Всё, что тебя касается

* * *

I woke up in a stranger's bed With pins and needles in my head, And the clock ticking off the wall Oh yeah, oh yeah! I don't even know myself, I wish I could be someone else, But I don't have a clue at all ♫ All Time Low–Something’s Gotta Give

Эрик сел в кровати и тут же нашарил сигареты с зажигалкой на тумбе. Он закурил, затягиваясь сразу глубоко и выдыхая дым куда-то под потолок. Леншерр привычно зажал сигарету между указательным и средним пальцем, у самой ладони, лениво смотря через плечо. Девушка, имени которой он не помнил, чему-то улыбалась во сне, будить её почти не хотелось, так что старшекурсник решил дать ей выспаться. Стаскивая с кресла домашние штаны, Эрик мимолётно подумал о том, что неплохо было бы всё-таки вспомнить, как её зовут, но в итоге пришёл к выводу, что эта информация ему не так уж нужна. На балкон Леншерр вышел уже не совсем голым, продолжая курить, на первую пару он уже наверняка опоздал, что подтверждалось несколькими уведомлениями на телефоне — скорее всего это был Азазель, возмущавшийся по поводу того, что его друга снова носит непонятно где. В последнее время он возмущался довольно часто. «Правило одной ночи» теперь действовало практически каждую ночь. Эрик флиртовал направо и налево, постоянно заманивая в свои сети новых жертв, он ходил по барам, клубам и частным вечеринкам, тратил деньги на коктейли для прекрасных дам, одну из которых (а пару раз и по двое) этим же вечером увозя к себе. Утро всегда проходило примерно одинаково: Леншерр провожал до двери, улыбался и обещал позвонить, но, разумеется, никому звонить и не собирался. В нескольких случаях он даже срывался, едва не посылая особенно настойчивых девушек, которые жаждали сами взять у него номер, и тогда сразу становилось понятно, что отношения его не интересуют. Обижались, слали далеко и надолго в ответ, а уж сколько он успел увидеть наманикюренных средних пальчиков… Но всё это было неважно. Важно было то, что ничего из того, что он вытворял, не помогало. Ксавье не выходил у него из головы даже тогда, когда Эрик пытался войти максимально глубоко — под аккомпанемент страстных стонов и ощущения острых ногтей на плечах и спине. Сколько бы он ни трахался, хотелось только одного: увидеть ещё хоть раз эти голубые глаза так близко, как будто сейчас можно будет поцеловать слишком яркие для парня губы, которые стали отдельным наваждением для Леншерра. Он внезапно для себя очень полюбил красную помаду у девушек. Чарльз, Чарльз, Чарльз… Эрик затянулся снова, опираясь локтями на подоконник балконного окна. Он даже немного жалел, что его балкон напоминал лоджию, открытый был бы гораздо лучше. С другой стороны — тут можно было бы поспать летом, на звёзды-то стёкла смотреть не мешают. Парень недовольно потряс головой. Звёзды? Что за романтическая чушь? Леншерр знал, откуда она. Он знал источник всех изменений в себе, с которыми так отчаянно и кардинально боролся. Мягкость и мечтательность, явно чужеродные, пустили свои корни как-то излишне прытко, и Эрик пытался вырвать их изо всех сил, но пока получалось очень не очень. Отвратительно получалось, если быть до конца честным с собой, и старшекурсник это прекрасно понимал. Он не мог не замечать, как мысли словно нашли в его сознании новый источник, гораздо теплее и чище, чем те, из которых они появлялись обычно. Это мешало ему, это заставляло его рефлексировать, задумываться над своими поступками и даже — о, ужас! — оценивать их с точки зрения морали. Леншерр уже не раз и не два шутил по этому поводу в разговорах с Азазелем, который пытался серьёзно побеседовать на тему изменений в характере друга. Он видел худшую сторону, которую Эрик старательно выпячивал, и эта сторона Азазеля пугала. Да, даже его. В принципе, они никогда не были образцами хорошего поведения, разве что Янош кое-как подходил на роль общей совести, в том числе в делах учебных. Именно он таскал их на пары и прикрывал отсутствие своих друзей, именно он осуждающе качал головой при обсуждении какой-нибудь пассии (будущей/бывшей, нужное