Astronauts.

One love, two mouths One love, one house

- Джерард? Я медленно парил в пространстве, заглядывая в каждый отсек в безуспешных попытках найти обозленного напарника. Рэй вкратце рассказал мне события прошедшего года, объяснил, что мы можем делать на борту корабля, но вся его речь слиплась в комок рыхлой каши: я не мог сосредоточиться, вновь и вновь прокручивая сцену моего спасения и плачевный вид запачканного кровью рукава скафандра, под которым скрывалась раненная рука Джерарда. Наверняка, что-то серьезное, а он, засранец, куда-то спрятался. - Ах, вот ты где, - друга я обнаружил в отделе с продовольствием, отвернувшегося к иллюминатору и бережно поддерживающего руку. – Сильно болит? - Пустяки, царапина, - даже не обернулся. - Да, я вижу, что фигня. Дай посмотрю. - Нет! Нет, не трогай! - Не веди себя, как маленький. Я, между прочим, успешно освоил курсы по медицинской подготовке, которые ты благополучно прогуливал, - я присел рядом с ним на корточки, укоризненно смотря снизу вверх: Джи хмурился. – Я просто посмотрю. Уэй со вздохом отпустил руку, и я тут же снял со стены нож, разрезая рукав скафандра. Ткань трещала, обнажая травмы: сперва показался рассеченный локоть – виновник запачканного рукава, а после… - У тебя плечо выскочило, - тихо проговорил я, рассматривая опухший сустав. - Я чувствую. Это само пройдет? - Нет, вправлять нужно. - Дерьмо. - Тихо, я же сказал, что посещал курсы и… - Ты хочешь сказать, что будешь мне вправлять плечо? - Да. - Отличная шутка, Фрэнки. - Я не шучу, Уэй. Нам до Земли целый год. Мы здесь вдвоем. Если я не сделаю этого, тебе же будет хуже. Джерард с сомнением и легким испугом покосился на меня. - Может, оно и не выскочило. Наверное, просто вывихнул. Давай подождем недельку, а там видно будет. - Нет, Джи. Тут все серьезно, я вижу. - Но вправляет обычно специалист с богатым опытом и… - Доверься мне. Я потянулся к изувеченному плечу, аккуратно ощупывая сустав кончиками пальцев. Пора вспомнить все, чему меня учили. Джерард прикрыл глаза. - Так, вроде понятно, что делать нужно. Готов? Уэй свел брови к переносице, закусил губу и кивнул. Ррраз! Джи истошно заорал, зарядив мне при этом кулаком в живот так сильно, что я отлетел к противоположной стене, а сам схватился за вправленную руку, до красноты сжимая кожу. - Ты чего дерешься? - Больно! - А сейчас? - И сейчас! Хотя стой, - Уэй аккуратно подвигал плечом, - не.. не больно. - То-то. А еще мне кулаком зарядил вместо «спасибо». - Извини. И.. спасибо. - Пустяк, мы теперь в расчете. Джерард посмотрел на меня, все еще сжимая многострадальное плечо. Я потирал ушибленный затылок и недовольно фыркал, как старый еж, всем своим видом показывая недовольство. - Я так испугался, когда у тебя трос отцепился. Я даже сразу и не понял, что случилось: увидел, как ты падаешь и этот крик.. Я.. знаешь, иногда внутри что-то сжимается и холодно резко становится и.. в общем, мне ужасно холодно и даже пусто стало от мелькнувшей мысли, что я потеряю тебя. Во время своего небольшого спутанного монолога Джерард медленно скользил взглядом по отсеку, словно прокручивая сцену на Сатурне снова и снова, и изредка задевал вниманием мой кончик носа. Я же мог лишь удивленно хлопать ресницами и всматриваться в двигающиеся губы, которые, как старая заедающая кинопленка, еще раз бесшумно произнесли «потеряю тебя». В уши будто налили ледяной воды, а сердце, дрогнув, выбросило зашкаливающую по всем параметрам дозу крови. - Это.. это типа признание, что я дорог тебе? - Конечно, одному ведь скучно и тоскливо возвращаться домой. - Все тебе шуточки. А я ведь тоже испугался. - Да, это я услышал: «Джи!» - Нет. Я испугался, когда рукав скафандра увидел.. твоего. Джи пожевал щеку изнутри, придирчиво рассматривая корпус. Я поднялся с пола и принялся убирать разорванные клочки. Ха, око за око – Уэй выбросил мой шлем, а я испортил его скафандр. - У тебя весь нос распух, - пальцы сжали подбородок, глаза сузились до маленьких щелок, сканируя мое лицо. - Я знаю. Ударился о стекло шлема, когда падал. - Нужно что-то сделать. - О да, давай, удиви меня! – улыбнулся я. - Хэй, ты недооцениваешь доктора Уэя, - Джерард деланно поправил воображаемые очки. – Поскольку ты мой друг, то первый прием совершенно бесплатно. Но только первый. Что тут у нас, - напарник ближе пододвинул к себе мою физиономию, пристально рассматривая нос, а я изо всех сил старался сохранять серьезное выражение лица, - Нужно приложить холод. - А дальше что? - Зафиксируем. Замотаю тебе бинтом все лицо. - Глаза оставишь? - Нет, вырву, законсервирую и поставлю баночку на полку, буду любоваться. - Знаете, мистер Уэй, врач вы так себе. Джерард недовольно цокнул языком, закатил глаза, а через несколько секунд смущенная улыбка расцвела на искусанных, испещренных маленькими трещинками губах.

