Безупречное увечье

      Он ставит подпись в документе, даже не посмотрев на его содержание. Букв слишком много, а времени слишком мало. Пьетро хотелось успеть расправиться с этим до того момента, как Ванда прибежит отговорить его, так что он был слишком суетлив даже для самого себя.       — Вас ознакомили с побочными эффектами? Предупредили о возможности летального исхода, сказали, что…       — Да.       Ванда быстро насовывает сапоги, наплевав на сломавшуюся от резкого движения молнию, и накидывает на плечи легкую куртку. Потепление потеплением, а вечера по-прежнему холодные.       — Чтоб тебя, Клинт! — рычит она в трубку, когда женский голос в который раз повторяет ей, что абонент недоступен, — Найди его!       Она не просит и не молит, Она требует. Её тёплые чувства к кому бы то ни было могут отойти на второй план, когда дело касается брата.       Длинная белая рубаха (слишком уж стыдно назвать это платьем) — типичная одежда для этого места. Ему не привыкать к этим стенам и потолкам, но Он не прочь снова изучить их. Если это их последняя встреча, пусть хоть заставят его зарисовывать крохотные паутинки в углах палат в мельчайших подробностях, справится и слова не скажет. Но Пьетро всё же надеется, что он здесь не слишком надолго.       Девушка в белом халате учтиво соглашается довезти Пьетро до операционной, положив руку ему на плечо:       — Здесь Вы первый, кто на это решился, — она наклоняется к его уху, словно иначе юноша не способен расслышать. Интересно, это коляска заставила её думать, что все части его тела не работают должным образом? Максимофф с трудом подавляет в себе желание кинуть ей в лицо, что он не глухой, и спокойно кивает в подтверждение её слов.       У неё приторно сладкие духи. Нежная ваниль, нотки клубники и дающая хоть какую-то кислинку вишня…слишком резкий запах даже самые вкусные ароматы пирожных делает не аппетитными, что, впрочем, исключительно на руку юноше, потому что он не ел с самого утра и теперь не знал, когда сможет закинуть в рот хоть кроху в следующий раз, но желание проглотить горсть орешков, сухариков или другой вредной мелочи, пропало само по себе. Спасибо юной медсестре.       — Он в больнице, — несколько минут спустя произносит Вижн. Даже ему становится не по себе от того, в каком состоянии находится девушка. Он не помнил, чтобы она была такой бледной и рассеянной, а теперь и вовсе находилась на грани истерики.       — Что с ним?       — Не знаю. Этого я не знаю, — разводя руками, произносит Сверхразум, но девушку совсем не устраивает подобный ответ.       — Мне нужно туда.       Слишком резкий свет лампы ударяет в глаза, но, что самое ужасное, от него никак не отделаться.       — Пьетро, Вы меня слышите?       — Да, — говорит он, зажмуриваясь, — но не вижу.       — Сейчас на Вас наденут маску. Начинайте считать до десяти, хорошо?       Максимофф послушно кивает.       Ванда не смотрит вниз, её совершенно не волнует вид из вертолёта Старка, ровно как и его слова. Что он говорит? Подбадривает её? Ванда не понимает. Она не слышит ничего, кроме собственных мыслей, внушающих ей всё более и более жуткие вещи. Как бы девушка не старалась отбросить все свои сомнения и страхи в сторону, как бы не пыталась столкнуть их на дно пропасти, те упорно выбирались, удерживались на самом краю и снова начинали атаку. Сопротивление бесполезно.       — Один, — он старается дышать как можно глубже, надеясь, что это ускорит процесс. Никаких изменений. Он чувствует себя…как обычно. Даже глаза не слипаются, но тем сильнее становится волнение. Может, на него не действует наркоз? Что тогда? Он умрёт от болевого шока или, может, операцию отложат или вовсе отменят? Пьетро не медик, он понятия не имеет, как с этим справляться, но, что хуже, волнение сказывается на его состоянии. Дыхание учащается.       — Скоро? — в никуда бросает Максимофф, нервно массируя пальцы. Она пытается соскоблить ногтем чёрный лак, но тот не поддаётся, и девушка обессилено встряхивает руками, что-то рыча себе под нос.       