Безупречное увечье

      Сплетение их фигур. Позиция двух теней, слившихся в одну, ветви неизвестного дерева, превосходные очертания совершенных людей, оказавшихся слишком близко.       Даже у стены Вижн казался максимально сдержанным, собранным, состоящим из углов и чётких линий. Его пальцы перебирали локон Ванды скорее механически, казалось, он где-то подглядел, как это делают другие и считал своим долгом прикоснуться к её волосам, считая это жестом истинного романтика, значащим ничуть не меньше, чем серенада, спетая под окном или букет полевых цветов, стоивший рукам и ногам сотни ссадин и комариных укусов.       И совершенная пустота в глазах.       Пус-то-та.       И Ванда. Его Ванда, нежная, легкая, такая естественная, улыбчивая, такая добрая, с таким теплом наблюдающая за каждым действием мужчины, с таким трепетом касающаяся острой линии его скул. Его Ванда, чуть неряшливая, одетая слишком просто, забывшая о необходимости расчёски, но всё еще безупречная. Это Его Ванда, ничья больше.       До этой секунды он был в этом уверен.       До этой секунды сердце билось в ровном темпе.       - Пьетро?       Ванда быстро отскочила в сторону и так неловко проводила мужчину взглядом, то и дело косясь на брата.       Ей ничего не стоило протянуть ему плащ, а затем совершенно привычным жестом чуть подтолкнуть к выходу, бросив короткое извинение. Пьетро видел, как дрожали её руки, когда она в спешке закрывала дверь, за которой секунду назад растворился в вязком ночном сумраке силуэт мужчины, вероятно, отправившегося навстречу чуть белесому туману, стелющемуся по остывшей земле.       Девушка смущенно опустила глаза, оперлась спиной на дверь и закрыла лицо руками, очевидно, не желая, чтобы Пьетро видел, как сильно она покраснела, а, может, не заметил пары крохотных капель упавших с густых ресниц. Ванда чувствовала себя матерью-одиночкой, которую сын застал с новым ухажёром. Ей хотелось провалиться сквозь землю, но что-то твердило, что самое время объясниться. Что-то глупое и безрассудное.       Ничего, кроме смущения.       Максимофф наблюдал за сестрой, всё крепче сжимая подлокотник, не слыша ни единого звука, кроме скрипа собственных зубов. Тонкая складка залегла между сдвинутыми бровями. Неумело завязанные бинты съехали, пропитавшись кровью и потом.       Ничего, кроме ревности.       Они молчали, не в силах в чём бы то ни было упрекнуть друг друга, но одновременно желая бросить друг другу в лицо сотню обвинений и просить прощения за каждое грубое слово. Поэтому они не проронили ни звука.       Ничего, кроме стыда.       Душераздирающая тишина.       - Нашла, кого выбрать, - только и фыркнул Пьетро, осмелившись первым нарушить тишину, - отпрыск Старка.       Его ненависть к этому человеку с аккуратно выбритой бородкой и закрашенной сединой на висках росла с каждой секундой, с каждым мгновением, дарившим юноше осознание того факта, что этот мерзавец снова вмешивается в его жизнь, снова рушит её, только теперь находит место, куда можно ударить ещё больнее. Чёрт бы побрал его ноги, если бы не они, Максимофф направился бы прямиком в ту башню, где его главный враг скрашивает своё одиночество созданием "лжесовершенств", способных поработить сознание его сестры.       Прекрасный разум.       Пьетро был параноиком в делах, хотя бы косвенно касавшихся Старка, он не мог простить его, вряд ли когда-нибудь снизошёл бы до этого. Максимофф не был праведником, он не был способен подставить другую щеку и терпеливо ждать, когда ладонь оставит на скулах розоватый след. Прощение было выше него, вернее, он был слишком горд, чтобы забыть о злодеяних людей. Здесь даже упрёки Ванды не помогали. Он знал, сестра всегда хотела, чтобы их считали хорошими людьми. Она была чище него, она умела отпускать дурные мысли, умела перебороть в себе гнев, зависть и прочие грехи, рядом с которыми её брат мог бы легко поставить галочку в послужном списке.       - Перестань, Пьетро! Ты даже не знаешь его и в, конце концов, почему тебе можно, а мне нельзя?       - Ты и сама знаешь, - коротко буркнул Максимофф, пока девушка, встав за спинку его кресла, медленно разворачивала брата, направляясь в сторону его комнаты, - всё, что я делал, было не всерьёз, а чтобы тебя позлить.       Юноша никогда ещё не произносил этого вслух, никогда не признавался ей, хотя был совершенно уверен, что Ванда прекрасно знала о том, что любые его заигрывания с противоположным полом на самом деле театр одного актёра. Он никогда не увлекался ими, никогда не хотел строить отношения или затевать интрижки. Он смотрел не на них, а на Ванду. Пытался уловить в её голосе нотки раздражения, надеялся услышать от неё гневные реплики, так сильно переживая: вдруг он ей безразличен? Вдруг, их не роднит ничего, кроме крови в жилах, вдруг, она просто привыкла к его присутствию, но не нуждалась в нём? Да, это скверно. Да, он сам скверен, но Пьетро всегда хотел лишь быть ей нужным, так старательно делал вид, что может исчезнуть в любой момент, предпочтя ей симпатичную официантку или девушку за барной стойкой, или забавную леди в ярком комбинезоне, что рисует пейзаж, стоя на мосту. Или ещё кого-то, и ещё, и ещё, и…но сестре, кажется, было всё равно. Наверное, она слишком хорошо его знала и потому не боялась упустить, но что, если дело всё же было в другом? Если она была готова расстаться с ним?       Не накручивать себя. Забыть.       - Не хочу возвращаться к этой теме, - отрезала Ванда, зная, что последует за этими словами. Зная, что не сможет лгать ему, но не смеет принять правду. А ещё она знала, чего хочет Пьетро – выяснить всё сейчас, раз и навсегда, разрешить вопрос, который они то и дело откладывали в долгий ящик. - Не продолжай.       - Так не пойдёт, Ванда. Всё время бегать – это не выход, я проверял,- он уже привычно поставил ладони на край кровати, стараясь держать торс максимально ровно, и спокойно кивая сестре, помогающей ему усесться, - почему ты так противишься этому?       - Мол-чи, - по слогам произнесла девушка, обвив шею брата руками, - Давай не будем всё портить?       Но он отчаянно хотел именно этого. Всё испортить. Хотя, пожалуй, Пьетро просто считал, что если не решить эти проблемы сейчас, то мир, наверняка, рухнет ему на голову, заодно придавив половину города и его последнюю надежду заново научиться передвигать ногами, так, в качестве бонуса.       - Скажи мне, что всё изменилось, - он коснулся кончика её носа своим, закрыв веки, - Скажи, что он стал важнее, - что-то внутри Пьетро сжалось, лопнуло, разорвалось где-то чуть левее середины груди. Что-то разрушилось, остановилось, что-то неугомонное и безумное.       - Не говори глупостей, Пьетро, - только и произнесла девушка, отстранившись, - ты мой брат, - она отвернулась, прикусив губу, и тихо прошептала, не зная, хочет ли сама, чтобы юноша слышал её, - нет никого важнее.       Ванда замолчала. Она не знала, что было для неё тяжелее – принять то, что она чувствует или отвергнуть это.       - Но так всё равно нельзя. Всем будет лучше, если….всё останется, как было.       Пьетро коснулся её запястья кончиками пальцев, провёл невидимую линию по её ладони, переплетая их пальцы.       - Разве? А нам будет лучше? Будет лучше искать кого-то, чтобы только быть принятыми? Я готов буду стерпеть, когда весь мир отведет от меня глаза, когда каждый прохожий назовёт меня подлецом, но если придётся не смотреть на тебя, то мне, наверное, лучше попасть под новую пулю при первом удобном случае. Неужели тебе так важно их мнение? Мне вот наплевать.       - Но не мне, - она говорит жестче, но не отстраняется. Её голос пестрит нотками отчаяния. - Я устала быть отверженной, устала ненавидеть ту девушку, отражение которой успели запечатлеть витрины тех магазинов, которые ты ограбил. Устала бежать от людей, устала прятаться под чужими масками и именами, устала от косых взглядов, от попыток стать лучше, на которые всем наплевать. Так нельзя, Пьетро, нельзя, - она обнаруживает себя в его объятьях, снова ищущей спасения у того единственного, кто мог ей его дать, снова пытающейся прижаться к нему настолько крепко, чтобы перестать чувствовать разницу между их телами, чтобы быть совершенно едиными, - Это запрещено. Грешно. Противоестественно.       