***

(Около трех месяцев спустя) - Фрэнки, я нашел пачку чипсов, - в отсек управления космическим кораблем медленно вплыл напарник, громко хрустя прожаренным картофелем, облизывая пальцы и безуспешно пытаясь закрыть дверь, чтобы отменить невесомость. – Хочешь? Он нашел целую пачку чипсов на ракете..? - Подожди минутку, - я настраивал координаты для наиболее удачного обзора Юпитера. – Через две недели увидим Юпитер во всей красе, представляешь? - Пока что смутно, - Джерард отправил в рот очередной, усыпанный вредными приправами ломтик. Он сел рядом со мной на какую-то холодную металлическую подставку, но я не видел, я лишь почувствовал, как совсем рядом колыхнулся воздух, и приглушенная работа челюстей смешалась с довольным сопением где-то опять совсем рядом. Я ответил хрустом затекшей шеи и повернул голову совсем немного. Сейчас все «совсем близко, совсем рядом, совсем». Лохматые отросшие черные волосы. Глаза, на дне которых взрываются фейерверки, прячась смешинками в уголках. (Сколько себя помню, у тебя всегда были смеющиеся глаза). Крошки на губах. Темная футболка с Бруклином, светло-серые пижамные штаны с забавными разноцветными завязками на поясе, ноги скрещенные по-турецки. Критично осмотрев отравленный глутаматом палец, ты незамедлительно отправляешь его в рот, блаженно прикрыв глаза, наслаждаясь палитрой вкуса. Вбираешь чуть ли не до костяшки, а затем мучительно медленно выпускаешь фалангу за фалангой, вылизывая каждый испачканный участок кожи. Гладкий язык скользит по слегка шероховатой коже. С громким причмокиванием выпускаешь палец из теплого плена, сделав контрольный выстрел куда-то мне под ребра, проведя еще раз по всей длине языком. А затем невинно, просто и по-детски слизываешь крошки с губ, непонимающе уставившись на меня: - Что? Я забыл, что нельзя во все глаза смотреть на лучшего друга, который просто облизал собственный палец. Забыл, что при этом сердце не должно пропускать удар, отдаваясь теплым уколом где-то в желудке. - Ничего. Давай сюда пачку. - Ты какой-то напряженный, - Джи с усмешкой протягивает лакомство. - Просто устал от расчетов. - Зачем они вообще нужны? - Действительно, было бы здорово врезаться в огромную планету. - Неужели ты думаешь, что я бы позволил нам так смешно умереть? К тому же Юпитер – это газовая планета, как ты собрался врезаться в газ? - Ой, заткнись. Беззаботный хруст вперемешку с гудением реактивных двигателей. - Рэй не выходил на связь? - Вышел на пять минут, позанудствовал и отключился, - я недовольно вздохнул. - Всегда занудствует на работе. Но ночью он выпивает бутылку виски, склеивает пять девчонок, при этом обломав каждую, и гоняет по ночным улицам на скейте, пьяным голосом распевая Нирвану. - Ха-ха, серьезно? – воображение быстро подкинуло занимательную картинку: пьяный Рэй на скейте, крики, складывающиеся в тексты песен Нирваны, безумная улыбка, ветер в непослушных кудряшках, свет уличных фонарей и толпа изголодавшихся по любви-на-одну-ночь девиц… - Сам один раз видел, - Джерард блаженно прикрыл глаза и, улыбаясь, потянулся. У него мамина улыбка. В подростковые годы я частенько виделся с миссис Уэй – женщина умная, неутомимая и на удивление веселая (особый контраст был виден, когда она находилась рядом с мистером Уэем). Темные волосы всегда собраны в аккуратный пучок, зеленые глаза подчеркнуты неброским макияжем, на щеках играли ямочки, когда она улыбалась, журя нас с Джерардом за очередную проделку. Я часто пил чай у них на кухне, сидя на стуле у окна, и запах мяты прочно привязался к образу матери Джи. Я виновато смотрел в ее глаза и видел глаза Джерарда, следил за улыбкой и снова видел улыбку лучшего друга. Мне всегда казалась странной чета Уэй: веселая, мягкая миссис Уэй со своей теплой, как ранняя весна, красотой и мистер Уэй – жесткий, бледный, утонченный, острые черты его холодной красоты напоминали ледяные дожди зимы. Смотря на лучшего друга, я невольно удивлялся, как он умудрился соединить мягкие черты матери с жесткими, аристократичными чертами отца. - У меня что-то не так с лицом, раз ты с меня сегодня глаз не сводишь? Внезапный вопрос вырвал меня из нити рассуждений, и я снова почувствовал себя неловко: черт возьми, нельзя так на него пялиться. - Нет-нет, я всего лишь задумался. - Да, я вижу, как ты задумался, аж щечки порозовели. - Джи, перестань. - Я еще и не начинал, - хихикнул Уэй, комкая пустой шуршащий пакет и быстро покидая отсек.