подчеркнуть) Эрика на одну ночь, именно он… Леншерр выпустил дым. Да, Квестед удерживал его от многих гадких поступков, теперь с этой задачей пытался справиться Азазель, но у него пока выходило плохо. Эрик сорвался и уже натворил дел на пару котлов в аду. Ещё немного — и ему выдолбят джакузи прямо в земной коре, чтобы был непосредственный доступ к лаве. Да, теперь он понимал, от чего его отваживал Янош. Вот от таких утр с головной болью и невозможностью вспомнить имя девушки в своей кровати. Своей кровати, которая казалось чужой… Это было слишком даже для него. Это было слишком слишком во всех смыслах, но останавливаться Леншерр не собирался. Он не мог. Он просто не мог позволить себе влюбиться. Это предательское для его закалённого годами мудацкого характера чувство не давало покоя ни днём, ни ночью. Оно было настолько ярким, горячим и неубиваемым, что пробивалось даже сквозь огромной толщины пласт отрицания, которым Эрик отгораживался всеми силами, выстраивая целые заставы внутри своей головы. Он рыл окопы, наполнял их кипящим маслом, строил кирпичные стены, поднимал лучших бойцов на них… И всё напрасно. Он всё равно просыпался с мыслями о Чарльзе, он всё равно первые пару секунд перед тем, как разлепить веки, мимолётно думал о том, как было бы здорово увидеть этого голубоглазого первокурсника рядом. Спящего, приоткрывшего во сне губы, смешно обнимающего подушку… Таким Эрик запомнил Ксавье в то утро, когда уходил из квартиры. Уходил с мыслями о том, что их пути вряд ли когда-нибудь ещё близко сойдутся, только вот почему-то так сильно захотелось поцеловать мальчишку перед выходом, так сильно и голодно, что Леншерр едва-едва удержался. Всё это было странно, но тогда он не придал ощущениям особенного значения, отмахнувшись от непонятного желания сразу, как оказался за дверью своей квартиры. А зря. Смартфон завибрировал так настойчиво, что Эрику пришлось взять трубку, едва на нём высветилось имя Азазеля. — Не говори, что там конец света, я не одет. — Хуже, — шёпот друга больше напоминал шипение. — У нас экзамен. И тебе лучше поторопиться. Эрик выругался так сочно, что на той стороне послышался довольный смешок — Азазель явно примерно на такую реакцию и рассчитывал. Леншерр швырнул окурок прямо из окна и захлопнул его сразу, возвращаясь в комнату и обшаривая её взглядом в поисках джинсов и прочей одежды. Экзамен, чёртов экзамен, как же он мог забыть… Девушка в кровати потянулась и села ровно тогда, когда Эрик стоял у порога, обуваясь. Он выскочил из квартиры до того, как она успела к нему обратиться, поспешно захлопывая дверь и подпирая её спиной. По телу прошла мелкая дрожь, и Леншерр шумно выдохнул, понимая, что сейчас сядет в машину и снова закурит. Голубоглазая девушка с каштановыми волосами, которые чуть вьются… Эрик потёр переносицу и выругался снова, на этот раз бесшумно. Шарлотта. Её звали Шарлотта. Но ночью он называл её несколько иначе…

* * *

Wake me up, say enough is enough, I'm dying to live, Something's gotta give. Pull me out of this sinking town, I'm dying to live, Something's gotta give ♫ All Time Low–Something’s Gotta Give

Янош уже ответил, причём ответил блестяще, и Чарльз довольно улыбнулся на то, как Квестед, едва повернувшись к преподавательскому столу спиной, показал первокурснику два больших пальца. Не самый простой курс с не самым простым экзаменом и довольно строгим принимающим, который долго представлялся мягким, что в итоге, разумеется, оказалось обманом. Слухи о похождениях Эрика заполонили университет на всех уровнях, потому что главный Казанова, кажется, вот-вот должен был превзойти самого себя. И все считали своей обязанностью при обсуждении этого находить взглядом Ксавье, если тот был рядом, словно Чарльз должен был как-то реагировать на происходящее, падать в обморок, например, или на крайний случай заливаться слезами. Любовный треугольник «Леншерр — Ксавье — Квестед» продолжал оставаться одной из самых горячо обсуждаемых тем, особенно полыхнув после того, как Эрик пустился во все тяжкие, а Яноша стали всё