяй слишком сильно Альбусу, это уже давно не тот мальчишка с персиковыми щёчками, которым его знал я. Не скажу, что он плохой, но и хорошим уже, к сожалению, назвать не смогу, совсем другое дело Снейп, да, знаю, он тебе не нравится, и это нормально, потому что он говнюк, а ещё он твой отец. Твоя мама была не ангелом, которым её все считают, она изменяла Поттеру, и тот знал, он любил тебя как родного, но ты должен понимать, что именно Снейп твой родной отец, я к тому, что ты не одинок. Я украл у него дневник или книгу записями его мыслей, не так важно, но она у тебя в тайнике в библиотеке, так же, как и новенькая бутылка бурбона, потому что водку переоценивают. Прости меня, Гарри, я так облажался, но надеюсь, когда мы сумеем ещё раз встретиться, когда-нибудь в другой жизни, например, ты и я сможем принять друг друга, потому что я буду любить тебя всегда, чисто и бесконечно. Ты стал для меня самым близким человеком, без тебя я не знал, какой я человек и что вообще могу на самоотдачу. Прошу, Гарри, проживи жизнь так, чтобы потом было не грустно вспомнить. И ещё не благодари, я убрал то, что тебя расстраивало. P.S. Посмотри на свою руку после того как примешь душ. С любовью в бесконечность, твой на веки Билли Лумис. Всегда буду твоим маньяком». В письме так же были документы на дом и всё имущество в нём, это точно давало понять, что его больше нет. Я медленно опускался на пол библиотеки, по моему лицу катились слёзы, сил не было, хотя до этого я хотел кричать, круша всё на своем пути, и в голове лишь преследующий меня кошмар. Словно я кричу, но меня никто не слышит, и при этом я не могу проснуться. Я бегаю по лесу, пока ноги не начинают вязнуть в тине. И мне так страшно, ведь те, кто так важен для меня, что без них я чувствую себя никем, и суть того кошмара, что я просыпаюсь рано или поздно, но сейчас уже ничего не изменить, потому что я не сплю, просто Дориан умер… За один год он сделал мне больше, чем некоторые люди за всю их жизнь, и, лёжа на полу, я прижал к груди письмо, глотая свои слезы.