***

- Фрэнки, послушай! – Джерард валялся на нижней полке и настойчиво бил ногами мою несчастную верхнюю полку. Уверен, он опять схватил старую потрепанную книжку с загнутыми уголками, с растрепанным корешком и кое-где порванную – Уэй ее до помутнения рассудка обожал и вот уже неделю как не дает мне покоя, занимаясь, как он сам говорит «просвещением». «Я хочу, чтобы мой друг был начитанным», - с важным видом заявлял Джерард, сдувал челку с глаз и не спеша принимался читать вслух. Матерь Божья, дай мне терпения. - Нет, ты послушай! Это восхитительно! Непогода – осень – куришь. Куришь – все как будто мало… Ты слушаешь? – удар. - Да-да, Джи, я слушаю. - Это Фет. Или вот это, замечательное, мне очень нравится.. сейчас, я чуть-чуть пропущу.. та-та-та.. вот! И так я слишком долго видел в тебе надежду юных дней и целый мир возненавидел, чтобы тебя любить сильней… Это Лермонтов. Как тебе, Фрэнки? - Мгмх.. впечатляет. - Ни черта ты не понимаешь, Айеро! - Да что я опять не так сделал-то? – я свесился со своей полки, беспомощно уставившись на Уэя. Но он уже положил книжку себе на грудь, устремив порванным корешком вверх, подложил руку под голову, прикрыл глаза и с улыбкой бормотал: «Хоть мы грустим и радуемся розно, твое лицо, средь всех прекрасных лиц, могу узнать по этой пыли звездной, оставшейся на кончиках ресниц». Дурак какой-то. - Это русские поэты. И они неповторимы в своей гениальности. Всегда поражался русским. Удивительные люди. - Макклай мне в школе клялся, что в России до сих пор медведи по улицам ходят. - Макклай был полным придурком. - Это точно. Одеяло неприятно натирало локоть, пальцы тонули в новенькой обшивке, нос ощущал пустой космический запах, а слух давно привык к монотонному гудению двигателей. - И все-таки скажи мне, - Джи приоткрыл один глаз, - тебе нравятся эти стихи? Они хоть как-то тронули тебя? - Да-да, конечно, тронули, но знаешь, у меня с поэзией как-то туго, - я вернулся в горизонтальное положение, переворачиваясь на другой бок и выключая малюсенькую лампочку. Под спиной раздался едва слышный, приглушенный старыми страницами вздох.

***

- Я срочно должен лететь за фотоаппаратом. - Замолчи и оставайся на месте. - Но это моя обязанность! - Ты можешь, наконец, прикрыть свой милый ротик и остаться здесь, со мной? - Джерард сердито свел брови к переносице, сжал губы в тонкую линию и угрожающе кольнул взглядом. Даже за руку схватил. Мне оставалось лишь тяжко вздохнуть, переступить с ноги на ногу и повернуть голову на девяносто градусов для полного обозрения Юпитера. Мы были к нему чертовски близко. Мы были чертовски близко друг к другу. Вспотела рука, так крепко зажатая меж его пальцев, на лбу выступила испарина, мысли лихорадочно метались, образовывая крошечный смерч внутри черепной коробки. Я не мог думать о Юпитере, который видел, наверное, первый и последний раз так близко, когда так не-вы-но-си-мо близко был рядом Джерард. К черту. Юпитер. Огромнейший полосатый шарик кофейно-сливочного мороженого с клубничным джемом – в виде красной кляксы. Края полос смешиваются друг с другом, образуя завитки, будто мороженое украсили воздушными сбитыми сливками. Кто-то брызнул бренди – планета усеяна крапинками, точками, пятнами, смазанными разводами. Рука Уэя напряглась, утягивая меня за собой. Нос к стеклу – как в детстве. - Я хотел помахать. - Я помню. Вместе? - Вместе, - встречаюсь с зеленоватыми искрами, которые вот-вот подожгут Вселенную. Машем руками и смеемся. Прыгаем, хохочем, кричим во всю мощь легких. Смех Джерарда отражается в звездах. Мои смешки заливают кофейно-сливочную атмосферу Юпитера, топят ледяную текстуру. Я умею только согревать. А Джи взрывает. Всю жизнь врывался, поджигал, взрывал, переворачивал вверх дном, встряхивал, палил дотла и пританцовывал вокруг огня. К черту Юпитер. К черту свет немых звезд. Когда рядом пылает живая искра.

