Безупречное увечье

      — Ну и что? — у него чуть кривоватая улыбка. Левый уголок губ поднимается на йоту выше правого. Едва ли это заметно, если не заострять внимания, такая мелочь ни за что не бросится в глаза, но Максимофф знает, что это его крохотная особенность.       У мужчины напротив такого нет. Идеальная симметрия, точнейший геометрический расчет, фигура, которой дали простое и короткое название: Вижн.       Дети, начертите Вижн в своих тетрадях.       Карандаш, линейка и белый лист. Он не человек, он его очертание, трафарет. Пустой-пустой-пустой…       — Пьетро?       Спустя пару недель юноша был совершенно уверен, что поборол в себе последние остатки нелюбви к этому существу, и даже отважился пойти с ним на контакт, предварительно пообещав сестре, что оба они вернутся без побоев, и, если очень повезёт, в хорошем настроении.       Жизнь Пьетро постепенно налаживалась, он свыкся со своим положением, приноровился к сложным манёврам и периодически катал детей Бартона, когда те заезжали с отцом в гости.       Визиты тоже перестали быть грандиозным и волнительным событием, Максимофф даже отделался от преследующей его мысли, что каждый переступивший порог их дома делает это из вежливости, но, что хуже, из жалости к Пьетро и его сестре, на хрупких плечах которой повисла эта тяжелая ноша.       В последнее время, Ванда и сама стала немного веселее.       Они почти вернулись к исходной точке, только теперь мучения и боль не висели над близнецами Дамокловым мечом, и это, несомненно, должно было стать преимуществом, но любой из Максимофф вынужден был бы признать, что отсутствие всякой угрозы ничуть не помогало им сблизиться. Первичным желанием Ванды всегда было уберечь брата, его — защитить сестру. Они действительно нуждались друг в друге, были единственным настоящим спасением, но теперь существование их вдруг стало возможным порознь, и это совсем не казалось близнецам правильным.       — Да, прости. Задумался, наверное, — произнёс Максимофф с ледяным спокойствием в голосе, но Вижн был не из тех, кто чутко следит за изменениями в интонации. Буйный нрав Пьетро, как бы юноша не старался его утихомирить, всегда играл с ним злую шутку, отчего настроение его порой менялось за считанные секунды, если не быстрее. Одна случайная мысль, промелькнувшая перед его глазами рыжей лисицей, тут же спрятавшейся, скрывшейся где-то за углом и не оставившей следов, одна короткая строчка, привидевшаяся ему наяву, и не осталось ни капли от былого позитивного настроя. Как прикажете это называть?       — Ты сказал, что хочешь поговорить, — учтиво напомнил мужчина, поняв, что Пьетро упустил нить разговора, блуждая по лабиринтам собственных мыслей и фантазий, коих Вижн, увы, был лишён.       Идеально сложенный, донельзя продуманный, более совершенный, чем всё живое, он всё же был лишён простого человеческого удовольствия: мечтать. Видеть перед глазами картины, которых никогда не существовало, выстраивать в собственной голове целые города, планеты, вселенные, полные диковинных растений и животных или альтернативные галактики как две капли воды похожие на реальный мир. Он знал точное определение слов «образ», «фантазия», «воображение», но самый совершенный в мире разум не был наделен банальной возможностью прочувствовать их. Вижн был словно слепой в мире зрячих. Он знал, что трава зелёная, море синее, а молоко белое, как снег или бумага, но он никогда не мог бы их увидеть. Ему казалось, что фантазия, должно быть, вещь настолько удивительная, что ни одно земное удовольствие никогда не будет способно сравниться с возможностью представлять то, чего нет. Он хранил в своей памяти книги о других мирах и картины с драконами, эльфами и прочими плодами безграничного человеческого воображения, но он никогда не смог бы сам «сотворить» нечто подобное.       Не имеющий мечтаний ни во сне, ни наяву, мужчина всё бы отдал за возможность видеть силуэты, захлопнув веки. За шанс становиться самым талантливым из режиссёров, читая книги, за секундную привилегию — видеть перед глазами что-то кроме набора букв, предпочитающих стоять близко или далеко друг от друга.       — Да, — только и кивает Пьетро, слегка разочарованный тем, что его собеседник запомнил, зачем Максимофф позвал его на эту «дружескую» прогулку, — ты и сам догадываешься. О Ванде, — он достаточно спокоен. Пьетро продумывал эту речь несколько дней, успел заучить её как ненавистное стихотворение из толстого учебника, много раз прорепетировал про себя, стесняясь повторить вслух. Или боясь? — Я хотел извиниться за тот случай, — произносит юноша, тут же показывая жестом, что перебивать его не стоит. Он знает вежливые фразы вроде: «Да что ты!», «Не бери в голову», «Это не твоя вина»…знает, учил, запоминал, не произносил. И терпеть не мог слышать эти неискренние ответы. — Я подъехал не слишком вовремя. Но сейчас не об этом. Я всего лишь хотел сказать, что Ванде уже не пять и даже не десять, да и в телохранителе ни в моем, ни в чьём-либо ещё лице она не нуждается, но, — Пьетро вдруг замолчал. «Ты всё равно должен быть готов защитить её и прийти на помощь в любую секунду, если решил начать эти отношения», — ну же, Максимофф, скажи это, неужели так сложно? Ты ведь старался, учил, продумывал. — Хватит с меня лицемерия. Я не буду делать вид, что мне нравится эта идея, потому что ты совсем не кажешься мне лучшим вариантом для моей сестры. Другой вопрос, что я никогда не скажу ей этого в лицо, а вот тебе придётся выслушать. Вмешиваться в её жизнь и портить Ванде все планы я не стану, хотя, ничего личного, Вижн, по мне что ты, что Альтрон. Жизни в вас не больше, чем в кастрюле с супом, зато гордости половником не черпай, но чёрт с ней, с гордостью, сам не без греха. Вместе вы или нет меня не касается, но если с ней что-то случится…хоть что-то. Если хоть раз она придёт домой в слезах, если я увижу на её теле хоть одну ссадину, если узнаю, что ты не смог её уберечь, то, чёрт возьми, я никогда не подпущу тебя к ней ближе, чем на сотню метров. Я буду кланяться тебе в ноги, если ты сделаешь её счастливой, теперь мне это, благо, нетрудно, но если нет — чёрт, я сотру с твоего жесткого диска память о дороге до этого дома, — Максимофф выдохнул и разжал пальцы, хотя он и сам не заметил, когда они успели сжаться в кулаки. Ни каждый ли брат беседует с ухажерами своей маленькой сестры подобным образом? И всё-таки Пьетро — отдельный случай.       — Твоя точка зрения понятна, — с привычной сдержанностью произнёс мужчина, — Я учту это, Пьетро. Я тебя уважаю.       Его спокойствие сводило с ума. Максимофф терпеть не мог подобную реакцию на речь, вернее, полное её отсутствие, но что взять с человека, не умеющего чувствовать? Юноше хотелось закричать, ткнуть в собеседника пальцем, чтобы Ванда, наконец, раскрыла глаза и прислушалась к нему.       «Он робот, робот, робот!» — Максимофф едва сдерживался, чтобы не взорваться прямо на месте, сидя в кресле, которое кавалер его сестры медленно катил в сторону дома, потому что солнце, по его скромным подсчётам, стало слишком жарким и пребывание на нём без кепки или другого головного убора становилось совершенно неблагоприятным для здоровья. Сколько заботы!       Да, Пьетро определенно понимал, почему сестра предпочла Вижна всем прочим вариантам. Он никогда не был безрассудным. В отличие от её брата.       Максимофф, наверняка, наговорил бы ещё чего-то, если бы Ванда не появилась на пороге со счастливой улыбкой на лице, которая была для Пьетро куда ценнее любых склок и разборок, к которым душа его, впрочем, уже достаточно давно успела прикипеть.       Она, его чудесная сестра, слишком ослепленная детским счастьем, слишком веселая в этот солнечный день, она была невообразимо прекрасна, когда улыбалась.       — У вас всё хорошо? — только и осведомляется она, но прежде, чем Максимофф что-то отвечает, голос за его спиной нарушает внезапно повисшую тишину:       — Всё просто чудесно. Думаю, мы сумели найти общий язык.       Пьетро, улыбнувшись, кивнул. Он, кажется, в первый раз был действительно благодарен Вижну, юноша даже готов был признать, что отчасти проникся к нему уважением в эту секунду. Наверное, что-то их всё же роднит. Желание сделать Ванду счастливой любой ценой. Максимофф знал, что с этим мужчиной она будет в безопасности, возможно, даже в большей, чем с ним самим. Это он ненавидел больше всего.       