чаще замечать рядом с Чарльзом. Первокурсник держался стойко, особенно ему помогало присутствие сестры и Квестеда. По крайней мере, у них отлично получалось отвлекать Ксавье от всяких разговорчиков, которых он не мог не слышать, хоть и очень хотел. Но, как бы они ни старались, выглядел Чарльз плохо — и всё хуже с каждым днём. Чтобы как-то отвлечься от повышенного внимания и мыслей об Эрике и его беспорядочных связях, молодой человек с головой ушёл в учёбу. Он изо всех сил стремился наверстать упущенное, к тому же близились экзамены, которые он просто не мог провалить. Ксавье знал примерные способности своего мозга, как знали это и преподаватели, и ему было бы стыдно подвести их, ведь ко многим он успел искренне привязаться, несмотря на не всегда приятный характер того или иного лектора. Но мыслями Чарльз всё равно раз за разом возвращался к своей неразделённой любви, потому что вокруг всё гудело об этом, угораздило же его влипнуть в такую историю практически с первого дня своего пребывания в университете… Чрезмерное увлечение учёбой выливалось в бессонные ночи, а они не могли не сказываться на здоровье первокурсника. Чарльз мешал кофе с энергетиками, часами торчал в библиотеке, забывал есть и не мог остановиться. Его конспекты были самыми подробными и пестрели разными сносками и дополнениями, лекции могли в точности поспорить с записями преподавателя, а ответы на практических занятиях — идеальными, если бы не немного заплетающийся от недосыпа язык. Часто речь Чарльза просто не поспевала за его мыслями, поэтому ответ получался несколько странным по содержанию, но всё таким же верным по своей сути. К этому экзамену они готовились с Яношем вместе, предмет оказался общим для нескольких курсов, так что и аудитория во время лекций была заполнена до отказа, и сдавать его им предстояло вместе. Именно после одной из этих пар к Чарльзу за парту подсел Эрик, но Ксавье старался об этом не вспоминать. Квестед же был рад лишнему поводу проводить время со своим котёнком, отвязаться от этого ласкового прозвища Янош не мог никак, даже при понимании того, что Чарльз вряд ли подпустит его к себе ближе, чем сейчас. Ему и этого было достаточно — быть рядом и оберегать того, кому защита была просто необходима. Квестед был верным стражем и зорко отслеживал перемещения Эрика, опасаясь, что тот может снова направиться к своей жертве. Конечно, Янош не мог не замечать, что происходит с первокурсником, он старался отвлекать, он пресекал любые непотребные беседы в непосредственной близости от Чарльза, но этого было мало. Чертовски мало. Квестед понимал это, он понимал всё и оставался рядом, потому что не мог иначе. Ксавье был дружелюбен и ласков, он очень тепло общался с Яношем, с радостью согласившись объяснить ему непонятные моменты в курсе, который и правда был не из простых. Он понимал, что друг (а он правда считал Квестеда другом) к нему испытывает не совсем дружеские чувства, он хотел ответить, он очень хотел, но… не мог. Чарльз сказал об этом в один из тех вечеров, что Янош проводил у них в гостях, когда они разбирали очередную тему. Ксавье сказал это внезапно, целой речью, явно заготовленной заранее и протараторенной на одном дыхании, в конце которой нижняя губа была беспощадно закушена, а пальцы на чашке с кофе сжались до побелевших костяшек. Янош опешил поначалу, но только улыбнулся, осторожно погладив первокурсника по тёмным волосам и ответив коротко: «Всё хорошо», — а через секунду уже ошарашенно прижимая к себе Чарльза, который, быстро поставив чашку, порывисто и крепко его обнял. И тем больнее было видеть, как тает этот светлый человек, такой маленький в этом взрослом мире. И всё же Ксавье держался, он больше не впадал в апатию, ни Рейвен, ни Янош не видели его плачущим, и… И Чарльз улыбался, несмотря ни на что. Он не давал себе свалиться на самое дно, забивая голову и занимая руки. Он не хотел раствориться в своей боли, хоть она и накрывала его беспощадными волнами почти каждую свободную минуту — поэтому количество этих минут первокурсник сокращал изо всех сил. Он