***

(Около шести месяцев спустя после миссии на Сатурне). Немые звезды пролетают мимо, перечеркивая бесконечное пространство ледяными огнями. Свет настолько далек, что кажется смертельно близким. В космосе нет времен года: нет зимы и лета, нет весны и осени. Нет здесь какого-то конкретного вечера или утра, а есть только космос и более ничего. Прислоняюсь щекой к стеклу и чувствую, как дрожит «Обливион-537». Точно также гудит самолет – точно также холодно коже. И, наверное, точно также закоченело сердце. Хочется курить, хоть ни разу в жизни не брал в руки даже пачки, где так «отпугивающе и предупреждающе» нарисован череп; но вместо сигареты меж пальцев зажат тюбик с картофелем. Кислота в желудке, щелочь в глазах и воображаемый дым в легких. Джерард безмятежно спит где-то через два отсека налево, а я до слезливой боли вглядываюсь в бесконечность, стараясь отыскать ответ. Влюбился, глупый мальчишка, который совершенно точно не знает, что делать дальше. Джерарду я нравлюсь как друг. Во всех его «Фрэнки», во всех случайных касаниях, сотнях улыбок и взглядов нет ни малейшего намека на нечто большее, чем детская привязанность и крепкая дружба. Данный факт я не то, что понял, а знал. Знал с самого начала, с самой первой секунды, когда электрический импульс прожег вены, подал команду в мозг, зрачки неконтролируемо расширились, а губы потеплели и закололи тысячью крохотных уколов от желания поцеловать «лучшего друга». Не было борьбы с самим собой, не было нотаций «это неправильно, так не должно быть», не было недоумения и растерянности; было лишь желание схватить, прижать к себе и целовать, целовать, целовать, хмелея от нахлынувших чувств; было ускоренно бьющееся от страха сердце и тупая, саднящая боль от истины, что ничего не будет. Старался отгородить себя от напарника, чтобы его же и сберечь. Ведь какую боль я ему причиню, если не выдержу и разом перечеркну все годы нашей дружбы… Уже вижу полное презрения и отвращения лицо, чувствую сильный удар в челюсть, а затем пробирающий до костей холод. Скольких бессонных ночей мне стоило его неведение. Дергающиеся руки, спазмы в желудке и тошнота в обмен на годы нашей дружбы. А он просто шутил и смеялся, сдувал волосы, пачкался едой из тюбиков и слизывал остатки сладостей с губ, парил в невесомости, переворачиваясь вверх тормашками, читал непонятные стихи, внезапно прикасался и смотрел так, что внутри взрывались органы от боли. И я улыбался и острил, когда хотелось заорать: «Перестань, ты сводишь меня с ума!» Молился, чтобы он ничего не заметил и мучился от мысли, что он ничего не знает. А я ведь просто хочу, чтобы он клал голову ко мне на плечо и рассказывал про соседние галактики. Или про свежесть ночного воздуха и стрекотание кузнечиков, когда высовываешься в лесу из палатки, про искры от костра, которые, как мотыльки, взлетают вверх, к вершинам сосен. Хочу, чтобы он шептал, как пахнет у него в комнате и чтобы он с укоризной замечал, что там совсем не пахнет мной. Я бы оставлял аромат своего парфюма на его подушке, а он бы наматывал мне на шею свой шарф, колючий и неудобный, но для меня он был бы самым лучшим шарфом на свете. Я бы варил его любимый кофе, а он бы рисовал, сидя на столе и размахивая босыми ногам в воздухе. Я просто, блин, хочу, чтобы он смотрел на меня и забывал о своих проблемах, как делаю это я. Я вижу его и забываю о гладком пульте управления в руках, забываю о недопитом тюбике с соком, о дурацких штанах, резинка которых оставляет след на животе.. Я лишь вижу, как он опускает глаза, облизывает и покусывает губы, нажимая на очередную комбинацию цифр, как он неровно дышит, и я готов отвернуться и убежать за три отсека от него, лишь бы не видеть его безразличия. Но мы заперты в огромной ракете. Вдвоем. В чертовом космосе. Внезапно обрушившаяся тьма разбила вдребезги пестрое стекло мечтаний, оставляя в ладонях осколки и кровавые