Безупречное увечье

      Девушка сидела на кровати с вишневой сигаретой в зубах и разбирала бумаги на несколько стопочек, окрестив их «документами крайней необходимости», «прочим хламом» и «чуть более важным хламом». Вторая, как ни странно, пополнялась значительно быстрее остальных.       Когда дверь отворилась, она машинально убрала окурок за спину, но, увидев Пьетро, жестом попросила его закрыть дверь и сделала ещё одну затяжку.       - Не начинай, - пробурчала она, продолжая своё неблагодарное дело, раскладывая украденные листочки на свои места. Ей вполне хватало одного взгляда, чтобы решить, куда именно стоит отнести ту или иную бумагу, и Лорна совершенно не боялась допустить ошибки.       - Как успехи? – наконец, произнёс Пьетро, подняв один из документов, лежавших в условном «хламе».       - Пока безрезультатно. Я начинаю переживать, что мы стащили не то, - она откинулась к стене и нервно крутила сигарету между пальцев. От основной стопки едва ли осталась четверть, а ничего похожего на искомую ими информацию Дейн до сих пор не увидела, так что ей оставалось только смотреть в потолок и просить того, в кого она никогда не верила, чтобы у них была хоть какая-то зацепка.       Одержимость их отца достигла своего апогея, и его желание «исполнить свой долг» росло не с каждым днём, с каждой секундой. Он бы без колебаний продал душу Дьяволу, если бы этот способ казался ему достаточно надёжным. Пьетро всё больше узнавал в себе его черты и очередной стало упорство. Или упрямство, хотя, такая формулировка, пожалуй, всё же меньше нравилась юноше, но ясно было одно: они оба никогда и ни перед чем не останавливались, едва завидев цель.       - Я начинаю бояться за него, - тихо произносит Лорна, словно прочитав мысли брата, - за Магнето. Вдруг произойдёт что-то…необратимое.       Маленький хаос в черте фиолетового замка, по стенам которого почти до самых башен вьются стебли дикого винограда. Он одиноко возвышается над зеленью лесов и полей, в нём живёт слишком много рыцарей и дам, чтобы их мир сохранялся в вечном равновесии. Двери королевского зала закрыты на ключ уже несколько часов, туда никто не может войти, никто не может оттуда выйти. Там на повышенных тонах беседуют самые важные особы крепости Полярис, которые не могут признать, что обстоятельства оказались выше них. Они не привыкли сдаваться, но какой король отважится вести бой, будучи обреченным на поражение? Он ходил от колонны к колонне, пытаясь отдавать приказания своим министрам, но те, не боясь потерять чина, пытались убедить его в том, что его план – безумие. Уж лучше лишиться звания, чем головы.       Небо было затянуто вишнёвыми облаками. Ласковое солнце укуталось в их тёплое одеяло, и досыпало последние счастливые минутки, которых его лишили на рассвете. Если бы люди знали, что Солнце - сова, они, наверняка, простили бы ему опоздание, но людям было всё равно. Они предпочитали проклинать его, даже не подозревая, что оно предпочло бы выйти на работу на пару часов позже, только вот кто-то куда более властный каждое утро выталкивал его из постели. Если бы не серые тучи и сладкая дымка, оно бы и вовсе рухнуло вниз со своего неудобного места. Потерявшись в перинах и подушках, Солнце сомкнуло веки. - Всё дерьмо, - произнёс король, и слова сорвались с языка Лорны Дейн. Ванда, наверняка, сошла бы с ума после десяти минут разговора с этой девушкой, а Капитану определенно хватило бы двух.       У неё в руках оставалось четыре листа, и теперь она внимательно изучала каждый из них в поисках «зацепки».       - Есть. В смысле, всё равно чушь собачья, но это хотя бы что-то! – с гордостью положив листок в первую стопку, она выдохнула, и затянула в легкие столько ягодного дыма, сколько в них вмещалось, секунд десять не выпуская его наружу, наслаждаясь своим «безвредным» ядом.       Аккуратно подровняв небольшую кучку «документов крайней необходимости», она с гордостью протянула её брату, чтобы тот передал Магнето всё, что Дейн смогла обнаружить.       Он покорно взял листы, но, прежде, чем вышел из комнаты, кинул на кровать сестры упаковку детской жвачки.       - Меняю на пачку сигарет, - решительно произнёс он, но Дейн не дернулась, - давай, я знаю, что ты прячешь их в верхнем ящике комода, я могу сам забрать их и ты ничего не успеешь предпринять, а так сделаем вид, что это честный обмен.       Нехотя поднявшись, Лорна встала и обиженно вручила ему полупустую упаковку, получив добродушное: «Вот и умница». Сам ты умница, зануда Максимофф.       Он отмерял шагами коридор, пересчитал ступени на лестнице, ровно шестнадцать, досчитал шаги до кабинета отца, надеясь, что ни к чему не привязанная цифра сорок два каким-нибудь образом останется в памяти, правда, совершенно неясно, с какой целью, и постучал, прежде чем войти. Впрочем, как Пьетро убедился спустя четыре попытки, дверь всё равно была закрыта, так что ему не оставалось ничего, кроме как кинуть документы в щель и удалиться восвояси.       Скучные перспективы рассматривать узоры на деревянных стенах и потолке не слишком-то его вдохновляли, поэтому Максимофф решил заняться делом, которое лучше всего помогало ему отвлечься – устроить забег.       Он хотел одного – забыться. Минуты безделья были чреваты для Пьетро в первую очередь тем, что он, толком не умеющий плавать в океане собственных мыслей, начинал погружаться в него всё глубже и глубже, совсем забывая, что рискует утонуть.       Разве это выход – сбежать от себя? Всегда помогало. Лишаться того человека, который несет ответственность за свои действия, стать кем-то другим, ненастоящим, даже толком несуществующим, недостаточно правдоподобным персонажем абсурдного мира. Он устал чувствовать, как тело холодеет, готовое покрыться инеем, тонкими узорами ночных морозов, вечно расцветающими голубоватыми розами на стеклах. Максимофф просто не может позволить аккуратным завиткам появиться на побелевшей коже, видеть их на синих запястьях, резко выступивших на бледном фоне венах, застывших тёмными реками под слоем белоснежного льда рук. Он просто был не в силах больше носить в себе всё то, чему стал более, чем свидетелем. Поэтому стремление заглушить в себе все чувства, сгладить все углы, закрыться от того, что мешает спокойно двигаться, что не позволяет сердцу биться в ровном такте, заставляя его то ускоряться до предела, то замедляться, едва ли не останавливаясь, растет ежесекундно. Пьетро не чувствует, как начинает замерзать, когда порыв холодного ветра ударяет ему в лицо, бьет пощечины одну за другой, позволяя ледяному воздуху забраться в его душу, обволакивать тело.       Он смотрит вдаль на отражения в окнах домов города, в котором он и сам не заметил, как оказался, на расплывающиеся силуэты людей, счастью которых в эту минуту ничего не угрожает. На такой тихой улочке, как эта, где продают цветы и подают самые вкусные яблочные пироги, никогда ничего не происходит. В таких местах в цветах на подоконнике больше духа авантюризма, чем в сердцах и мыслях тех, кто усердно поливает их изо дня в день. Пьетро ненавидит тишину и спокойствие, которые больше никогда не будут доступны ему, которые остались под осколками, насквозь пронзенные одним из огромных снарядов.       Ванда шла, сама не зная куда. Она следовала за ветром – их детская уловка. Каждый раз, когда они убегали, Пьетро говорил, что это его самый надёжный товарищ. Что он приведёт их в лучшее укрытие, которое только можно найти. И Максимофф каждый раз ошибался, когда всё-таки решал свернуть.       - Эй, ну перестань уже дуться, - донеслось из притормозившей машины, продолжавшей следовать за девушкой, даже когда она ускорила шаг, - они погорячились – ты погорячилась, такое случается. Может, это всё вообще подделка, откуда ты знаешь?       - Пьетро ушёл из-за них, - огрызнулась девушка, посмотрев Клинту в глаза, - теперь понятно, почему они не переживали и не особенно пытались его отыскать, да им плевать было, лишь бы я «нормально функционировала». Он, можно сказать, оказал им честь, избавив от проблемы. Это не он предатель, это они – кучка напыщенных индюков, только и умеющих, что клеймить друг друга. Да чем вы лучше Гидры? Тем, что прикрываете свой зад словосочетанием «спасть мир», так что ли? А на деле всё то же самое. Отбираете себе солдатов, а потом лишаете их имён, чтобы помнили, на войне людей нет – есть союзники, есть враги, точка. Алая Ведьма, говорите? Можно было не заморачиваться, Номер Пятнадцать меня тоже вполне устраивало.       - А тебя за живое задело, - опечаленно кивнул Клинт, - ну садись ты, я не кусаюсь.       - А не должно было?! – вдруг вскрикнула Ванда. – Такое периодически случается, если врёшь – люди узнают и резко становятся злыми. Извинись за моё непристойное поведение, товарищ Соколиный глаз, заодно передай, что я хотела бы, чтобы все они шли в…короче подальше. В особенности Капитан Америка. И Железный человек. И спасибо за предложение, Соколиный глаз, но я вынуждена отказаться. Как ты вообще меня нашёл?       - Сорока на хвосте принесла, у нас птичье братство, - вполне серьезным тоном произнёс Бартон, - если тебе интересно, ну так, вдруг, по старой дружбе, я тоже ничего не знал и уже высказал всё Стиву. Он, между прочим, был действительно расстроен. Не хочу его оправдывать, но он не собирался выгонять Пьетро, даже продумывал, как разрешить эту дилемму, но смысл было об этом вспоминать, когда твой брат сбежал?       Ванда не хотела слушать. Ей было совершенно неинтересно, какой лапочка этот Стив Роджерс, но Бартон не отвязывался.       - Он не плохой человек. Правда, Ванда, у нас у всех бывают разногласия, да и без проблем не обходится, но компромиссы находятся, ты и сама должна это понимать. Нельзя обвинить его в том, что он думал о благе команды. Устрой они суд, я в любом случае был бы на стороне твоего брата и не потому, что я у него в долгу, а потому что уверен, что он хороший человек, а от неверных решений, как ты успела заметить, не застрахован даже Великий Роджерс. Тони, можно считать, создал Альтрона, но никто не убил его за это и пинками из команды его не выкинули. Потому что мы остаёмся на стороне друг друга, что бы ни случилось. Если бы ты только могла убедить их в этом, ничего бы не было. Знать бы обо всём этом заранее…       Ванда остановилась, подняв глаза в небо. Ей стоило утихомирить свои мысли.       Среди бушующего океана одиноко стоял маяк, который несколько трудолюбивых человечков, не привыкших жаловаться на свою судьбу, зажигали каждый раз, когда путникам с Большой земли вдруг требовалась помощь. Они были из тех немногих команд, в которых почти всегда царило согласие, и лишь стихия была для них угрозой. В шторм работать приходилось намного усерднее, и если для одних страх становился главной мотивацией, то для других – худшей помехой, но ужаснее всего было то, что никто не знал, какие роли достанутся им в следующий раз, настолько непредсказуемыми были маленькие человечки. Один всегда начинал кричать, мешая другим переговариваться, другой, зараженный паникой, начинал бегать, сметая всё на своём пути и вместо идеального порядка, на крохотном маяке в огромном океане воцарялся хаос. Один равнодушно смотрел на море и тихо шептал: «Волны, волны, волны…». Одного в моменты паники вдруг посещала идея, как всё исправить, но он не мог никому её поведать. Один принимался плотно закрывать двери и следил за тем, чтобы свет ни на минуту не угасал, несмотря ни на что, но он совершенно не мог думать, лишь действовать, постоянно работать руками, но не головой. И каждый из маленьких мужчин и женщин вдруг становился то одним, то другим, потому что одни боялись грозы, а другие – штиля. А порой, проснувшись в ночи от кошмара, они вдруг понимали, что боятся совсем не того, что раньше казалось им концом света и делают совсем не то, к чему уже привыкли за многие годы на маяке. Все они определенно были сумасшедшими, все они без сомнения были совершенно нормальны. Но каждый раз, когда они завязывали одному рот перед бурей, чтобы тот не закричал, он оказывался мудрецом, знавшим решение проблемы, но не имеющим возможности хоть кому-то о нём рассказать. Тот, кто должен был бездумно делать свою работу, вдруг останавливался перед окном и начинал повторять себе под нос простое: «Волны, волны, волны…». Но если все они каким-то чудом оказывались на своих местах, то могли найти выход даже из самой жуткой неприятности и побороть любое ненастье.       Сейчас вокруг Ванды бушевал шторм, и тучи сгустились, помутив её разум. На крохотном маяке был переполох.       - Прости, Клинт, - печально выдавила она, - но сейчас мне совсем не до разговоров.       