Она ненавидит этот полёт. Терпеть не может тот факт, что ничего не знает о происходящем с братом, и Ванде совершенно плевать, насколько прекрасны огни вечернего города, и как красиво последние лучи солнца отражаются в окнах небоскрёбов. Все её мысли сводятся к одной: Пьетро.       — Два, — его бросает в дрожь. Вопросы не дают юноше ни секунды покоя, а мысли, которые с такой легкостью привели его под руку в эту комнату, вдруг собрали чемоданчики и ушли, уступив место своим главным соперникам — сомнениям. Что, если Он ошибся? Что, если всё же стоило, если не отказаться, то, как минимум, посоветоваться с Вандой, чёрт с советами, хотя бы предупредить её о своих намерениях. Стыд самое несвоевременно чувство, но никто не спрашивал мнения юноши.       — Не волнуйтесь, Пьетро, — подбадривает его один из голосов людей, склонившихся над его телом. Чей? Неважно.       Её ноги касаются земли, и Максимофф сразу же пытается бежать вперёд, но с непривычки падает на колени, не удержав равновесие.       — Ванда! — мужчина в золотистом плаще подаёт ей руку, и как всегда учтиво спрашивает, — Тебе не больно? Не ударилась?       Его безмятежность и сдержанность только разжигают в ней пламя гнева. Неужели ему настолько всё равно? Как можно сейчас сохранять эту хладность и безразличие? Ванда не поднимает на него глаз и не отвечает, хотя знает, что Вижн не отстанет, и всё же сейчас у неё совсем нет времени на нежности. Быстро поднявшись, девушка только кидает короткий взгляд на разбитое колено, но не останавливается. Плевать на боль. Пьетро.       — Три, — начинается? Нет, всё-таки показалось, всё по-прежнему. Пьетро хочется ругнуться. Звучно обозвать всех на родном языке, зная, что всё равно никто не поймёт значения его слов, но Максимофф сдерживается. Ванде бы это не понравилось.       Как и то, что он не сказал ей о происходящем. Может ли он рассчитывать на прощение? Пьетро даже боялся представить, что сейчас чувствовала сестра, но хуже было осознание того, что она сорвёт злость даже не на нём.       — Клинт! — она яростно запускает в него сгусток алой энергии, но лучнику удаётся увернуться. — Где он? Я знаю, что ты его сюда привёз, немедленно говори, где мой брат.       Бартону меньше всего хотелось нарваться на разъяренную Ванду, этой семьи вообще следовало сторониться, когда их одолевали эмоции. Никого более импульсивного Клинт не встречал.       — С ним всё в порядке, — коротко сказал он, выглядывая из-за угла, ставшего ему скромным убежищем, — только, ай! Не кипятись, ладно? Ванда, я же не враг тебе! Кто-нибудь, вколите ей успокоительное!       Она отправляет в его сторону очередной снаряд и, судя по тихому поскуливанию, тот находит цель.       — Четыре, — всё ещё никаких изменений. Что-то определенно идёт не так. Что, если он уже умер, а всё это лишь галлюцинации? Вдруг он призрак, который просто не решается подняться с места, где некогда лежало тело, и никто не слышит его. Эй, вы, там, он считает, но ничего не происходит, ясно? Ни-че-го. Нельзя произносить это, нельзя, чтобы его сочли сумасшедшим. Сердце колотится слишком сильно и часто, как после хорошей пробежки. Что происходит?       — Отпусти меня, отпусти, Вижн! — она пытается вырваться, но руки мужчины достаточно сильны, чтобы удержать её. Он старается сказать девушке что-то успокаивающее, хочет объяснить ей, что её злость ничего не принесёт, но та только со всей силы ударяет его по ноге, высвобождаясь из его крепкой хватки.       — Хочешь, я покажу тебе смерть твоих родных, Клинт? — девушка бежит к нему по коридору, разминая пальцы. — Не сомневаюсь, тебе будет очень интересно. Если ты сейчас же не скажешь мне, где Пьетро, клянусь, вся твоя семья сможет лицом к лицу столкнуться со своим главным страхом. Ты этого хочешь?       — Пять, — наверное, эта идея была худшей за последнюю жизнь. Он даже не прочитал документ, на котором оставил собственную подпись, поразительно! А что, если побочным эффектом будет отказ ещё какой-то конечности? Что, если возможна потеря памяти или нарушение работы какой-нибудь жизненно важной системы? Остаться калекой, но уже другим — так себе перспектива. Пьетро ведь почти свыкся с коляской, да и шансы перейти хотя бы на костыли у него были, а там и до пробежек недалеко, разве не так? Ну чем, чем он думал, когда решил лечь под нож? Какая нелегкая дернула его поехать с Клинтом, ничего толком не обдумав? Ох, Бартон, лишь бы Ванда хорошенько наподдала тебе за них обоих.       