отметины. Что за черт со светом? Во всех отсеках отрубилось освещение, погружая ракету во мрак. Мерцают лишь одни приборы. Может, перегорели лампочки? Ага, да, одновременно и везде. Единственные лампочки, которые с треском перегорели – это крохотные маяки надежды в моих легких. Нужно сходить в технический отсек, глянуть, что произошло. На ощупь открываю дверь, погружаюсь с головой в невесомость. Ни зги не видно, передвигаюсь исключительно по тактильным ощущениям. Так, где-то в техничке на стене должен быть закреплен крохотный фонарик. Нахожу холодный выступ (тот самый фонарик), снимаю, освещаю дверь и закрываю ее. Теперь можно твердо стоять на ногах. Откуда-то из темноты послышался шорох. Я замер, внимательно прислушиваясь. Тишина. Видимо, показалось. Все показатели в норме, сбоев нет. Может, короткое замыкание..? Откладываю фонарик в сторону и пытаюсь открыть дверцу, чтобы взглянуть на многочисленные запутанные провода. Со стороны входной двери раздается шипение, ноги отрываются от пола, а единственный источник света улетает дальше. Черт бы побрал этого Джерарда, почему он всегда просыпается не во время? - Ой! – теплое нечто сталкивается со мной в воздухе в полной темноте, фонарик улетел в угол и автоматически отключился. Черт, черт, черт. - Джерард, что ты здесь делаешь? – я неосознанно вцепился в его плечи, а он схватил меня за кофту. - Пришел посмотреть, что произошло со светом. - Ты должен спать! - А ты кушать! - Закрой чертову дверь! - Не хочу, так веселее. - Да, намного веселее цепляться друг за друга в воздухе, в полной темноте, в тесном отсеке и.. Я запнулся и не смог договорить. Я, черт возьми, с Уэемв такой, гмх, интересной ситуации, ведь можно беззастенчиво лапать его, скидывая все на невесомость. Айеро, держи себя в руках. Годы дружбы. Ты не можешь сорваться. - Закрой, пожалуйста, дверь, - тихо проговорил я, чувствуя, как мои пальцы все крепче сжимают его плечи, а внутри разгорается пламя. - Зачем? - Я должен разобраться, что не так со светом. - Да? Эм, да, прости, ладно, хорошо, сейчас. Между пальцев скользнула пустота, а внутренности будто облили серной кислотой. Джи пару раз ударился об стену, три раза чертыхнулся и, наконец, вслепую закрыл дверь. - Где фонарик? - Валяется где-то. - Это я и без тебя знаю, умник. Я начал ползком обшаривать пол, как внезапно стукнулся носом об лицо Джи. А точнее впечатался своим гребаным носом во что-то теплое, влажное, со смешным хлюпающим звуком. Из горла вырвался предательский шумный полувсхлип-полувздох, руки задрожали, кровь вскипела и бросилась, как утопающая в замерзшем пруде ко льду – к коже. Я дернулся подальше, ударился о корпус и, не помня себя от стыда, смущения и боли, прошипел: «Черт». - Ты в порядке? – донесся голос напарника, который либо не обратил внимания на случившееся, либо намеренно проигнорировал мой нос. - В полном. Найди хоть какой-то свет, пожалуйста. Прошла минута шорохов и сопения, а я все также чувствовал громкий пульс в висках, покалывание в каждой клеточке тела и ненавидел себя всеми фибрами души. Нужно устранить любой возможный телесный контакт с Джерардом, ибо моя реакция слишком бурная и слишком заметная. Если он поймет, в чем дело (а он обязательно поймет!), через минуту я буду уже парить в открытом космосе без скафандра со сломанной челюстью. Свет больно ударил по обожженным яркостью глазам. Затем скользнул к стене корпуса, дрогнув, задержался там на несколько долгих секунд, и Уэй просто сделал шаг и поднял рычаг. Ракета засияла на полую мощность. - Что за..? - Рычаг, Фрэнки. Что-то типа выключателя в комнате, он просто опустился на отметку off, и освещение пропало. - Но он не мог сам опуститься. - Хах, как видишь, мог. Или у нас завелся космический полтергейст, - с этими словами друг спешно покинул крохотное помещение. Но рычаг никоим образом не мог сам опуститься. Шорохи из темноты. Джерард..?