Больное самолюбие Пьетро задеть было куда легче, чем могло показаться на первый взгляд, но сейчас он всё же сдерживался и вся его мотивация, как обычно, ограничивалась одним лишь словом: Ванда.       Вся его жизнь была бы пустым звуком, каждый поступок — простой случайностью, не будь её рядом. Только она была его течением, только она направляла его в нужное русло и, каких бы теорий они оба не строили на этот счёт, лишь из-за неё он падал, но только благодаря ей каждый раз поднимался.       Юноша давно отвык от мысли, что когда-то он исчезал из её жизни, хотя теперь понимал, что те пара месяцев, что она провела у двери его палаты, больше всего повлияли на девушку. Она не могла замереть вместе с ним, не могла остановиться и перестать бороться, ведь в «возрождение» Пьетро к тому моменту были в силах верить лишь мистики, да малые дети, прячущие под подушку молочные клыки и резцы для Зубной феи.       Он знал, что, сложись всё иначе, их жизнь тоже текла бы совсем по-другому. Они, наверное, гуляли бы сейчас по аллеям какого-нибудь парка. Она — в легком летнем платье, он — на своих двоих. Никакого Вижна на пороге их дома бы не было и быть не могло, как и любого другого мужчины, компьютера, сверхинтеллекта или кем там являлся её кавалер?       Всё было бы проще. Возможно, они были бы счастливее.       Но Максимофф не жалел. Не жалел о своём поступке ни единой секунды, потому что сейчас она стояла напротив, светясь от счастья, и ради этого мгновения Пьетро был согласен погибнуть снова. И не возвращаться.       Он знал, что никто и никогда не будет влиять на него также сильно. Он знал, что никто и никогда не сможет с ней сравниться.       -Я, пожалуй, проеду ещё пару кругов, знаете, — произнёс юноша, благодарно кивая Вижну и не переставая вращать колёса своего кресла, — Не буду вас отвлекать и всё такое.       Он не стал продолжать и дожидаться ответа, только улыбнулся сестре и направился в сторону дуба, раскинувшего свои ветви неподалёку от маленького дома близнецов.       Всё это было похоже на фотографию со старой открытки — настолько простой, знакомый каждому сюжет, что было бы нетрудно принять всё это за сон или чью-то фантазию, не слишком, к слову, буйную.       Такого рода умиротворенность никогда не вязалась с нравом Пьетро, так что ему всё больше хотелось хотя бы на пару дней вырваться в место, где будут толпы людей, кричащих что-то друг другу через улицу и множество недружелюбных прохожих с собачками размером с крыс под мышкой, и сотни глупых барышень в одинаковых (на самом деле совершенно разных!) платьях и туфлях на неудобной шпильке. И смеющиеся дети, играющие в догонялки, и плачущие младенцы в колясках, и сварливые старики, вечно недовольные жизнью, политикой и своими громкими соседями-неформалами, которые, на самом-то деле невероятно приятные люди. И те самые странные подростки, тела которых уже забиты разноцветными картинками, те, кто слушает музыку без наушников, наплевав на всеобщие вкусы, а ещё даже в тридцатиградусную жару носит чёрную футболку, чёрные джинсы и жирно обводит глаза чёрным карандашом. Живое олицетворение тавтологии. Пьетро хотелось стать частью всеобщего безумия, оказаться в центре потока и выбрать себе направление в ровно противоположную сторону. Ему хотелось увидеть иностранцев, которые только и делают, что смотрят на маленькие экранчики и жмут на кнопки, ослепляя прохожих вспышкой. Пьетро хотелось туда, где кипела жизнь.       Здесь она давным-давно застыла.       Ему иногда думалось, что и кровь в его жилах уже очень долгое время не ходит по кругу. Он увязал в этой трясине спокойствия, безделья, скучной-скучной жизни простого смертного.       Не ради такого он снова распахнул веки. Это не тот мир, за который он боролся, не та жизнь, которую он себе представлял.       После четвертой петли вокруг дома, Пьетро едва подавлял в себе желание распахнуть дверь и снова всё нарушить хотя бы ради того, чтобы просто сделать глоток воды, потому что палящее солнце начинало сводить его с ума. И всё же, что-то подсказывало юноше, что даже для него этот ход будет слишком подлым.       