Всё, что тебя касается

* * *

Рейвен не могла не беспокоиться, несмотря на то, что врачи пытались убедить её в абсолютной нормальности происходящего. Накопившийся стресс и усталость, нервы, учёба… Высокий худой мужчина с лёгкой сединой на висках говорил с ней долго и упорно, боясь, что вскоре и сестра пациента окажется в соседней палате, что часто случалось со слишком переживающими родственниками, но девушка выглядела настроенной по-боевому, хоть и уставшей. Её пустили к Чарльзу сразу, как он пришёл в себя. Капельница, мягкая кровать в отдельной палате, оплаченной самой Рейвен, огромное окно с бледно-жёлтыми занавесками… Взгляд девушки зацепился за всё это всего на пару секунд, её главной целью было обнять брата, что она сразу и сделала, обеспокоенно заглядывая в глаза. — Ты как? — Я в порядке. Рейвен и не подозревала, как могут пугать эти три слова.

* * *

Чарльз неизменно повторял, что он в порядке, иногда слабо улыбаясь и говоря ещё, что всё хорошо. Он старался бодриться, когда его навещали, особенно когда на пороге палаты появлялись Янош или Рейвен, обязательно притаскивающие что-то с собой. У его кровати уже скопилась стопка книг, но Ксавье не мог читать, что его даже пугало. Обычно это занятие затягивало его очень надолго, за чтением Чарльз был способен провести весь день и даже не заметить этого, но теперь… Теперь и открыть книгу было непосильным трудом, он не раз протягивал руку к ним, держал пару секунд, касаясь или нет обложки, и клал обратно на одеяло. Читать не хотелось. Не хотелось ничего совершенно, пожалуй, Чарльз был даже рад, что он в больнице, где его могли только навещать. Окажись он дома, Рейвен бы наверняка ни на шаг не отходила, а ему самому было бы очень непросто… Всегда непросто говорить людям, которые искренне хотят помочь, что они бессильны. Пожалуй, бессилен был и он сам. Оставалось только надеяться, что его продержат тут как можно дольше — и он успеет что-то сделать со своим состоянием. Мир сильно развалился после этого несостоявшегося экзамена, его сотрясло до самого основания, и теперь Ксавье не понимал, где находится и что происходит. Точнее, он понимал той частью сознания, которая отвечает за разум, он воспринимал факты, но в остальном… Ему было больно. Это единственное, что имело значение. Странная апатия захватила всё существо Чарльза, он просыпался с мыслью о том, что ему больно, с ней же засыпал, теряя счёт дням, не ориентируясь даже по календарю, украшавшему одну из стен. Солнце за окном вставало и садилось, медсестра заботливо оставляла включенным телевизор, стоящий прямо напротив кровати, навестить Ксавье приходили даже одногруппники, не говоря уже о том, что к нему два раза заглядывал профессор МакКой, только всё это проходило мимо Чарльза. Ему казалось, что он спит. И он очень, очень, очень сильно хотел проснуться. По телевизору целыми днями крутили фильмы, кажется, это был какой-то киноканал, и иногда первокурсник даже пытался что-то посмотреть, но быстро понимал, что теряет нить сюжета, потому что отвлекался на какие-то свои невесёлые мысли, а, возвратившись в реальность, не мог вспомнить, какую сцену видел последней. Он так и проводил время в больнице — двигаясь по своей палате призраком или вовсе лёжа на кровати лицом к стене, отказываясь от еды и выбираясь разве что до уборной. Больно… Да, Чарльз потерял счёт дням. Если бы кто-то спросил, когда был экзамен, кажется, он бы даже не смог назвать число, не говоря уже о том, чтобы сказать, сколько дней назад это было. Мир скукожился и сжался до узла на уровне желудка, который