Безупречное увечье

      - Доброе утро, - она проводит рукой по его волосам, растрепывая их ещё сильнее, и приветственно улыбается. Пьетро так сильно скучал по этому. По её счастью. По блеску в глазах и радости, заставившей её забыть о привычной серьезности, по тому свету, который исходил от сестры, когда её настроение пересекало отметку «ноль» на невидимой шкале, устремляясь куда-то к потолку, надеясь пробить хилую крышу, и добраться до ближайших звёзд, - Как спалось?       Отвратительно. Максимофф вообще не был уверен, что теперь мог получать хоть какое-то наслаждение от погружения в некогда сладкие дрёмы, которые, вероятно, застоялись и прокисли за время его пребывания между двумя мирами. Додумался бы кто отключить ему капельницу, и дело с концом. Теперь ещё надо решать, как жить эту жизнь, которая совершенно не знает, что такое оправдывать надежды.       - Прекрасно, - коротко отвечает Пьетро, ухмыльнувшись, - Куда лучше, чем последние пару месяцев.       Нити холода пробрались по кожу, иглами вонзившись в поры, обвив нервные окончания, поработив всю систему, которая худо-бедно работала до этого времени. Ошибка-ошибка-ошибка. Где-то в просторных залах храма его мыслей зазвучал пронзительный писк сигнализации, принуждая всех срочно покинуть помещение.       Что с ним, пожар? Нет, слишком уж здесь морозно, да и запах совсем не походит на горечь дыма. Здесь по-прежнему пахнет свежестью: утром где-то на речке, этой сыростью и прохладой, кошачьей мятой, чуть более ароматной, чем обычная, а, скорее, всё-таки зубной пастой, стиральным порошком и немного хлоркой, не так резко, как в бассейне, нет. Даже приятно. Это не мог быть пожар, совершенно точно был не он, здесь не было места огню.       Или, может, это воришка прокрался в ту самую маленькую комнату, где Максимофф аккуратно складывал счастливые воспоминания тонкой стопочкой старых газет. Раритет.       Может, этот кто-то покусился на главный экспонат в его галерее? На тот едва заметный синеющий огонёк, пламя которого позволяет Пьетро рассмотреть, как медленно капля горячего чая летит к полу, прежде чем коснуться деревянной поверхности и распасться на множество куда более мелких частиц, начать расплываться в незамысловатую лужицу, всё же образовав аккуратный кружок.       Да, эти нити, как вирус, пробираются по его телу, впитываясь в кости как в кухонную губку, растворяя их, превращая то, что некогда казалось сталью в омерзительную сероватую массу, достигая того крохотного язычка пламени, что едва колышется от дыхания этого духа, захватившего его тело и разум.       Нечто медлит, Нечто выжидает паузу, смакуя каждый крик, сдерживаемый Пьетро, наслаждаясь его агонией, конвульсиями, в которых бьётся тело юноши. Максимофф не чувствует ничего, кроме боли, он не слышит ничего, кроме сигнала, частота которого разрушает его разум, мешает думать, острой шпагой пронзает все мысли, бегущие на помощь.       Тишина поглощает его. Одного прикосновения к фитильку оказывается достаточно, чтобы в сознании Пьетро воцарилась тьма.       Вспышка боли. Взрыв где-то внутри, мгновенный, громкий, слишком сильный, беспощадный и всепоглощающий. Он заставляет его проснуться, резко дернуться вверх, столкнувшись с внезапной тяжестью собственного тела, которое перестало подчиняться.       - Тише, Пьетро, - говорит женщина, прикладывая ладонь к горячему лбу юноши, на котором выступили капельки пота, - тише.       Он снова упускает её, когда тьма вокруг рассеивается и предметы в комнате начинают обретать пусть нечеткие, но очертания. Он слышит её голос где-то в глубине своей памяти. Он не может объяснить происходящее и решительно отказывается понимать:       - Мама?       Он проваливается куда-то вниз, обнаруживая себя на холодной постели.       Стирая со лба испарину, Пьетро медленно перевернулся на бок, пытаясь вспомнить голос, звучавший в его голове секунду назад. Тишина. Полная. Бесконечная. Мёртвая.       - Я рада, что ты выспался, потому что тебя ждёт тяжелый день. Или легкий. Какой захочешь, главное, что это твой первый день здесь, и ты можешь провести его, как только пожелаешь, и… - сестра всё говорила, не переставая мять край юбки в ладони, пока Пьетро сурово не взглянул на её руку. Нервы. Они всегда были по его части, Ванде это совершенно не шло, пусть в случае других девушек нередко казалось довольно милым.       - Ты что-то придумала, так? – преспокойно узнал Максимофф, постаравшись присесть. Кто-то из них должен сохранить хладный рассудок даже сейчас. Вернее, сейчас это едва ли не самое важное.       