***

Минуту назад мы максимально приблизились к Марсу. Я думал, обрадуюсь из-за того, что увижу знаменитую красную планету вблизи, но я обрадовался, увидев ближе родную Землю. Если верить моим расчетам, еще пять месяцев, и мы будем дома. Вновь окажемся среди привычных рассветов и закатов, воздуха, шелеста травы, пения птиц, шума капель дождя.. Я так истосковался по дому. Марс был красным и не таким уж и большим, как мне представлялось. На поверхности встречались кратеры, дюны – это напоминало огромную кровавую пустыню. Или холодное солнце. Джерард прислонился к стеклу и не сводил взгляда с чужой планеты, а я смотрел на его отражение, и что-то неприятно сжималось в груди. Джерард. Почему у тебя такое звучное имя? Такое запоминающееся и редкое? Если бы тебя звали Джон или Джордж, а может быть, Гарри или Бен, то все было бы капельку легче. Я не пытаюсь оскорбить иные имена, но.. Боже, Д.ж.е.р.а.р.д. Семь букв въедаются в мозг, отпечатываются на сердце и это.. это *цензура*. Я проговариваю это имя каждый день многочисленное количество раз на протяжении десяти лет и все равно не могу привыкнуть. Джерард. Как сухое красное вино на кончике языка. Как раскат грома на горизонте. Джерард Уэй. Мне было холодно. Я съеживался, обнимал себя руками, переминался с ноги на ногу. Хотелось протянуть руки к огню, но везде царила темная бездна со стальным серебряным отливом. Нам даже не сообщают число, месяц, время суток. «Зачем вам? Все равно потом опять собьетесь. Прилетите и узнаете число», - безразлично сказал Лэсли. Я частенько недовольно бурчал по этому поводу, но, увы, ворчливое кряхтение не давало никаких плодов. Я даже предлагал пару раз Джи пойти заснуть на несколько месяцев до прилета на Землю. Но тот лишь сокрушенно покачал головой и тихо произнес: «Мы потеряли двенадцать месяцев нашей жизни. Ты хочешь добавить к этому числу еще единиц?» Конечно, я был с ним согласен, но.. на борту «Обливиона-537» было невыносимо скучно. Можно было почитать книги, посмотреть фильмы, послушать музыку, в спальном отсеке находился небольшой тренажер для развития мышц рук, а также поиграть в несколько виртуальных игр, но эти занятия быстро приелись. Ах, да, можно было часами смотреть на бесконечное космическое пространство. Один раз мы видели стремительный поток метеоритов, о чем нам три часа терзал ушные перепонки Торо, заставляя менять траекторию полета. Все прошло успешно, и глыбы камней пронеслись на достаточно большом расстоянии от космического корабля, но мне все равно удалось сделать пару отличных снимков. Но незапланированные происшествия случались редко. Обычно наш день, если его можно так назвать, разбивался на несколько этапов. Пробуждение – гигиена, утоление голода, физзарядка – дежурство – утоление голода – свободное время – дежурство – утоление голода – свободное время перед сном – гигиена – отбой. С напарником мы спали по очереди, чтобы не оставлять без наблюдения космическое пространство и ракету. Во время дежурства в первом отсеке – отсеке управления космическим кораблем – мы иногда переходили на ручное управление, чтобы хоть чем-то себя занять. Через определенное количество времени на связь выходила NASA, просила докладывать обстановку, состояние здоровья и делилась последними новостями, чтобы держать нас в курсе событий. Я заметил, что Рэй общался с нами исключительно по работе, а Бен трепал без умолку о вкусных пирожках его жены, о том, сколько ему должен сосед и как он прожег дыру в ковре. Если мы оба бодрствовали с Джерардом, то мы проводили время вместе, смотря фильмы, рассказывая друг другу истории (Уэй рассказывал, а я пялился на его губы и съедал себя изнутри от его потрясающей мимики). В итоге, прожигали жизнь, как прожигают ее вдвоем лучшие друзья. Не хватало только курьера с пиццей, возможности выйти на прогулку и чего-то домашнего, земного. Строение «Обливиона-537» также не позволяло почувствовать ощущение свободы. Космический корабль состоял из шести, очень небольших, соединенных последовательно отсеков. Первый – отсек управления ракетой; второй – отсек отдыха и досуга, он же спальный; третий – более просторный, чем другие, переходный отсек, там всегда царила невесомость, в независимости от того открыты или же закрыты двери; четвертый – отсек с продовольствием, а также с встроенной кабинкой для удовлетворения естественных нужд; пятый – технический отсек; и шестой – так называемый «последний» отсек, позволяющий выходить в открытый космос. Все это было уже исхожено вдоль и поперек и не представляло большего интереса, как в первые дни. А сейчас.. Сейчас Марс, который мне совершенно не хочется фотографировать, Джерард, который неотрывно смотрит на планету и не видит ее, и пять месяцев до возвращения домой. Но в воздухе как-то пусто. И в душе тоже.