болел и ныл, но с физическим состоянием это не было связано. У него болела душа, отчаянно и сильно, так, как никогда раньше, и это было не вылечить лекарствами. Врач не мог не замечать, что его пациент выглядит всё хуже — вместо того, чтобы выздороветь, мальчик, кажется, просто таял на его глазах. Он пытался поговорить с первокурсником, убедить его в том, что надо взять себя в руки, он даже пытался выпытать причину столь сильных душевных терзаний и в какой-то момент позвал своего друга-психотерапевта, который работал этажом выше, но всё было бесполезно. Чарльз молчал и повторял, что он в порядке, не чувствуя голода и словно не замечая своей слабости, которая всё больше захватывала его тело, из-за чего уставший мозг беспокоился сильнее, ища причины внутри тела и не находя их. Иногда Ксавье подходил к окну и долго смотрел куда-то вдаль. Он понимал, что не чувствует себя… живым. Сам себе Чарльз представлялся пустым сосудом, из которого вылили что-то важное, что-то ценное, что-то, что помогало ему жить и дышать. Жить и дышать он не перестал, но теперь не видел в этом никакого смысла, ощущая полную потерянность. Он запрещал себе думать об Эрике — и не мог следовать своему запрету, как ни старался… Мысли о Леншерре причиняли боль, но даже это не находило выхода. Всего один раз горькие слёзы подступили к самому горлу, и их было просто невозможно сдержать, Чарльз провёл почти всю ночь, одну из первых в больнице, глухо рыдая в подушку, надеясь, что ему станет хоть немного легче, но легче не становилось… Стоило ему вспомнить то, как они познакомились, как Эрик улыбался ему, как целовал — и всё начиналось заново. Умом Чарльз абсолютно чётко понимал, что любить этого человека не за что, он просто взял то, что хотел, воспользовался ситуацией — и ушёл. Не исчез или растворился, но оттолкнул, причём не раз, методично втаптывая в грязь крохотный побег чувств, первых, важных, искренних. И каждый раз Ксавье думал, что на этот раз этот маленький росток в его сердце зачах окончательно, но тот поднимался и снова тянулся к солнцу — свету, которым неизменно наполнена первая любовь, какой бы болезненной и безответной она ни была. Сейчас Чарльзу казалось, что у него внутри выжжена пустыня, по которой гуляет перекати-поле. Цветущий сад, каким была его душа в то утро, когда он искал Эрика в стенах университета, чтобы обнять и спросить, когда они снова увидятся, постепенно исчезал всё это время. Сначала осыпались цветы, за ними — листья, ветви скрючились, кора иссушилась… Трава, которой было покрыто всё под ногами, притаптывалась и желтела, исчезая клочками и обнажая землю, которая в итоге потрескалась от недостатка влаги, вместо кустов и деревьев то тут, то там торчали непонятные чёрные фигуры, пугающие своими силуэтами, а единственным гостем здесь был ветер, гоняющий из стороны в сторону сухие обрывки воспоминаний. У него ничего не осталось внутри. Пустота и боль. Боль и пустота. И абсолютное безразличие к тому, что с ним будет. Чарльз отстранённо думал о том, что, если не начнёт есть, может нанести своему здоровью серьёзный вред, но это его не волновало никак, и всё чаще Ксавье даже не вставал с кровати, послушно выпивая лекарства и проводя весь день в состоянии полудрёмы, грезя наяву и не желая просыпаться полностью. Пугающе большой город, бесполезная свобода и вдребезги разбитое сердце. Отношения не бывают лёгкими, жаль, он раньше об этом не знал. Чарльз всё чаще думал о том, что если выживет, то больше никогда не полюбит, потому что любить — это слишком больно… И лучше быть одному.