Единственным облегчением его страданий стал звук приближающегося к их дому автомобиля, уже отлично знакомого Пьетро.       — Бартон! — как никогда радостно закричал он, надеясь, что Клинт станет отличным предлогом, чтобы зайти в собственный дом. Гостям ведь не принято отказывать, что же тут поделаешь.       — Максимофф! — с издёвкой ответил лучник, выйдя из машины и пожав знакомому руку, — Я к вам не без новостей. Сестра дома?       — Она, — Пьетро кашлянул в кулак, тем временем перебирая в голове вариант, и выбрал самую подходящую формулировку, — полагаю, занята.       — Тем лучше, — на удивление быстро ответил Клинт, и, не интересуясь мнением юноши, поспешил увезти его подальше от стен, у которых непременно нашлись бы уши, — Дело вот в чём: я недавно заезжал в больницу забирать всякие бумажки и прочую чепуху, и узнал кое-какие новости, которые, скорее всего, понравятся тебе, но не очень обрадуют Ванду.       — У Вижна нашли какую-нибудь неизлечимую болячку? — съехидничал Пьетро, но Клинт только отмахнулся. Судя по всему, он был действительно взволнован последними известиями, так что юноше пришлось перестраиваться на серьёзную беседу. В первый момент он даже сам начал переживать, не случилось ли чего страшного, что ещё и придётся хранить в тайне от сестры. Слишком уж счастлива она была в последнее время, чтобы чем бы то ни было её огорчать.       — Доктор Чо вернулась с какого-то симпозиума или конференции, как это у них называется? В общем, она приехала вся на нервах и в срочном порядке пересмотрела все твои снимки. Ты бы её видел, — Клинт скрестил руки на груди, кивнув самому себе, словно удостоверившись, что не упустил нить рассказа. — Она всё говорила про какое-то вещество, операцию и паралич, а потом вдруг стала как безумная рыться в твоей истории болезни. В общем, я ни черта не смыслю в терминах, которыми она изъяснялась, но штука в том, что благодаря каким-то технологиям в твоём случае стало возможно полное восстановление в скорейшие сроки. Не факт, что сразу вскочишь и будешь прыгать зайцем, но если всё пройдёт успешно, бегать ты сможешь как раньше. Способности плюс ноги. Ты будешь полностью здоров.       Брови Бартона вдруг нахмурились, и он замолчал.       Слишком уж всё было хорошо, чтобы от кого-то утаивать такой подарок судьбы, так что Пьетро, недовольно фыркнув, велел лучнику доводить рассказ до конца, раз уж тот всё-таки решил поделиться.       — Вероятность летального исхода почти пятьдесят процентов. Вру, больше. Чо, конечно, гений, но здесь вопрос только в том, сможешь ли ты это выдержать. И в везении. Говорят, там вводят какую-то сыворотку и выяснить реакцию организма заранее невозможно. Если повезет, она подарит тебе новую жизнь, нет — убьёт.       Пьетро задумчиво опустил глаза, не зная, что теперь ответить. Если бы это было так просто — принять или отвергнуть подобное предложение без чьего-либо совета. К Ванде идти было бесполезно, он знал, что она не согласится на такой риск и, скорее всего, легко убедит его самого в том, что он совсем не оправдан, но Максимофф отличался от своей сестры именно этим. Безрассудством, которое подсказывало ему, что стоит цепляться за любой шанс вернуться на свое место, будь он равен хоть одной миллионной.       — Я знаю, что не говорить Ванде как минимум подло, и даже жестоко, я сначала даже от тебя думал всё утаить, но потом решил, что это всё-таки твоя жизнь. Так что, если захочешь, — прервал рассуждения юноши Бартон, озадаченный столь долгой паузой, — сам ей всё расскажешь. Моё дело было донести до тебя это предложение.       Пьетро развернул коляску, направляясь в сторону дома, и ничего не ответил мужчине, слишком увлеченный внутренним диалогом всем известных светлого и темного начал, прячущихся в любом человеке. В его случае цвета скорее были красным и синим. Максимофф думал, чему сейчас равны шансы, что он сможет пошевелить пальцами ног и какова вероятность того, что, отвергнув это предложение, он сможет когда-нибудь почувствовать себя действительно счастливым. Ему казалось, что, если всё будет как раньше, Ванда, возможно, в конце концов, сможет принять то, что мешает её разуму жить в мире с чувствами, и бросит своего красного дружка. Пьетро просто казалось, что ему только что предложили последнюю деталь его пазла, которую он очень давно искал, и именно с ней картинка бы, наконец, стала полной, и всё, что могло идти не так вмиг бы наладилось.       