Безупречное увечье

      Раздражало.       То, что надо виснуть на шее Бартона, пока сестра пытается достать из багажника кресло, вот так просто цепляться за него, как ненужная вещь, висеть на шее бесполезной грушей, тянущей к земле, и не чувствовать этой самой земли под ногами. Не чувствовать ног.       — К чертям эту затею, — только и сказал Пьетро, пытаясь перенести вес на собственные конечности, но те лишь болтались, изгибаясь то в одну, то в другую сторону, будто его лишили не чувствительности, а самих костей, — Это всё полнейшее…       — Следи за языком, — коротко одернула брата Ванда, невольно ухмыльнувшись, услышав в голове подбадривающий голос Роджерса. Да, определенно он бы ею гордился, уже наверняка набил мозоль на языке своими: «Будь леди» и «Не выражаться». — Мы тут вообще-то пытаемся тебе помочь.       — К чертям вашу помощь. Надоело.       — А ты быстро сдулся, парень, — хмыкнул Бартон, в очередной раз перехватывая то и дело сползающего юношу, — Ну нет, мы столько ехали до дома не для того, чтобы ты тут закатывал скандалы.       За это время Максимофф совсем отчаялась и поручила дела алым искоркам, которые справлялись с работой значительно проще и аккуратнее неё, разобрав сложенное кресло, и едва ли не усадив в него Пьетро.       — Карета подана, милорд.       Это могло показаться забавным любому, кто не знал Пьетро. Могло выглядеть милым, но Максимофф совсем не считал это таковым. Даже её шутка, даже подобная забава, которой не стоило придавать ровным счётом никакого значения для него имела теперь какой-то смысл, и пока долетала до воспаленного мозга, переиначивалась восемь, десять, а то и все пятнадцать раз.       За высокопоставленными чинами ухаживают, их превозносят. Холят, лелеют и восхищаются ими. С ними никто и никогда не говорит на равных, а он, Пьетро Максимофф, больше всего нуждался сейчас в том, чтобы ни у кого не изменилось к нему отношение, хоть сам юноша и понимал, что это невозможно. И всё-таки ему хотелось верить, что очень скоро никто не будет обращаться с ним как с драгоценностью или, напротив, как с куском материи, которая по чистой случайности оказалась живой. Хотя, лучше уж второе. По крайней мере, не придётся жить с мыслью, что ты окружен лицемерами.       Пьетро уже забыл, что такое дверь без скрипа, когда Клинт легким движением руки отворил её, позволив Ванде вкатить коляску внутрь.       Громкие хлопки, разноцветные лампочки и маленькие цветные бумажки, разлетающиеся во все стороны. Бронзово-фиолетевая комната, звонкий смех и аплодисменты. Калейдоскоп, состоящий из крохотных фонариков всех цветов радуги на гирлянде, вероятно, завалявшейся с нового года, листков бумаги с такими знакомыми буквами их родного алфавита, развешанными по стене в ровные рядочки, блеск в глазах, фрукты и бокалы шампанского. Простая гостиная, непримечательная ничем, кроме всех украшений, которые, стоило признать, были развешаны весьма безвкусно, но очень старательно. Будь Пьетро дизайнером, пустил бы себе пулю в висок, но его, к счастью, совсем не волновало плохое сочетание цветов, и то, что предметы расставлены совсем не по фэн-шую. Всё это было в какой-то степени милым именно потому, что выглядело настоящим. Таким живым и немножко бесшабашным, как и сам юноша.       Веселое гудение радостных людей.       Максимофф явно омрачает эту картину своим безразличием.       Улыбочку.       Натянули и не снимаем, так-так, именно, всё очень правильно, спасибо, пожалуйста, очень рад.       Пьетро тяжело выдохнул, пробубнив пару неласковых слов так, что Ванда не услышала этого в общей суматохе, а остальные не поняли бы, даже если бы заметили. Всё равно никто не говорит на его языке, разве что, кроме Вдовы, но она не Стив, простит ему даже самую нецензурную брань.       — Мы так рады видеть тебя, — с улыбкой произнесла Наташа, обнимая его за шею и оставив на щеке след ярко-алой помады, — они старались, — произнесла Романофф уже на ухо Пьетро, — постарайся и ты сделать вид, что тебе приятно.       — Мне приятно, — коротко отозвался Пьетро и снова натянул маску счастливого ребёнка.       Постаравшись вежливо избежать разговора, тон которого не понравился ему с первых мгновений, Максимофф положил ладони на колёса и сделал медленное движение вперёд. Не так уж и трудно, если задуматься. Может, он даже привыкнет.       