Боль здесь уходила, растворялась в воздухе, в то время как силы, кажется, витали где-то вокруг, чтобы пробраться в кровь вместе с кислородом. По крайней мере, Пьетро не мог найти другого объяснения тому, что значительно быстрее шёл на поправку, если подразумевать возможность свободно двигать теми частями тела, которые ты ещё чувствуешь.       - И да, и нет. Я звонила…       - Давай лучше с конца. Я и так знаю куда, не трать времени на вступление.       Казалось бы, для человека, способного за секунду переделать столько дел, сколько подавляющее большинство не успевает за целый день, понятие о времени должно было быть довольно размытым, но Максимофф не был бы собой, если бы не вечная спешка. Он торопился всюду и всегда, поэтому очень скоро оставил попытки носить наручные часы, слишком быстро приходившие в негодность, когда стрелки начинали забегать вперёд, отказываясь показывать ему верное время.       Пьетро всегда удивлял это механизм - самый живой из всех. Тот, что, пытаясь быть честным, всё же подстраивался под хозяина. Имевший чёткие правила игры, но без всякого труда обходивший их. Тот, что знал людей лучше их самих и, бесспорно, говорил о своем обладателе очень многое, чего Максимофф никогда не смог бы отыскать ни в изгибе бровей, ни в тоненьких складках морщинок на лбу, ни в радужке глаз. Быть может, Ванде ничего не стоило «прочитать» человека, узнать его страхи, желания, даже те тайные, в которых он не способен признаться самому себе, но юноше приходилось опираться лишь на собственные наблюдения, какие-то черты, крохотные детали, которые зачастую оказывались самыми важными. Он часто ошибался, но никогда этого не признавал. Стоять на своём для Пьетро было делом чести. Он отступал лишь в одном случае.       Ради Неё.       - Ты слышал про сыворотку*? Я думала, что ничего не получится, пока вчера ты не…- Ванда замолчала, а затем аккуратно накрыла ладонь брата своей и продолжила уже намного тише, пусть будить в доме и было некого, - ты лишишься скорости, но сможешь ходить. Это огромный риск, и может не помочь, но, Пьетро, если это наш шанс? Твой шанс.       И снова эта детская улыбка. Короткая ухмылка, с которой он начинает свою речь, чуть ли не каждый раз, когда сестра касается его с такой заботой. Чуть ли не каждый раз...       - Наш-наш. Слышал, ещё в больнице. Мне говорили, что, если обнаружу в себе прежние способности, скорее всего смогу «жить как нормальный человек», при условии, что я ими пожертвую. Но я не Русалочка, Ванда. Не подхожу ни по одному критерию, вот досада, - Пьетро слишком резко переходил от серьезного тона к шутливому, как всегда менялся донельзя быстро, не давая сестре шанса уследить за переменами его тона и настроения, - Я не буду менять одно на другое. Тем более, - он сбавил темп, сглотнул, словно даже приняв для себя решение, не мог справиться с горечью слов, их терпким привкусом, лишенным всякой прелести, - мне сказали, если один раз вколю её – сам уже не встану точно. Ты сама говорила, что я должен бороться. И я буду. Пока есть хотя бы крохотная возможность вернуться, я не позволю себе променять её на что бы то ни было.       Пьетро смотрел на сестру не столько с уверенностью, сколько с надеждой. На поддержку. На понимание, на что бы то ни было, ждал хоть скандала, хоть объятий, главное, чтобы она посмотрела на него в ответ. Главное, чтобы оторвала задумчивый взгляд от пола.       – Если начну сходить с ума и стану совсем невыносимым, разрешаю тебе пичкать меня чем угодно и творить, что пожелаешь. Хотя тебе разрешение, помнится, ни к чему.       Максимофф сжимала ладонь брата всё крепче и крепче, словно всё ещё не веря в то, что он рядом, что всё это не глупый сон, не видение и не призрак. Чем больше времени проходило, тем меньше Ванда принимала реальность происходящего. Её Пьетро возвращался, и она слишком сильно боялась, что всё это время была слепа, создавая иллюзии на месте мира, который умудрялся возносить её до облаков и тут же бросать в бездну, боялась в какой-то момент открыть глаза и узнать, что всё это время Максимофф был где-то за стеной, спрятанный от неё кирпичной оградой и тремя слоями штукатурки с каждой стороны. И не издал ни звука. И не сделал ни вздоха без помощи чёртовой трубки. И был давно уже не жив.       - Я так горжусь тобой, Пьетро, - наконец, произнесла она, поднеся ладонь юноши к щеке, чтобы только прижаться к ней как можно крепче, чтобы только вспомнить, как одно прикосновение способно было изменить её мир, - я так тобой горжусь.       