***

(Два с половиной месяца до возвращения на Землю). Сегодня я снова мерз. Пришлось кутаться в тоненькую простынку, прижимать колени к груди, чтобы хоть как-то согреться. Мне хотелось обнять Джерарда и украсть часть его тепла, но я постоянно себя одергивал и только глубже зарывался в неприятную ткань. Уэй сегодня задумчивый, и полностью изолировал себя от меня – надел наушники и смотрит в огромные иллюминаторы. В последнее время отношения между нами стали натянутыми. Я никак не мог понять, чем это вызвано, в панике прокручивал раз за разом все свои реплики, не сказал ли я чего-нибудь лишнего, что могло выдать меня.. Но нет, все было как всегда. Только Джи все больше замыкался в себе, мало разговаривал и вообще старался не оставаться со мной в одном помещении. Я ворочался без сна, пытаясь понять, что происходит, пробовал разрядить обстановку и вернуть непринужденное общение, но.. Уэй только криво улыбался, взъерошивал волосы, опускал глаза и теребил футболку. С каждым пробуждением я чувствовал одиночество, боль от ноющей любви и расползающуюся пустоту. Казалось бы, я заперт с объектом обожания в закрытом помещении, далеко от людских глаз, о чем еще можно мечтать? Увы, данная ситуация превратилась в тягучую пытку. Непрекращающееся сражение с самим с собой – это тяжелая битва. И, кажется, я проигрываю не только битву, но и войну. Джерард неожиданно сорвал наушники да с такой яростью, что они отлетели в угол. Он отвернулся от иллюминатора и прикрыл глаза – его дыхание было глубоким и тяжелым. Парень несколько раз судорожно сжал кулаки, а затем повернулся ко мне, взглянул на мою пару удивленных глаз, выглядывающих из вороха одежды, простыни, волос и засохшей массы из тюбика, и тихо прошелестел: - Ты потанцуешь со мной? Я забыл выдохнуть, поэтому неловко закашлялся. Внутри стало больно и приятно одновременно. Я немного вылез из тканевого кокона и тупо, едва шевелящимся языком переспросил: - Что? Джи сначала поморщился, опустил глаза, но затем поднял их опять, вскинув подбородок: - Я вижу, тебе холодно. Потанцуешь со мной? Пожалуйста? Еще минуту мозг пытался обработать полученную информацию. Со стороны я выглядел, наверное, как напуганная лань, ибо все, что я чувствовал - это быстро бьющееся сердце, застрявшее в горле и царапающее его стенки (невыносимо захотелось кашлять и немного плакать). Через вечность, длящуюся ровно минуту и пять секунд, я также прошелестел: - Да. Джерард встал, подошел к нашей небольшой встроенной стереосистеме с крохотными колонками, покрутил колесико громкости, провернув до показателя max, и включил музыку. Приятный ритм барабанов разлился по отсеку, заполняя каждый угол. (The Neighbourhood «Sweater Weather») Я по-идиотски встал перед Уэем, изображая странные подергивания. Джерард хихикнул и, остановив меня, положил руку мне на талию, а другой мягко взял мою. Я невольно подумал: «Даже так», но затем прислушался к песне и понял, что иначе двигаться было бы неприлично. Не могу вспомнить, танцевали ли мы нормально или решительно как кретины. Я помню.. Губы Джерарда, нашептывающие слова песни, в каждой строчке которой я улавливал особый смысл. Его глаза, которые не отрываясь следили за мной. Мою вспотевшую ладонь в его не менее влажной ладони, отчего наши пальцы похолодели. Я чувствовал дрожь в теле, неизбежно покрываясь мурашками. Чувствовал себя влюбленным мальчишкой, который первый раз втрескался по уши. Мне хотелось быть ближе к нему и сделать столько безумного и отчаянного, но я продолжал еле перебирать ногами, пытаясь хоть как-то создать пародию на танец. Я почти не дышал и чувствовал, что внутри нечто взрывается и пылает, а внешне холодно, до чертиков холодно, кроме сверкающей пары каре-зеленых глаз напротив. Так невыносимо танцевать с любимым человеком и изо всех сил стараться не нарушить невесомую грань между вами. Все неправильно, все не так, но ты без сопротивления тонешь в музыке, которая по звучанию похожа на маленький океан, спрятавший в себе огромный космос, тонешь в человеке напротив и в неуловимых чувствах, которые шумят в висках, но секрет в том, что ты хочешь утонуть. Утонуть так, чтобы никто не откачал, никто не спас. Ты хочешь захлебнуться навечно. В какой-то момент Джерард шепнул: «Пойдем в третий, полетаем», и через мгновение мы уже парили в невесомости, слушая долетавшие звуки песни. - Тебе все еще холодно? Что стало с твоим голосом, Джи? Так нельзя, так совершенно точно нельзя, потому что еще немного и мне придется выйти в открытый космос, лишь бы не допустить ошибок. - Да. - Я тебя согрею. Он взял мои руки в свои, но я лишь рассмеялся: - У тебя они тоже ледяные. - Знаю, но у меня здесь тепло, - Джи прижал мою ладонь к груди и опустил глаза. Я смог лишь приоткрыть рот и шумно выдохнуть, пока чувствовал ладошкой быстрый стук сердца напарника и тепло его тела. Что-то происходит. У меня пересохло в горле, волнение навалилось сверху, как огромная снежная лавина – такое же огромное и холодное. - Я бы согрел тебя рукавами своего свитера, но у меня сейчас его нет. Лишь сердце. Прости. Уэй внезапно отстранился и принялся парить по отсеку, иногда переворачиваясь вниз головой. Я растерялся и пытался успокоиться, но тщетно – волнение неумолимо душило меня. Я даже схватился за горло, чтобы это остановить. - Фрэнки? – рядом возникло перевернутое лицо Джерарда. Это было странно: его перевернутое лицо находилось на одном уровне с моим. Чтобы удержаться, он схватился за мои плечи. Лучший друг улыбался. - Ты прямо как Питер Паркер, - сморозил я первую чушь, пришедшую в голову. - Так будь моей Мэри Джейн, - ответил он такой же чушью и потянулся ко мне. Мы целовались под The Neighbourhood. В космосе на двоих. Мне не нужен твой свитер. Мне нужен ты. В тот момент я поменял все перегоревшие лампочки в легких. В тот момент необъятное счастье так неудержимо расцвело в моей израненной душе, что все порезы затянулись, а шрамы разгладились и исчезли. В тот момент я наполнил теплой, пузырящейся водой легкие и утонул. В тот момент стало тепло, как ранней весной с щекочущими ветрами. В тот момент я увидел истинную Вселенную. Не за стеклом. В твоих глазах, Джерард.