Его пальцы перебирают её локоны куда ловчее, чем пальцы Вижна.       Ванда находит своё спасение, своё спокойствие, свой приют. Она наслаждается им и только им.       - Мы прокляты, - тихо произносит Ванда, не находя в себе сил отпрянуть.       - Мы не сделали ничего плохого.       - Пока не сделали, - коротко поправляет девушка, прижимаясь лбом к губам юноши, - так не может продолжаться. Я не хочу больше упрёков. Не хочу играть жертву. Они ведь возненавидят тебя, во всём обвинят одного лишь тебя. Им никогда этого не понять.       - И пусть, - коротко отрезает Пьетро, убирая со лба сестры спутанные пряди, - плевать на них. На всех, кроме тебя. На весь мир плевать, - он хочет сказать больше, намного больше, но не знает, стоит ли. Он вообще больше не знает, какая мера будет верна и существует ли хоть какой-то способ справедливо сравнить две вещи. - Что они со мной сделают? Что ещё они могут? Я бесполезен, Ванда. Посмотри, кем я стал, безответственный дурак, только и срывающийся на других из-за собственной беспомощности. Я без пяти минут мертвец, которого зачем-то вернули на землю, не иначе как всем на потеху. И, стоит признать, даже в роли шута я совершенно бездарен, так что без своих способностей никому я не нужен, хватит с меня этого лицемерия. Я одна сплошная приставка «без», неполное слово, неполный человек. Отсутствующий, отрицающий. Безумец. Им было бы проще оставить меня умирать, да и тебе, наверняка, в конце концов стало бы намного легче жить. Не пришлось бы бояться, терпеть всё это. Ненавидеть нас за то, кто мы есть и то, кем не являемся. Ты могла бы быть свободной. Я лишаю тебя всего, я и сам знаю. У тебя была целая вселенная, которую пришлось променять на брата-инвалида, и не смей говорить мне, что твою голову ни разу не посещала мысль о том, что, оставайся я там, прикованным к постели в больнице, но не здесь, твоя жизнь была бы куда лучше. Я знаю, почему вы возитесь со мной, я знаю, что, окажись на вашем месте, поступал бы также и всё бы отрицал. Я знаю, что в вас говорит чувство долга, я знаю, что тебя держу не я сам, а связь, определенная за нас генетикой, но ещё я знаю, что, не будь мы близнецами, мы были бы связаны иначе. Вернее, знал бы, но прошло слишком много времени. Меня не было слишком долго, и ты успела поменяться. А я просто гонюсь за твоей тенью, пока ты всё уходишь и уходишь куда-то вперед, а солнце уже садится за горизонт. Это скоро прекратится, хотим мы того или нет. Иначе придётся топтаться на месте, но никто из нас не умеет стоять. Я никогда не догоню тебя, Ванда. Ты никогда не позволишь себе уйти так далеко, чтобы скрыться из виду. Так что я хочу, чтобы ты уже высказала всё это мне в лицо, и мы могли двигаться дальше. Вместе или порознь.       - Дурак, - когда-нибудь и она станет настолько наивной, когда-нибудь она будет достаточно смелой, чтобы согласиться с братом. Но сейчас она только в шутку слегка ударила его ладонью по щеке, - ты безупречный, если уж так настаиваешь. И чтобы я больше не слышала таких речей.       Тишина растворяется в воздухе, отравляя его своими ядовитыми парами.       - Я люблю тебя, - тихо шепчет Максимофф на ухо девушке и прижимается губами к её виску.       - Я знаю, - она не может. Не может сказать то же самое, потому что назад дороги не будет, поэтому она отвечает ему, пусть с теплом, но не также. Ванда не произносит, никогда не произносила этих слов, она хранила их, берегла для самого важного момента. Произнести их лишь единожды. Сказать всего один раз в своей жизни. Ещё не время.       Оно никогда не придёт.       - Не так, - говорит Пьетро, словно думает, что сестра не поняла его. Надеется, что не поняла.       - Знаю.       Ванда медленно высвободилась из капкана сильных рук, поднимаясь с кровати. Она смотрела в глаза Пьетро, не смея расцепить пальцы, она искала в брате изъяны, но не видела ни единого. Она так хотела бы ненавидеть его. Она бы так хотела сказать, что не хочет больше ни видеть, ни знать его, так хотела бы подтвердить каждое из сказанных им слов, но не могла. Не смела, не понимала, не была готова. Или способна.       «Она смеётся слишком громко, несдержанно. Это совсем не похоже на Ванду, вечно справляющуюся, как она выглядит, вечно упрекающую брата в том, что он слишком импульсивен и совершенно не умеет вести себя в обществе. Будто он выдаст в них беглецов, будучи обычным подростком.       Пьетро казалось, что она скорее будет выглядеть подозрительно, слишком уж серьёзна для леди её лет. Но сейчас никто не посмел бы упрекнуть Максимофф в излишней сосредоточенности, и юноша с удивлением обнаружил, что смог перенять эти черты, словно частичка её души теперь вцепилась в него, наотрез отказываясь отпускать.       Он вёл её по тёмным переулкам, то и дело оглядываясь в страхе, что кто-то увидит их, что их вычислят и начнётся погоня, а потом…исход всегда один. Пытки, какими бы они ни были. Эти негодяи ведь постоянно придумывали что-то новое, находили какие-то ещё способы причинять им боль, но не было на близнецов рычагов воздействия сильнее, чем угрозы навредить другому, не было более верного способа заставить их сделать, что бы то ни было, подписать любые бумаги, позволить ввести себе любые вещества.       Вот и сейчас, стоило ему на секунду отлучиться, ей наверняка пообещали сделать с ним что-то жуткое, если только девушка не согласится опрокинуть в себя рюмку-другую неизвестного горячительного, которого она сроду не пробовала даже на кончике языка. А когда брат вернулся, она была уже достаточно весела, чтобы не суметь собрать историю воедино из несвязных фраз, перемежающихся глупыми смешками.       - Тише! – не выдержав, шикнул Максимофф, отведя девушку к стене, чтобы выйти из круга света ближайшего фонаря.       Ванда что-то бормотала себе под нос, пока Пьетро тщетно пытался внушить ей, что там, куда они забрели, люди обычно не слишком долго разговаривают с незнакомцами, а до незнакомок они те ещё охотники, но его сестра, очевидно, была совершенно не в том состоянии, чтобы воспринять его слова всерьёз и вообще понять их смысл.        - Просто молчи, хорошо? – с горем пополам добившись от сестры согласного кивка, Пьетро повёл её дальше мимо сомнительных прохожих.       - Тот мужчина в чёрном плаще смотрит на нас как на добычу. Точнее, я не вижу, как он смотрит, но я в этом совершенно уверена, - Ванда икнула и продолжила тоном заговорщицы из дешевого цирка, - да-да, он следит за нами. Вот увидишь, это он, он их агент, он пришёл, чтобы достать нас живыми или мёртвыми.       - Ванда, сейчас не время, - кротко предупредил её Пьетро, вглядываясь в очертания в темноте, и стараясь ускорить шаг, но не дать никому из редких прохожих шанса решить, будто с детьми что-то не так. Он не мог показывать свои способности на людях, даже минимальный риск казался юноше неоправданным, он предпочитал сводить шансы быть замеченным во время бега к нулю, любая другая цифра автоматически признавалась негодной.       Он слишком увлечен тем, чтобы помочь сестре идти ровно, слишком зациклен на ней, и происходящее вокруг постепенно угасает, перестаёт иметь какое-либо значение, просто исчезает из поля зрения юноши, не оставив ему ни малейшего шанса предотвратить случившееся.       У них сильные руки и мерзкие голоса. От них слишком сильно несет алкоголем и табаком, помоями и потом, а ещё чем-то настолько тошновторным, что Пьетро запрещает себе даже строить догадки о природе этого запаха. Всё это не имеет значения. Ничто не имеет, кроме того, что слишком крепкая хватка не позволяет его сестре вырваться из внезапных "объятий" незнакомцев.       Ванда вскрикивает, пытаясь ударить мужчину, взявшего её в плен, но тот лишь накрывает её губы огромной ладонью, не позволяя больше издать ни звука.       - Хочешь, чтобы я придушил тебя? – усмехается он, поддерживаемый согласными выкриками и свистом товарищей за спиной. – А ты бы шёл своей дорогой, парень. Пока и тебя не перехватили.       Он говорит без остановки что-то грубое, булькающее и неразборчивое, только и делает, что бормочет какую-то чушь, сплёвывая после каждой новой фразы, и Пьетро остаётся лишь сжимать кулаки, позволяя едва затянувшимся ранкам на костяшках пальцев снова потрескаться и закровоточить, а здоровым побелеть настолько, что они станут заметны в давящей на его грудную клетку темноте переулка.       - Отпусти её, - сквозь зубы проговаривает Он, сдерживая в себе порыв разделаться со всей этой бандой за пару секунд. Если близнецы покажутся, если выдадут себя хоть кому-то, их дни на свободе будут сочтены. Максимофф не способен на убийство, а каждый свидетель, будь то бродяга, пьяница или подслеповатый старик, очень скоро пустит о них слухи, которые непременно доберутся до Гидры.       Ответом юноше служат лишь смешки. Он ненавидит их все душой, тех, кто позволил себе прикоснуться к его сестре, кто позволяет себе усилить хватку, и теперь Максимофф не выдерживает. Он срывается с места.       Сбивая их с ног Пьетро поскальзывается, пытается подняться, всё ещё не осознавая, как именно распоряжаться своей силой и как превратить её в достоинство, но всё же бежит, чувствуя, что сердце его вот-вот разорвётся от того темпа, которого он достиг. Но ему (решительно ничего нового) наплевать. Максимофф настигает того громилу, что от неожиданности отпустил Ванду, и оставляет алые следы собственных кулаков на щетинистых скулах незнакомца. Он знает, что в его руках кроется сила куда большая, чем может показаться, он доказывает это, когда физиономия главаря превращается в багрово-лиловое месиво, пока силы окончательно не покидают его, и Максимофф решается поднять голову. Никого. Только Ванда, испуганно смотрящая на него огромными золотисто-зелеными глазами, горящими в ночной темноте.       Она бросается ему на шею, не говоря ни слова и не требуя объяснений. Она видит, что тот мужчина мёртв, видит, что его грудь больше не вздымается, но ей всё равно. Всё равно, что ладони Пьетро в его крови. Всё равно, что её одежда всё ещё хранит отвратительный запах одного из местных подонков. Всё равно, что теперь нет сомнений в том, что их поймают и снова повергнут пыткам. Ей неважно.       Её губы находят губы брата и она на секунду застывает, не в силах понять происходящее. Даже зная, что так нельзя. Даже зная, что ей нужно немедленно отстраниться, даже понимая, насколько нелепо выглядит, она всё ещё не отпускает его, пока чей-то топот вдалеке не заставляет её обернуться.       - Прости меня, - произносит она, отскакивая в сторону, словно к ней только пришло осознание произошедшего. Её окатывает волной холода, и Ванда тут же снова прижимается к брату, не позволяя себе переступать границы, лишь положив голову ему на плечо, - Этого больше не повторится».       Девушка не помнила, в какой момент кончик её языка коснулся неба Пьетро, кажется, была под гипнозом, когда поцеловала его, а может, это он первым решился на этот шаг, Ванда не знала. Всё вокруг вдруг перемешалось, закружилось, завертелось воронкой, сильнейшим вихрем. Сила стихии в её безумности. Сила стихии в её внезапном проявлении, пусть недолгом, но правлении над всем, что до сих пор живо и всем, что когда-то имело душу.       - Это,- девушка нервно сглатывает, отходя к двери, прижав ладонь к губам, заставляя себя молчать, или всё же не позволяя им стать оружием? Самым смертельным кинжалом, самым огненным ядом, - больше не повторится.       Она быстро бормочет эти слова и пулей выскакивает из комнаты, не разрешая себе даже взглянуть на брата. Она не хочет знать, как он смотрит. Не хочет видеть ни усмешки, ни упрёка, ни растерянности, ничего, что может найти сейчас в собственных глазах. Ей нельзя позволять чему бы то ни было заглушать голос разума. Она боится. Боится, что теперь способна…всё разрушить.       - Посмотрим, - только и шепчет Пьетро, когда дверь уже захлопывается. Он смотрит ей вслед, вновь и вновь проживая последние секунды. Пытается найти в них тот самый изъян, подвох, стараясь разгадать замысел сестры, но она, кажется, впервые за много лет потеряла контроль над собственными чувствами, которые всегда держала в узде.       Он больше не боится ни Старка, ни его собачонки. Он больше не чувствует к тому, кого успел мысленно окрестить «соперником» даже отвращение. Никакой злобы. Только смех.       Тихий.       Громкий.       Безудержный.