Кто-то сильный резко дергает её назад, прижимая к себе, но на этот раз Ванда уже не вырывается. Санитары. Она пытается убедить их, что укол совершенно ни к чему, и она способна взять себя в руки, но игла уже почти касается её кожи.       — Клинт, пожалуйста, — молит она мужчину, направляющегося в её сторону, — скажи им, что это не обязательно.       Но тончайшее лезвие уже вонзается в её плоть и некто в белом халате опустошает шприц одним нажатием. Она чувствует, как обмякает в его руках, пытаясь заставить себя не отключаться.       — Я её доведу, — спокойно произносит Бартон, перекладывая руки девушки себе на плечи, — спасибо.       — Шесть, — кажется, началось. Вот теперь его веки норовят слипнуться, это дурманящее вещество всё-таки работает, какая прелесть. И почему оно подействовало в тот самый момент, когда Пьетро решил прекратить попытки как можно быстрее потерять сознание? Всё у него не как у людей. Ванда-Ванда. Думать о Ванде. Он хотел запомнить её, хотел посвятить ей свои последние секунды. Смерти не будет. Самое худшее сейчас — допускать мысли о том, что последней картинкой, мелькнувшей перед его глазами наяву, будет чёртова белая лампа. Нет-нет, он поправится. Он будет здоров, он снова сможет бежать, чувствуя, как догоняет порывы ветра, он опередит своего единственного соперника, он станет неуязвимым. Сколько часов он будет в отключке?       — Не спишь ещё? Отлично, тогда слушай, — Клинт подхватывает девушку, когда её ноги начинают совсем заплетаться и перестают быть для неё опорой, — Он на операции. На операции. Когда выйдет, будет свежий как огурчик, вот увидишь. Они вернут ему ноги, слышишь? И всё у вас будет в порядке. Просто хотел, — мужчина кинул взгляд на Ванду, чтобы убедиться, что она всё ещё не провалилась в сон, — устроить тебе сюрприз.       Девушка с трудом размыкает веки. Собственные ресницы кажутся ей непомерно тяжелыми, и чем шире она открывает глаза, тем сложнее не позволить им снова закрыться. Она едва улавливает слова Клинта и пытается чуть удобнее устроиться на его руках. Сюрприз…сюрприз. Всё не может быть так просто.       — Семь, — уже тяжелее. Его губы еле движутся, но Максимофф пока выговаривает заветные цифры. Он слышит, как кто-то закрывает дверь в операционную, слышит тихие разговоры врачей, но не может их разобрать.       Ванда. Она красивая. У неё сияющие глаза и добрая улыбка. Чистая кожа. Она не помнит о существовании расчёски, вернее, просто вечно забывает, где её оставила, а потом забывает, что собиралась найти. У неё тонкие пальцы, но ей почему-то не нравятся собственные ногти. Или у девушек есть другие мотивы, чтобы их красить? Он не знает. Спать хочется.       — Ты же его знаешь. А операция? Да что с ним будет, его пули то не берут, от скальпеля и следов не останется. Я ведь в последний раз тебя доношу, в курсе? Потом всё, Пьетро тебя никому не доверит. Даже на собственной свадьбе у жениха отнимет, вот увидишь. Если, конечно, не пристрелит по-тихому твоего избранника, и хорошо, если своими руками! Я ведь ему вроде как должен, если попросит, пущу стрелу, ничего не попишешь. Дело чести.       Девушка перестаёт, наконец, хлопать ресницами, и Клинт медленно опускает её на мягкий диван. Помнится, совсем недавно она на нём «жила», карауля брата, и теперь всё вернулось на круги своя.       Лучник расслабленно тянется за газетой на журнальном столике, когда девушка, подскочив, прижимает ладони к его вискам, и красноватая дымка окутывает его сознание.       — Во…       Он видит капли крови на собственном паркете и слышит приглушенные крики где-то в доме. Это в спальне.       Он безоружен.       И беспомощен.       Половицы слишком сильно скрипят. Топот ног наверху.       Всё затихает.       