Вздохнув, Ванда одним резким движением выпустила с десяток острых алых игл, пронзивших Бартону колеса, и пока тот не успел понять, что же произошло, убежала в ближайший проулок, свернув за угол, за другой, за третий, и, наконец, сама совсем заблудилась.       Ветер назойливо дул ей в лицо, и пылинки норовили попасть в глаза, заставив девушку отвернуться.       Она не знала улиц, по которым плутала уже второй час, она даже не была уверена, что смогла бы сказать, откуда пришла. Люди вокруг казались чрезвычайно уставшими, печальными и хмурыми, как и небо над её головой.       Творец обучался игре в барабаны. Он отчаянно стучал по их прочной поверхности, кажется, надеясь, порвать туго натянутую на обод кожу буйвола, если такие, конечно, водились в его краях. Гром заставил Ванду поежиться. Она всегда чувствовала себя неуютно, когда вокруг было слишком шумно, а грохот, от которого никак не избавиться, пробуждал в ней самые жуткие воспоминания.       С таким грохотом на их дом падали бомбы.       Где-то глубоко под землей, в подвале, куда жители маяка никогда не спускались, лежала маленькая коробочка с детскими страхами, в которой уже много лет тикало неизвестное устройство замедленного действия. Его тихое «тик-так» то и дело пугало страдавших бессонницей, но они, думая, что этот звук отдаётся лишь в их собственных головах, мерещится им в ночной тишине, не нарушаемой ни храпом, ни сопением соседей, не придавали ему никакого значения. Все боялись идти вниз, хотя были и те, кто догадывался, что однажды бомба взорвётся.       Люди, не поднимая голов, проходили мимо Ванды, быстро стучали пальцами по кнопкам на входе в свои серые дома из стекла и бетона, и скрывались за тяжелыми металлическими дверьми. Все они, разумеется, очень спешили, потому как до ужаса боялись промокнуть под дождём, который обещал вот-вот начаться. Хозяева пустующих ресторанов быстро закрывали зонты на летних верандах, старались спрятать всё, что могло намокнуть, внутрь, не обращая внимания на девушку, которая молча шла, сама не зная куда. Север это был или юг? Разве в городе это определишь?       Даже подростки-бунтари попрятались в свои комнаты, наверняка, обклеенные плакатами музыкальных групп и прочих кумиров, боясь выйти на улицу. Новости пугают их несчастными случаями. В такую погоду домой не идут только безумцы. И те, кому некуда податься.       Она подходит под оба критерия.       Туча держалась из последних сил. Слишком ранимая, она никогда не могла выдержать давления, а громкие крики соседей и вовсе сводили её с ума. Ей казалось, что она непременно является причиной их злости, той самой проблемой, которую никто не может разрешить. Ей хотелось исчезнуть, чтобы все, наконец, примирились, потому что никто не слушал её уговоров. И тогда по её серой щеке скатилась слеза.       Ванда почувствовала, как крупная капля упала ей на плечо. «У кого-то сверху сейчас начнётся истерика» - только и успела подумать она, прежде чем какой-то не слишком умный работник небесной канцелярии решил перевернуть ведро, чтобы вылить его содержимое на головы горожан.       - Ну и что ты тут мокнешь? – донеслось откуда-то из-за плеча девушки, и она схватилась за голову, словно рассчитывая прогнать назойливый голос. Кажется, у неё начались галлюцинации.       -Ванда, -уже мягче произнёс юноша, обогнув её, и, коснувшись подбородка, чуть приподнял её лицо, - пора домой.       - Это не мой дом, Пьетро, - чуть подавшись в его сторону, сказала Ванда, и юноша прижался губами к её лбу.       Что бы не происходило, где бы они не оказались, он никогда не позволил бы никому причинить ей вреда. Ничто не могло сделать их врагами, никто не был в праве распоряжаться их судьбами в ущерб друг другу, и сколько бы ни длились их расставания, они не имели никакого значения. Встречи – вот, что было важно. Вот, что играло самую главную роль. Они были не на поле боя, они были на пустой серой улице в сером городе, полном серых людей. Казалось, среди сотен тел они были единственными душами в этом месте. Живые среди мёртвых. У них всё ещё было одно дыхание на двоих. Вместе теплее.       Максимофф только усмехнулся, ещё крепче прижал сестру к себе, и тихо произнес:       - Тогда будем стоять под дождём.