Его руки совершенно не слушаются, не поддаются никакой дрессировке, и ладони продолжают соскальзывать с металлической перекладины с периодичностью раз в две с половиной секунды, заставляя Пьетро отчаянно перехватываться, заново цепляться, понимая, что каждое касание лишь увеличивает мозоли, так быстро образовавшиеся на некогда грубой коже, которая даже на прикосновение к раскаленной сковороде реагировала далеко не сразу.       Тренировки, которые раньше казались даже не нормой, а минимумом, выполняемым просто для галочки, теперь были юноше в тягость, если не сказать невмоготу. Слишком долгий перерыв давал о себе знать, вернее, ни на мгновение не позволял забыть, что совсем недавно Максимофф был всего лишь куклой, забытой рассеянным ребенком в светлой комнате. Просто пылился где-то, валялся тюфяком и не мог даже скрасить своё одиночество мыслями о рассыпающимся прошлом и туманном будущем. Настоящего для него в те дни и вовсе не существовало.       А теперь его вернули назад, поставили на полку к другим игрушкам, где у всех уже давно есть своё место, и только он снова оказался в дальнем углу, потому что все остальные расставлены очень точно, удобно, красиво, соответственно одеты и причёсаны – каждый на свой лад и только его, Пьетро, никто здесь не ждал, но и выкинуть не решился. Сложно избавиться от старой куклы, даже если она давно уже сломана.       И чёрт с ним, что теперь его не продать даже на барахолке, будь они все не более, чем украшением, частью интерьера в чьей-то аккуратной квартирке, но дети здесь до сих пор играют со своими марионетками. Со всеми, кроме одной, у которой, увы, порвались две ниточки. Дети уносят их, а затем возвращают на место, как ни в чём не бывало, но Максимофф остаётся всё там же, а порой, даже когда малышам кого-то не хватает, они хватают плюшевую собачку, которую можно подкинуть под потолок, не боясь, что та сломается или порвётся, а он продолжает пылиться, потому что родители строго-настрого запретили прикасаться к бесполезной отныне фигурке, пока они не пришьют к ней новые нити.       Только вот их нет. Ни тонких струн, ни лишних минут на старую игрушку, ни родителей.       Есть только кусок мяса, повисший в тренировочном зале слишком высоко от пола и слишком далеко от укатившейся из-за неаккуратного жеста коляски. Есть только гордость, не позволяющая ему позвать на помощь и несколько капель крови, перемешанной с потом и тальком на тонкой перекладине и гладком покрытии где-то под ногами, которые больше не смогут удержать его, если юноша сорвётся. Когда сорвётся.       Он дрожит, стараясь не позволить пальцам отпустить балку над головой, и что-то бормочет себе под нос, не то молитву, не то ругательства с всё тем же забавным восточным акцентом.       Сам. Только сам он должен справиться с этим, должен аккуратно спуститься, предварительно коснувшись железа подбородком в последний, двадцатый, раз. Должен, иначе…       - Ванда!       - Это ничего, - произносит девушка, аккуратно сдувая оставшиеся пылинки и касаясь влажной ватой одной из ранок на руках Пьетро, - ты пытаешься сделать всё и сразу, но ведь сам знаешь, что потребуется время.       Максимофф кивает, но это совсем не кажется ему убедительным. Вернее, он отказывается принимать это, просто проглотить ком в горле, не издав даже смешка. Он никогда не умел ждать, не мог осознать, откуда у людей берётся такая уверенность в следующем миге, в том, что чудо, на которое они упорно надеются, непременно случится. Что крохотная мечта, толком не дотягивающая до права называться этим словом, сбудется, воплотится в жизнь с дуновением ветра, приездом принца на белом коне, внезапным порывом скрытого от чужих глаз начала, о котором никто до этого даже не подозревал.       Нетерпение – путь ко всем его победам.       Нетерпение – причина всех поражений.       Нетерпение – его жизнь и смерть.       Его стихия, его власть, его честь, его…вселенная.       - Ты сама знаешь, Ванда. Я не умею ждать.       Если его труд будет безрезультатен, он забьёт тревогу. Если ничто не поможет ему снова чувствовать, как стопа упирается в твёрдую поверхность и делать хотя бы неровные и неаккуратные шаги, Пьетро, вероятно, перестанет быть собой.       Если уже не перестал.       Пьетро не чувствует ничего, кроме покалывания, тихого шипения перекиси на ещё чуть кровоточащих ранках, ничего, кроме жжения в ладонях, неизвестного пламени, прожигающего его насквозь.       