Он бежит по лестнице, выкрикивая имя единственной женщины, которую когда-либо по-настоящему любил, но понимает, что лишён голоса. Ни единого звука. Он бежит к двери, он хочет толкнуть её со всей силы, но у него нет рук. Он пытается надавить на неё всем своим корпусом, но та не поддаётся. Она заперта на ключ.       Он исчезает.       Бартон старается отдышаться, отделываясь от видений, посланных ему Ведьмой. На этот раз девушка всё же засыпает и, кажется, уже окончательно, но от этого Клинту ни на секунду не становится легче. Он ощупывает своё тело, бормочет себе поднос какие-то глупенькие стишки, которые прошлым вечером читал детям на ночь, просто чтобы удостовериться, что он всё ещё может говорить. Что он всё ещё цел. И жив.       — С Вами всё в порядке? — с привычной вежливой улыбкой осведомляется одна из медсестер, — Мистер Бартон, Всё хорошо?       Он всё же возвращается к реальности, улыбаясь в ответ девушке, казалось, тут же повеселевшей, но Клинт прекрасно знал, что она обрадовалась тому, что не придётся заполнять карточку ещё одного больного, а не весьма занятному факту, что лучник оказался в порядке.       — Стакан воды не принесёте?       Спустя несколько часов, Ванда проснулась и тут же запрокинула голову. Ей тошно было видеть эти коридоры. Приступ ненависти прошёл, уступив место меланхолии. Максимофф подтянула к себе колени, обхватив их руками, и чуть покачивалась из стороны в сторону, безмолвно глядя в пол.       — Как ты? — произнёс знакомый голос, но девушка не отвечала, только скоблила указательным пальцем большой и, тяжело дыша, сглатывала слёзы.       Стив всегда был здесь в самый нужный момент. Почему? Может, всё ещё чувствовал себя ответственным за неё? Слишком заботливый мужчина, принявший на себя роль отца, которого у Ванды так давно отобрали, и она начинала скучать по его ласковому голосу. Она только сейчас осознала, что Капитан перестал приезжать к ним, когда Пьетро вернулся. Видимо, решил, что Максимофф больше в нём не нуждается, но сейчас, когда она сходила с ума из-за одиночества, Роджерс, пожалуй, был человеком, которого она хотела видеть больше, чем кого-либо из своих знакомых. С ним можно было сидеть молча, не чувствуя себя неуютно. С ним можно было говорить часами напролет, зная, что он не просто не подаст виду, будто разговоры его утомили, действительно не устанет от любой, даже самой глупой и бессмысленной болтовни. Ей не хватало слушателей — он ценил людей, которые способны ему довериться. Стив стал ей не столько другом, сколько психологом, благодарным слушателем, которого так не хватает любому, кому хоть раз до дрожи хотелось выговориться, но в итоге оставалось лишь подавлять в себе порывы позвонить на последний набранный номер, убивая всякое желание нажимать на зеленую кнопку одной фразой: «Не поймёт».       Но Роджерс понимал всё и всегда. Он мог осудить или поддержать, мог просто промолчать, но никогда не перебивал и слушал до самого конца.       — Что с ним? — Ванде всё-таки хватает отваги поинтересоваться. Сомнения разрушают её. Она чувствует, как сознание вновь разбивается, рассыпается на тысячу острых осколков. Купол, удерживавший её мысли в равновесии, медленно рушится, и духи, вечно болтающие о своём, стремятся вырваться наружу, покинуть её, оставив совершенно опустошенной. Максимофф не в силах удерживать их, как бы сильно этого не желала. Глупые болтуны, вечно затуманивавшие ей разум, слишком разные и вечно желающие поговорить в одно и то же время, к тому же отвлекая её от действительно важных дел, теперь, когда были так необходимы, они вдруг решили разбежаться.       — Мне не рассказывают.       Ванда медленно бредет к окну, вспоминая, как морозные звездочки когда-то заставили её покинуть это место с белыми стенами.       Здесь всё по-прежнему, и оттого ей становится ещё более жутко. Холодно. Она хотела бы укутаться в тёплый плед, обхватив руками горячую кружку чая, но в то же время Ванде казалось, что, создав уют, она подпишет самой себе приговор. Она снова согласится на мучительное ожидание чуда.       — Я так сильно замёрзла, Пьетро, — тихо произносит она, глядя в окно, — пожалуйста, забери меня отсюда. Поскорее.