Все о чём-то переговаривались, то и дело подмигивая и салютуя юноше, но он слабо ценил всё это внимание и вечеринку по поводу его приезда домой. Нет, Пьетро был весьма тронут присутствием Стива, Наташи, того красного парня (нет, этот ему доверия не внушал, лучше бы сидел себе заряжался на полке с телефоном) и ещё двух каких-то ребят, и того, что, вероятно, был не с ними, но сразу приглянулся юноше, потому что смотрел на всё происходящее исподлобья и успел осушить третью рюмку за то время, пока Максимофф за ним наблюдал. Кажется, ему одному здесь было позволено показывать свои настоящие эмоции. И эмоции Пьетро заодно.       — Они так волновались, — произнесла Ванда, наклонившись, и уткнулась кончиком носа в шею брата, — переживали, судорожно всё это готовили, украшали. Им правда это важно.       Максимофф кивнул, запустив руку в волосы сестры, и тихо спросил:       — А тебе что важно?       Она выпрямилась, улыбнулась, взяла со стола два бокала, торжественно вручила один Пьетро, а затем постучала по своему вилкой, удачно оказавшейся неподалёку, но музыка и разговоры слишком сильно заглушали любые звуки, поэтому даже звон стекла не донёсся до окружающих. К счастью, Ванда не слишком расстроилась, позволив себе лишь недовольно хмыкнуть.       — Ну их к чёрту, — буркнула она, прежде чем продолжить, — Дамы и господа. В этот торжественный день нам всем не мешало бы выпить за самое главное: за то, что Пьетро Максимофф снова с нами. За то, что мой брат живой. За, — она стала говорить громче, пытаясь перекричать хоть кого-нибудь, — за то, что я снова могу быть счастливой. За…       Никто даже не обернулся в сторону девушки, и она, пожав плечами, легонько чокнулась с братом и залпом осушила бокал. Колкое и кислое защекотало нёбо. В этом напитке не было решительно никакой прелести, но с традициями ничего не поделать.       — Хочешь, увезу тебя? — осведомилась девушка, рассмотрев всех с ног до головы. Кажется, пессимистичный настрой куда более заразителен. По крайней мере, от Пьетро ей всегда за считанные секунды перелетали любые болезни и недуги, так что не было ничего удивительного в том, что его настроение дало сбой в системе Ванды, но сам юноша уже, кажется, передумал. Было бы логичным предположить, что алкоголь резко изменил ситуацию в лучшую сторону, но Максимофф так и не сделал ни единого глотка шампанского, любезно поданного сестрой. Не сейчас и не здесь. Просто… не так.       — Нет, нет, они же здесь собрались моё возвращение чествовать. Если ещё напомнишь мне, кто есть кто, я постараюсь принять активное участие.       — Стив, Тони, Наташа, этих ты точно знаешь, там в углу Сэм и…       — Эй, — донеслось откуда-то из конца зала, когда музыка прекратилась, — Слушайте, я понимаю, что поесть нарезанных фруктов и напиться в хлам — дело хорошее, но мы тут не просто так всё это закатили, — оказалось, если выключить непонятную попсу одним резким движением, все обернутся с облегченными вздохами. И кто решил, что подобная музыка всем по душе? Неважно. Клинт продолжал, — Здесь вообще-то есть парень, который Мститель больше, чем все мы вместе взятые. Потому что, сколько бы мы не выделывались и не строили из себя героев, он просто взял и сделал то, что должен был. Серьезно, вам легко говорить, обладатели щитов, железных костюмов, пуленепробиваемых крыльев, что уже вообще совершенно нечестно, я считаю, но не будь у вас всей этой мишуры, вы бы так поступили? Не лицемерьте. В первую секунду вы бы сдрейфили, вы и сейчас глаза опустили, я следил. А потом уже не важно, что бы вы выбрали, это бы уже не имело значения. Тут, знаете ли, каждый миг на счету. Я видел-видел, что вы задумались, так что не прикрывайтесь. А если бы и решились, вы бы, не сомневаюсь, молились о чуде, а он, знаете, что? Он знал, на что идёт. Он готов был…ладно, мерзкое слово, его в этом доме я произносить не стану. В общем, и так понятно, что происходит с человеком, в которого засадили пять десятков пуль. Он не рассчитывал, что здесь его подлатают и вытащат, — Бартон начал нести подобную чушь, но минуты через две всё-таки сообразил, что сбился с курса, и резко повернул назад, — Я вообще всё к чему. Если бы не он, я бы здесь не стоял. Если бы не он, мы, может, вообще бы не выиграли эту битву. Говорите, что хотите, я не жалею, что назвал сына в его честь. По мне, так героя достойнее в этой комнате нет. Если уж и пить, то в его честь. За Пьетро!       