* * *

Spent my whole damn life Tryn'na get things right... And for every one of my mistakes You gave me all these chances. When the road's too long, And I am tired... With you on my horizon, And I'll drive until it all breaks down! You keep me alive, On the edge of tonight! Chasing tomorrow, With fire in my eyes, yeah! You're like a siren in the dark, You're the beat playing in my heart. You keep me alive, On the edge of tonight, yeah... ♫ All Time Low — The Edge of Tonight

Ещё один визит в больницу ни к чему не привёл. Рейвен принесла любимый шоколад Чарльза, но плитка отправилась ко всему остальному, нетронутому, что он складывал в тумбу рядом с кроватью. Это девушка увидела уже выходя из палаты, краем глаза, и оставалось только вздохнуть. Её пугало состояние брата, кажется, стоило обсудить это с Яношем. Может, им пора забирать его домой и активно лечить вниманием? Но… поможет ли это?.. Ей казалось, что нет. Её бедный маленький братец умудрился влюбиться в парня, который вполне годился на роль короля мудаков, причём жестокого. Рейвен всё чаще тянуло нанести Леншерру визит вежливости и придушить его. Или хотя бы дать ему по яйцам, чтобы отпало желание размахивать своим членом направо и налево. Она смутно представляла, сколько сердец он расколотил, но девушку интересовало исключительно одно — находившееся в груди Чарльза, а уж в том, что причиной его апатии были болезненно впивающиеся осколки, сомнений не осталось. Рейвен знала, кто приходил к её брату. И знала, кто не пришёл ни разу. Едва выйдя из здания больницы, девушка замерла на ступеньках, уставившись на фигуру, которая показалась чертовски знакомой. Да, пожалуй, Эрика было несложно узнать в любой одежде — по позе, движениям, солнечным очкам-«авиаторам» в конце концов, но сейчас он ещё и был в своей любимой куртке, в которой чаще всего появлялся в университете. Старшекурсник стоял поодаль, он курил, нервно стряхивая пепел с сигареты в специальную урну, и Рейвен уверенным шагом двинулась к Леншерру, намереваясь врезать ему сразу и без вопросов. Она была уверена, что он явился помаячить под окнами, чтобы лишний раз растревожить и без того мечущуюся душу Чарльза, а такое нельзя было оставлять безнаказанным, но, чем ближе она подходила, тем медленнее становились шаги и выше поднимались брови. Эрик не видел её, он стоял спиной к больнице, точнее, полубоком, так что левая рука была скрыта из виду. И вот сейчас Леншерр двинул ей, так что Рейвен увидела, что он держал. Ирисы. Букет ирисов, ярко-фиолетовых, таких живых, что они казались нереальными, цветами с фотографии, над которой очень хорошо поработали. Правда, они чуть-чуть поникли, а количество окурков на металлической сетке, «пепельнице» урны говорило о том, что старшекурсник стоит здесь довольно давно. Рейвен замешкалась, но на принятие решения ушло не больше минуты. Чарльз выглядел плохо. Слишком плохо. Так плохо, что она всерьёз подумывала о том, чтобы увезти брата из города, попробовать помочь ему забыть всё, что здесь произошло, спрятать его от целого мира… Но был и другой путь. Рискованный, ненадёжный и весьма сомнительный во всех отношениях, но он был — и, кажется, сама судьба подсказывала, по какой из дорог следует идти. Эрик вздрогнул от короткого «эй» и обернулся, чтобы вздрогнуть ещё раз — на этот раз от внимательного взгляда, кажется, протыкающего его насквозь. Он прекрасно знал, кто эта девушка, хоть ему и не приходилось сталкиваться с ней лицом к лицу. Леншерр сглотнул. — Время посещений заканчивается через двадцать минут, — Рейвен коротко вскинула руку, смотря на часы. — Советую поторопиться. И без глупостей, иначе… — она сделала паузу, прерывая сама себя, чтобы выдохнуть и, на секунду прикрыв глаза, распахнуть их; по телу Эрика в третий раз прошла дрожь. — Пожалуйста, осторожнее. О большем не прошу. Рейвен развернулась и направилась по дорожке от больницы, кусая губы и надеясь, что она приняла верное решение. Выбор, конечно, был, например, прогнать этого козла самостоятельно или позвонить Яношу, но что-то ей подсказывало, что на этот раз он пришёл не просто так. Очки не могли скрыть то, как Леншерр нервничал, кажется, ничто не могло. И Рейвен скрылась за углом, выжидая и держа телефон в руке, готовая в любой момент броситься обратно. Эрик выкурил ещё одну сигарету, потеряв те крохи спокойствия, что у него оставались. Идя к зданию, поднимаясь по лестнице и направляясь к палате, номер которой было узнать несложно, Леншерр думал только о том, что сказать. С чего начать? С извинений? С признаний? Может, сразу встать на колени?.. Коридор казался наполненным туманом, дышать было тяжело, сердце отбивало чечётку в грудной клетке, и Эрик с ужасом осознавал, что никогда ничего подобного не испытывал. Он стоял перед дверью палаты, смотрел на гладкую поверхность и старался успокоиться. Ему казалось, что голос будет дрожать, а колени уже угрожали тем же, но в конце концов Леншерр применил запрещённый приём: спросил себя, а не струсил ли он. Это работало всегда. Пара коротких ударов — и Эрик, взявшись за ручку, толкнул дверь от себя. Он прижал букет к груди, делая уверенный шаг в комнату и тут же замирая на пороге. Голубые глаза смотрели на него в упор. Чарльз медленно сел в кровати, на которой до этого лежал, смотря в потолок. Он повернул голову на движение двери, думая, что Рейвен что-то забыла, но увиденное заставило его усомниться в своей нормальности. Ксавье действительно казалось, что вот оно — сумасшествие, что ему всё мерещится, что он уснул с открытыми глазами, что… Сердце Леншерра замерло на секунду, пропустив пару ударов. Первокурсник был так бледен и слаб, но глаза… всё те же — цвета неба, лазурита и незабудок. Широко распахнутые голубые глаза. Самые дорогие в мире для него глаза. Эрик глубоко и судорожно вдохнул, крепче сжимая стебли ирисов в пальцах. — Привет…