боролся за себя с собой же, но пока борьба была равной. Профессор МакКой, достаточно молодой преподаватель, пристально изучал список студентов, выбирая новую жертву, он уже занёс ручку, чтобы поставить точку напротив следующего страдальца, как дверь аудитории распахнулась — и на её пороге появился Эрик. МакКой дёрнул бровью. — Дайте угадаю, вы забыли, что у нас экзамен, мистер Леншерр? — Меня не отпускали сновидения о том, как я его сдаю, — старшекурсник широко улыбнулся. — Кстати, у вас там был третий размер, сэр… — Избавьте меня и присутствующих от ваших эротических фантазий, — Хэнк поморщился, чем вызвал ещё больше смешков. — Насколько я знаю, вы всё осваиваете на практике, вот и узнаем, покорился ли вам предмет так же просто, как женские сердца. И не только сердца. Эрик только фыркнул, направляясь к своему месту, рядом с Азазелем, но в этот момент пересёкся взглядами с Чарльзом, который не мог не смотреть на него. Леншерра словно парализовало на мгновение — эти голубые глаза… Такие прекрасные, необыкновенные, просто ирреальные глаза, резко выделяющиеся на неестественно бледном лице, отдельным украшением которого служили чёрно-фиолетовые синяки под нижними веками. Эрик забыл про экзамен, его единственным желанием было пройти прямо к Чарльзу, прижать его к себе и крепко поцеловать, наговорить всяких глупостей, может, даже попросить прощения, попросить забыть обо всём, попросить быть вместе… Но вместо этого Леншерр, не доходя до Азазеля, приземлился рядом с девушкой на первом ряду, тут же начиная с ней флиртовать вполголоса, что было прекрасно слышно на всю аудиторию. Профессор МакКой только покачал головой и вернулся к списку перед собой. — Ксавье, Чарльз Ксавье. Чарльз поднялся со своего места и на негнущихся ногах направился к преподавательскому столу. Он всё понял. Он прочитал всё во взгляде Эрика, всё до последней эмоции, точнее, он подумал, что прочитал… Ксавье уже загорелся внутри, уже поверил, уже был готов всё простить, всё забыть, всё принять, и вдруг — показалось. Всё снова просто показалось. На огонь в его груди вылили ведро ледяной воды и притоптали сверху, затирая носком ботинка искры. Было больно, пусто и холодно, и Чарльз очень плохо понимал, где находится и что происходит. Он вытянул билет как в тумане, повернул к себе дрожащей рукой, листок в пальцах больше напоминал лист дерева на ветру, и МакКой обеспокоенно посмотрел на юношу. — Не стоит так нервничать, это просто экзамен. Чарльз медленно кивнул, сглатывая, он несколько раз открывал и закрывал рот, пытаясь начать говорить, прикрывал глаза, чуть мотал головой, снова пытался, взял билет в обе руки, надеясь этим унять дрожь, но его трясло всего, так, что, кажется, и стул начал подрагивать. — Мистер Ксавье… Всё немного плыло и качалось, холод расползся из груди по телу, до кончиков пальцев, а голова в какой-то момент словно доверху наполнилась льдом, вытесняющим всё остальное. Чарльз медленно поднял взгляд на мужчину. — Мистер Ксавье! МакКой, выронив ручку, едва успел перегнуться через стол и схватить молодого человека за плечи, потому что тот вдруг начал заваливаться в сторону, резко опустив руки, словно невидимый кукловод обрезал нитки, которые их держали. Хэнку понадобились секунды, чтобы оказаться рядом со студентом, он тряс его за плечи, но Чарльз окончательно потерял сознание, обмякнув на стуле. — Врача, — МакКой сохранял спокойствие, осторожно подхватывая первокурсника на руки, около него уже оказались Рейвен и Янош. — Воды и быстро вызывайте врача. Эрик вцепился в парту, не в силах сдвинуться. Вокруг Чарльза, которого преподаватель положил на свой стол, мгновенно столпились студенты, их МакКой отгонял всеми силами, повторяя, что мальчику нужен воздух. Все бегали, суетились, жужжали, словно рой растревоженных пчёл, а Эрик просто не мог встать, он всё смотрел на стул, на котором только что сидел Ксавье и с которого едва не упал. Смотрел и, кажется, даже не дышал толком, захваченный одним-единственным видением, поглотившим его сейчас целиком и полностью. Эти голубые глаза…