Он не знает сейчас ничего, кроме нежности рук сестры, кроме её точных движений, не понимает языка, кроме прикосновений. Никогда не понимал. В такие моменты они снова становятся собой. Мальчиком и девочкой, у которых не было ничего, кроме друг друга. Мальчиком и девочкой, которые только и умели, что держать друг друга за руки. У которых отобрали весь мир, оставив им единственный выход, одну лишь способность, последнее умение – любить.       Кажется, у юноши и сейчас не было ничего большего. Оставалось не растратить этот дар также бездарно, как и в прошлый раз. Ему надо было сказать. Надо было произнести вслух то, что никто не решался вызволить из уз беззвучных мыслей, то, чему становилось всё неуютнее в заточении глупой головы, из которой всё вылетало с резким порывом ветра.       Давно пора, только ему всё никак не хватит смелости.       Может быть, проще снова сбежать?       Мир уже убедил Пьетро, что в этом плане он обречен.       Значит, нужно…нужно…нужно.       Глупое птичье пение разрезало повисшую тишину. Чёрт бы побрал такие дверные звонки, которые стыдно обругать. Нельзя ли было сделать раздражающую мелодию вроде звона колокольчика или набора коротких сигналов, установленных у всех нормальных людей, ненавидящих подобные аккорды настолько, что даже незваным гостям приходится открывать двери.       Впрочем, Ванда даже сейчас была слишком вежлива и тактична, чтобы не бросить своё занятие, сломя голову умчавшись к двери. Помощь друг другу давно стала для них настолько естественной, эти моменты, порой наводящие ужас, порой напротив слишком тёплые, живые и трогательные, настолько личные, что ими никогда и не с кем не делишься, а затем, как бы ни старался удержать в голове, случайно упускаешь, не оставляя себе другого выхода, кроме как наблюдать за тем, как прошлое медленно утекает, струится песком сквозь пальцы, стремясь в пучину забытых историй, которые, казалось, невозможно не сохранить, или, напротив, поднимаясь всё выше и выше, летя тем самым ярким воздушным шариком за белые-белые облака, скрывшие солнце, чтобы позволить прохожим наслаждаться сладостным моментом безмятежности. Маленькая алая точка, веревочка которой выскользнула из рук у неловкого юноши, стремилась ввысь. В бесконечность.       - Ты ведь сам сможешь закончить? – улыбнулась девушка, вручив брату чистую ватку и бутылочку с прозрачной жидкостью, составом которой Максимофф никогда не интересовался. - Я быстро, обещаю.       И Пьетро поверил ей, потому что не мог иначе. Потому что Ванда никогда ему не лгала.       Какие-то тихие слова, неуместные смешки, спутанные фразы, обрывки которых едва долетают до Пьетро, начавшего прислушиваться к разговору в коридоре спустя двадцать минут отсутствия сестры. Максимофф не понимал, о чём Ванда ведёт речь с кем-то до жути знакомым, кого юноша при всём старании не мог припомнить, но он не мог не заметить того, что его вечно серьезная сестра слишком часто позволяет себе улыбки. Он слышит, когда она улыбается.       Она оставила его, не забежав, чтобы рассказать, кто пришёл. Не подскочив хотя бы на полминутки, извинившись перед гостем, чтобы помочь брату завязать бинты, не вернувшись к Пьетро, просто…забыв о нём?       Максимофф не без труда выехал из узкого дверного проёма, вращал колёса своего неудобного кресла не слишком быстро, как он хотел и мог бы, скорее аккуратно и тихо, чтобы вслушаться в разговор и остаться незамеченным на этапе пути к прихожей. Юноша чувствовал себя шпионом, и ему становилось тошно от мысли о том, что он подкарауливает Ванду, пытается выведать о ней что-то, чем та может не хотеть делиться. Он поступал с ней так, как она никогда бы не сделала с ним. Он ненавидел себя, но продолжал своё неблагородное дело, надеясь, что на его пути не окажется ни цветочных горшков, ни хрустальных ваз.       С каждой секундой сердцебиение учащалось. С каждой секундой боль в руках отходила на всё более и более дальний план, уступая первое место зарождающейся внутри Пьетро буре, которую он выпустил наружу с долгим выдохом, застыв в тёмном коридоре в том самом месте, где, наконец, мог как следует расслышать Её. И его.       - Надеюсь, я не слишком сильно вас отвлекаю, - усмехнулся Пьетро и собирался было продолжить, но застыл на месте, не в силах произнести ещё хоть единый звук.       На том конце провода в небесной канцелярии раздались продолжительные гудки, слившиеся в единый продолжительный гул, от которого было совершенно невозможно избавиться, протяжное завывание какого-то невиданного механизма, жуткий звук, кандалами повисший на душе юноши по фамилии Максимофф.       Сигнал потерян.