Люди аплодировали, поддерживали, хлопали Пьетро по плечу, а он всё сидел и думал об одной донельзя простой вещи: «Неужели, чтобы стать героем необходимо умереть?»       Все они, здесь собравшиеся, давно получили этот статус, чуть ли не работали на официальной должности с этим названием, тренировались, что-то изобретали, придумывали, спасали сотни людей, а он? Один мальчишка не сравнится с числом спасённых ими, да и не сильно подправит статистику жертв, но стоило броситься под пули, и всё — пример отваги и чести. Или он лучше только по той причине, что не умеет мастерить себе металлические доспехи? Что не добыл в нужное время кусок вибраниума? Может, окажись там Старк, он бы просто загородил Клинта с ребенком, и на костюме миллиардера осталась бы пара царапин, а потом он отправился бы дальше как ни в чём не бывало, и этот инцидент был бы забыт, как и множество других. Может, подскочи Роджерс с щитом, все они отделались бы легким испугом. Может, Пьетро стоит обвинить в том, что он оказался слишком медленным, чтобы притащить туда кусок достаточно прочного металла? Может, прежде, чем хвалить его, стоило как следует отчитать за то, что он бездумно бросился под обстрел, что он не оправдал рисков? Что бросил сестру, что он разрушил все планы, сломал их годами выработанную систему? Может, может, может…       — Перестань, — произнёс тихий женский голос, и Максимофф стал судорожно озираться по сторонам, но никого не было. Вернее, ничего. Всё вокруг будто затянуло кремово-бежевой дымкой, такой легкой, но такой густой. Она, казалось, непременно должна была пахнуть кофе со сливками или иметь вкус заварного крема, который они с сестрой так любили в детстве, хоть пирожные в доме можно было найти только по праздникам. Ему должно было стать уютнее, теплее, но юноша почему-то чувствовал совершенно обратное, потерявшись в молочном облаке с шоколадными нотками. Он словно был кем-то посторонним, будто покинул собственное тело и теперь мог наблюдать за тем, как миндальный туман отрезает его от внешнего мира.       Максимофф всё пытался прислушаться к столь знакомому тембру, к кому-то, скрытому от него этой нежной пеленой.       — Отпусти эти мысли. Они тебе совершенно ни к чему, — юноша хотел было что-то спросить, но голоса совершенно не было. Кто-то лишил его привилегии говорить, оставив молчаливым, самым внимательным из слушателей. — Не трогай, Пьетро. Вселенная не для тебя это задумала. Ох, милый мальчик, твое дело бегать во дворе, лазить, куда не просят, обдирать коленки и ссориться с соседскими задирами. Твоё дело играть в машинки, копаться в песке, подобрать с улицы какого-нибудь мокрого и грязного щенка, принести домой и назвать его глупым именем любимого героя из мультика, твоё дело прятаться за деревом и считать до десяти, а это всё не твоё. Это тяжёлые взрослые мысли, ты их не утащишь. Положи на место и беги обратно, вернись на свой путь. Так-то лучше.       — Пьетро? — всё разрушил голос Ванды, когда та аккуратно положила ладонь ему на плечо. Он впервые на своей памяти захотел огрызнуться на неё, сказать, что она всё испортила, ведь только что, он был уверен, с ним произошло что-то невероятное, то, что в сказках называют длинным и мягким как плюшевый мишка словом «волшебство». Оно испарилось быстрее, чем Максимофф мог заметить, исчезло, будто никогда и не существовало, оставив Пьетро в недоумении. Ему хотелось броситься вдогонку за этим туманом и нежным голосом, ему хотелось окликнуть ту женщину, что говорила эти слова, хотелось спросить, как она нашла его, где она, и почему так быстро сбежала. Почему бросила его здесь совсем…одного. — Всё хорошо?       — Да, — машинально ответил Максимофф, хватаясь за руку сестры, но всё же запнулся и продолжил, пытаясь набрать полную грудь воздуха, — Кажется. Наверное. Я не знаю. Мне, наверное, нет, мне точно померещилось, что, впрочем, неважно. Глупость какая. В общем, я слишком много говорю, я вообще, наверное, нет, я точно сумасшедший, — он остановился, усмехнулся собственной нелепости, и всё-таки произнёс, — послушай, я только что слышал голос матери. Я был уверен, что забыл его, но… Это было какой-то помесью сна и воспоминания, странное видение, я даже не понимаю.       