И когда Максимофф создал в своей голове целый мир, где он мог босиком пройтись по траве рано утром, он вдруг спросил себя, есть ли смысл теперь жить во вселенной, где лестница является для него непреодолимым барьером.       — Я могу кое о чём тебя попросить? — только и произнёс Пьетро, когда они были уже около дома.       Клинт согласно кивнул.       — Можешь заглянуть в окно гостиной?       Подбородок мужчины согласно опускается вниз.       — Сидят, разговаривают. За руки не держатся, — заключил Бартон. Он был, наверное, единственным, кто действительно понимал Пьетро, но никогда не осуждал его. Максимофф ничего ему не говорил, да и Ванда вряд ли делилась подобными вещами, но с некоторых пор Соколиный глаз стал намного лучше видеть людские связи. Он говорил, что порой специально ходил в людные места, чтобы попрактиковаться в наблюдении за разными особами. Видимо, не хотел признавать, что его жена в этом деле имеет куда лучшую сноровку. Попробуйте осудить его за подобное хобби, — Если хочешь войти, то сейчас вполне подходящий момент. Или я могу позвонить в дверь, мне не сложно.       — Нет, — только и отрезал Пьетро, — нет, пусть…делают, что хотят. Надеюсь, их беседа достаточно увлекательна, — он кивает, подталкивая кресло к машине, — Можешь позвонить Доктору Чо? Было бы здорово начать операцию, как только мы приедем.       Клинт сноав согласно кивнул, помогая юноше усесться на сиденье, и, закинув кресло в багажник, сел за руль.       — Ты ей не скажешь? — только и осведомился он, заводя машину.       — Нет, — произнёс Пьетро, явно давая понять, что трогать эту тему больше не стоит. Он кинул последний взгляд на окно в попытках различить силуэт Ванды где-то за стеклом, как назло слишком хорошо отражавшим пейзаж и даже его собственный взор, но не позволявшим ему, возможно, в последний раз увидеть сестру.       Клинт нажал на педаль газа, и автомобиль, словно войдя в их положение, тихо сдвинулся с места, безукоризненно повинуясь каждому движению водителя, протянувшего Пьетро телефон.       — Найдёшь там в контактах, — пробурчал он, коротко добавив, — Пристегни ремень. Не хватало ещё угробить тебя по пути в больницу.       Скромный домик близнецов скрылся за линией горизонта.       Ванда сидела в мягком кресле, обхватив ладонями кружку горячего чая и звонко смеялась над историей собеседника. Ничто в эту секунду не способно было её потревожить.       Пьетро смотрел в окно, пытаясь не думать о собственном будущем. Он старался вслушиваться в слова глупых песен, которые всегда крутят на радио, чтобы хоть чем-то занять мысли, но очень скоро проиграл битву с собственным разумом, отказавшимся по четвертому кругу крутить одну и ту же строчку про любовь и боль, включив где-то в местном проекторе старую видеопленку его детских воспоминаний. Что от них осталось? Было ли там хоть что-то, не тронутое скальпелем Гидры, нашелся ли хоть один правдивый сюжет, не пострадавший за всё это время?       Максимофф, найдя в себе силы отказаться пуститься в такую сентиментальность, постарался, сомкнув веки, вспомнить сегодняшний день и сестру, улыбающуюся ему с порога. Её волосы, волнами спадавшие на плечи, её легкое белое платье с кружевным подолом, подобных которому она не надевала со времен глубокого детства. Столь очаровательную, столь родную ему Ванду. Ванду, которую, как и любую женщину, ничто не красило так, как искорки в глазах и вздернутые уголки губ.       Да, он хотел сохранить в памяти этот образ, он хотел, чтобы эта картинка стала последним, что он увидит перед тем, как наркоз подействует, и он погрузится в густой и тяжелый мрак, из которого рискует никогда не найти выхода.       Думать о Ванде — вот побег от любых нежеланных мыслей.       По крайней мере, он запомнит её счастливой.