***

Сегодня мы возвращаемся домой. - Астронавты, вы заняли исходную позицию? – Торо и Лэсли будут на связи с нами во время снижения и посадки. - Так точно. - Так точно. - Крепитесь, ребятки, полчаса потрясет и вы на месте. Не унывайте. Как обстоят дела с топливом? - Впритык, совсем немного осталось, - я критично окинул взглядом показатели. - Значит, хватит. Пристегнитесь, закрывайте гермошлемы и ставьте ракету на автопилот. Все пройдет нормально, я уверен. Конец связи. Молчание. Стекло гермошлема потело, мне было жарко. - Джерард? - Да? - Что теперь будет? - Ну, сейчас войдем в атмосферу, затем приземлимся на поверхность.. - Я не об этом. - А о чем? - О нас. Что будет с нами? После того случая наши отношения вышли на новый уровень. Я мог обнимать и целовать Джерарда, отчего до сих пор на моем лице расцветает счастливая, влюбленная улыбка. Мы стали проводить намного больше времени вместе, все наши обычные, повседневные дела приобрели несколько иной характер, и я.. ох, Боже, это было лучшее время в моей жизни. Но все это было здесь, за пределами земной орбиты. Что же будет там, дома? - Я не знаю, - честно признался Джи. – Я ничего не знаю, Фрэнки. Корпус корабля начало потряхивать и стало еще жарче. Я мелко, часто дышал, по виску скатилась капелька пота. - Входим в атмосферу, астронавты. Погрейтесь немножко, а то в космосе было прохладно. - Обязательно, Бен, спасибо. - Куда именно мы приземлимся? - На специальный аэродром. Не волнуйтесь, одни там не останетесь, туда уже выехали СМИ, начальники проекта, а также мистер Уэй. - Ох, папа, - едва слышно пробурчал Джерард. - Уважаемые астронавты, по техническим причинам мы вынуждены прервать связь. Не переживайте, траектория полета верна, «Обливион-537» снижается строго по графику, без сбоев. Все будет хорошо. Фрэнк, Джерард, мягкой посадки, увидимся на Земле. Конец связи. - Тепло, правда? – примерно через десять минут послышался чуть хриплый голос Уэя. - Да, жарковато, - я уже умирал и обливался потом одновременно в этом чертовом скафандре. Где-то пищала сигнализация: «Внимание, степень повреждения корпуса составляет 40%». Вокруг царил шум, грохот, кресло дрожало и шаталось, в ушах стучала кровь, создавая странный шум. Я боялся потерять сознание от перегрузок. Хорошо, что не завтракал сегодня, а то бы вывернуло наизнанку. Минуты тянулись бесконечно медленно, пока «Обливион-537» садился. Отключилось освещение, и страх липким комком застрял в горле. Наконец, скорость начала падать, и мы увидели земную поверхность. Яркий солнечный свет больно ударил по глазам. - Джи, мы почти дома, - выдохнул я, чувствуя, как вместе с радостью во мне поднимается и тошнота. - Да, еще немного. Прошло еще некоторое количество времени, и «Обливион-537» с резким ударом коснулся поверхности. Я хрипло рассмеялся и попытался закричать от счастья, но из горла скорее вырвался измученный стон. Джерард снял гермошлем, я последовал его примеру, и мы, оба измученные, взъерошенные и мокрые, посмотрели друг на друга и радостно засмеялись, произнеся в один голос: «Мы дома!» После открытия люка на нас обрушился шквал из света, воздуха, криков и щелчков фотоаппаратов так неожиданно и резко, что коленки затряслись и меня чуть не вырвало. Кто-то скандировал наши имена, кто-то нас обнимал и хлопал по плечу, кто-то просил посмотреть в камеру. На секунду я даже затосковал по космической тишине. - Вы, г’ебята, настоящие молодцы! Поздг’авляю! – кричал мистер Крэксли. - Мистер Айеро, посмотрите сюда! - Хэй, Фрэнк, я здесь, посмотри! - Джерард, дайте, пожалуйста, интервью! - Пару вопросов! Скажите, тяжело ли было так долго находиться в космосе? - Здравствуйте, это канал Discovery, скажите.. - Джерард! Я машинально обернулся на крик и увидел, как Лин накинулась на Джерарда, обвила его шею руками и с чувством примкнула к его губам. Вспышки от фотокамер больно ударили по глазам, но еще больнее что-то выстрелило в груди. Хэй, что она делает? Почему она целует моего Джерарда? Хэй, но так нельзя! Джерард, почему ты не отталкиваешь ее и не говоришь типа: «Ха, прости, детка, но не в этой жизни»? Стоп, Джерард, почему ты.. отвечаешь ей? Ты целуешь ее тоже? Джерард..? - Астронавт Уэй, это ваша девушка? - Ох, мисс, скажите, тяжело ли было столько времени ждать вашего молодого человека? - Когда свадьба? - Вы женаты? - Сколько у вас детей? - У вас есть собака? - А вы верите в Бога? - Джерард! – не своим голосом прокричал я, сжимая руки в кулаки. Вокруг повисло молчание и все странно на меня посмотрели, наверное, у меня было страшно перекошенное выражение лица. Я лишь почувствовал, как улыбка медленно сползает с моей физиономии. Уэй, все еще обнимая свою Линдси, испытующе посмотрел на меня. - Что, Фрэнки, ревнуешь? – сладко улыбнулась девушка, обнимая моего Джи. Я, не мигая, уставился на Уэя, спрашивая одним взглядом: «Какого хуя здесь происходит?» Что-то дернулось на лице у парня, но затем он вновь просто посмотрел на меня, сжимая в объятьях Линз. Немая сцена длилась несколько секунд. Ох, я все понял, Джерард. - Нет, - не менее слащаво улыбнулся я девушке, а затем отвернулся и захохотал во всю глотку. Пустой смех вылетал из меня, разрывая сгустившееся напряжение, и через секунду воздух снова наполнился жужжанием репортеров и щелчками фотокамер. Я отвечал на все вопросы, пробираясь вглубь толпы, шутил и острил, заигрывал с каждой хорошенькой девушкой. Внутри со звоном разбились все лампочки. Надежда рассыпалась тоже.