Всё смешалось, стало каким-то путаным, неясным, полным глупостей и необъяснимых загадок, которые слишком сильно хочется решить. До фанатизма. Пьетро мог бы попытаться выведать ответы, размотать странный клубок сновидений, вернее, смотать обратно все нити, связавшие реальность в тугой узел, который никто не мог развязать. Всё шло не то по кругу, не то по кривой оси, а Максимофф и вовсе был лишним на этом веретене, будто появился из ниоткуда и теперь готов был упасть обратно в своё «никуда», где его уже не ждали обратно.       Чушь. Выбить из головы, выкинуть, поджечь и пустить по ветру. Какой-то дурной сон. Кошмар, который начинает страшить только наутро.       — Пойдём. Я отвезу тебя в комнату, мы с Вижном и Клинтом уберём всё, что осталось от праздника, а тебе не мешало бы выспаться, у тебя был тяжелый день. Гости всё равно уже разошлись, нечего тебе здесь делать.       Разошлись? Испарились? Куда? Когда? Он словно выпал из мира на несколько секунд, а затем вернулся спустя пару часов. Последний раз Максимофф чувствовал себя так, выйдя из комы, но проводочки и трубочки, ловкими змейками обвившие его тело, многое объясняли, а тут всё превратилось в какой-то непонятный ком, полную кашу. Пьетро начинало казаться, что он вот-вот спутает видения с реальностью, а потом не сможет отличить прошлое от будущего. Видимо, он привык быть на шаг впереди, и теперь его сознание то и дело забегало туда, куда не просят, а тело не могло за ним поспеть. Что за глупая теория? Надо бы разжать руку и отпустить её в небо, как воздушный шарик, там ей будет самое место.       — Нет, — заявил Пьетро, резко дернув колёса вперед. Всё будет под его контролем: время, мысли, движения. Он не полностью парализован, так что вполне сможет сам перемещаться в пространстве, если, конечно, не окажется в комнате, полной лестниц. Какая разница, сидит он, стоит, или лежит глубоко под землёй, он всё тот же Пьетро Максимофф, озорной, дерзкий и взбалмошный. Вот увидите, всё тот же, стоит только чуть-чуть привыкнуть к себе, «обжить новое тело», будто это всего лишь другой район города, и он будет ориентироваться в нём не хуже прежнего. Ничего ведь не поменялось. Вот мальчик, вот седые волосы, вот скорость…скорость.       Он и сам не понял, как, пару раз прокрутив колеса, оказался на другом конце комнаты пока Ванда, кажется, не успела моргнуть. Мгновенная вспышка не то в разуме, не то наяву, ловкие движения рук, ветер в лицо, и он едва не врезается в стену, вовремя разворачивая кресло в другую сторону.       А ведь Максимофф был уверен не на сто, на двести процентов, что все его способности остались там, на соковианской земле, проникли в металл, впитались в него, будто в губку, и вернутся никак не раньше, чем возможность ходить (читать: никогда), но всего лишь спонтанная попытка к бегству, всё та же детская непокорность, которую из него не выбил бы даже свинец, и он чувствует себя тем, кого сам так долго страшился. Монстр, которого он успел принять. Чудовище, с которым он породнился. Да, Пьетро воспринимал скорость не как часть себя, как хорошего друга, вернейшего товарища, каких люди обычно находят только в пушистых питомцах, приветливо виляющих хвостом.       И это мгновение заставило его забыть об отчаянии. И эти секунды отогнали страх прочь. Секунды его полной безмятежности, секунды его превосходства.       Максимофф кинул короткий взгляд на свои руки, не думая о том, чтобы рассматривать их, скорее отдавая приказ отставить всякую дрожь. То, что раньше вызывало у него ненависть к самому себе, воспоминания о бесконечной боли и унижениях, теперь стало маленьким огоньком в его беспросветном безумии. Мог ли Пьетро подумать тогда, что однажды его проклятье станет благословением, что он будет принимать свой дар с трепетом и детским восторгом, а не отторгать его всеми возможными силами? Как быстро попытки подавить в себе неконтролируемое ускорение переросли в желание вернуться в привычный ритм? Секундной стрелке его биологических часов в пору работать вентилятором. И, кажется, у неё вновь есть шанс трудоустроиться.       Наконец, убедившись в том, что только что случившиеся всё же было скорее настоящим событием, чем очередной иллюзией, Максимофф перевёл взгляд на сестру, не сводившую с него изумлённых глаз, в которых, как, вероятно, и в его собственных, читался восторг вперемешку со страхом и недоверием. — Ванда, — произнёс он, до сих пор не в силах осознать собственные слова, — у меня получилось.