Памятник Тишине

      На следующий день за завтраком к Ване явился Николка, чтобы сообщить, что навел справки о последней жертве убийцы, которого Ваня в своих мыслях прозвал Сердцеедом.       — Ну и что там? — Ваня смотрел на то, как Николка беззастенчиво залезает в его тарелки китайскими палочками для еды.       — Поступила на службу в качестве служанки госпожи Чжан, но после того, как господин Чжан привел в дом Вана Яо, стала служить ему. По словам других слуг, он только ей разрешал стирать свои пояса и собирать волосы, и они были очень близки, ходят слухи, даже дошли до постели. Так что смерть девушки была для него ударом, и сегодня он уже в белом платье, и непричесанный весь, как стог сена.       — Не соврал, значит, — вздохнул Ваня. — Жалко его, не плохой он человек. А что думают другие люди о нем?       — Да ничего особенного, ваше благородие. Живет тут, узлы плетет, вышивает, мечишком размахивает, да подкармливает бедняков. Скучная, праздная личность, любящая прихвастнуть своим богатством.       — Значит, характеристика положительная. Ладно. А то, что у него глаза желтые, это что, нормально?       — Ну, нет, — Николка прикрыл свои по-китайски черные очи. — Но, говорят, это потому, что он родился на границе с Россией. Вроде как мать нагуляла его от белого. Потому и кожа светлая, и подбородок острый, и глаза желтые.       — Не знал, что у русских бывают такие глаза и острый подбородок, — Ваня скрестил руки на груди. — Но, может быть, это какая-то удивительная генетическая аномалия, встречающаяся только у метисов?       — Может быть, ваше благородие, это первый метис, которого я в жизни вижу, хоть и бываю часто в приграничных регионах. А еще, говорят, это болезнь такая, и ходят слухи, что он почти слепой, только по виду и поведению не скажешь.       — Ладно уж, иди отсюда, Николка. Мне нужно побыть одному, так лучше работается.       — Я точно вам больше не пригожусь?       — Точно. Для коммуникаций со слугами буду использовать Вана Яо. Иди себе.       Николка откланялся и удалился.       Иван провел несколько дней, прогуливаясь по городу, расспрашивая с помощью Николки родственников убитых и изучая места, где их нашли, но выводов смог сделать лишь несколько.       Там, где жертвой был взрослый человек, можно было обнаружить следы борьбы, в случаях с молодыми мужчинами даже довольно отчаянной; но нигде не было следов крови, и не оставалось ни одного свидетеля.       А на третий день в дом, где Иван жил, прибыла невысокая женщина в белом платье.       Склонившись над телом мертвой служанки (оно так и не было похоронено), женщина рыдала и причитала, а рядом с ней рыдал и причитал Ван Яо; и, надо сказать, эта сцена довольно-таки тронула холодное русское сердце.       Родительское горе было Ване близко и знакомо. В возрасте шести лет в озере за домом утонул его младший братик, и Ваня стал свидетелем того, как плакала и убивалась его мать, и как она была готова броситься в могилу вслед за сыном, но сдержалась лишь из-за того, что трое ее старших, живых ребятишек нуждались в ее тепле и заботе.       С тех пор в душе Ивана остался неизгладимый след, неизлечимая жалость к несчастным родителям, и он никогда не мог пройти мимо просящей милостыню с ребенком на руках, даже если знал, что в пеленке, скорее всего, деревяшка или кот; и даже теперь, наблюдая за слезами китайской женщины, он чувствовал тянущую боль жалости в сердце, и не мог оторвать от нее взгляд.       Хотел было даже подойти и сказать пару слов утешений, но его вид часто пугал провинциальных китайцев, не привыкших к визитам людей запада, и потому Ваня остался стоять за дверью, и лишь робко, словно воришка выглядывать из-за нее.       Скоро пришли одетые в белое люди, забрали мертвую служанку и унесли куда-то (Ваня постарался слиться со стеной), и в комнате остались только живые слуги, что перестилали постель, да Ван Яо, что тихо плакал, опустив голову на сложенные на столе руки.       Иван некоторое время размышлял, будет ли это уместно, ведь слуги, казалось, вовсе не замечали горя господина, но не выдержал и зашел в комнату, направляясь сразу к Вану.       — Эй, — окликнул он китайца как можно тише. — Соболезную…       Ван поднял голову и начал оглядываться, испуганно и напряженно, будто не понимая, кто заговорил с ним.       — Это я, Ваня. Привет.       — Ваня? — китаец уставился на него, вытер рукавом слезы, размазав косметику, отчего Иван вдруг обнаружил, что его черные брови нарисованы поверх абсолютно гладко выщипанной кожи. — Здравствуй, Ваня. Прости, я непричесан.       — Ничего, — Ван Яо попытался встать, но Иван не дал ему. — Ее ведь сегодня хоронят, я все понимаю.       — Так ты нашел убийцу?       — Нет, я же тебе сотню раз объяснял, что нужно время! — Иван начал было серчать, но во взоре Яо было столько отчаяния и надежды на помощь, что он не смог выдавить из себя и слова, только опустил руки и присел на ближайший стул, напротив Вана.       Не произнося ни слова, они смотрели друг на друга и нервничали, но скоро Яо спрятал лицо в ладони и начал плакать.       — Ну, ну, полно тебе, Ван Яо!       — Я не могу, не могу поверить, что это случилось! Она была моим другом, она всегда была на моей стороне, поддерживала меня даже в самых ужасных ошибках! Она была моей поддержкой и опорой, была моим солнцем!       Ване вдруг показалось, что чувства Вана Яо к служанке были не совсем дружескими, но, из соображений этикета, он не стал высказывать это предположение, пододвинул свой стул поближе к Яо, и опустил ладони на его дрожащие плечи.       — Так случается, что люди умирают. И… ну… если она и в самом деле была так близка с тобой, то, бьюсь об заклад, ей совсем не хотелось бы, чтобы ты так по ней убивался!       — Я знаю, — с трудом, сквозь слезы произнес Ван. — Но как мне не убиваться? Я теперь здесь, а она там, на небесах! Я приказал положить много-много бумажных лянов в гроб, но все равно, все равно, как теперь быть!       Иван шумно вздохнул. Его сердце кровью обливалась при виде глубочайшего отчаяния, каким был охвачен желтоглазый человек, а руки просто тряслись от желания поймать подонка, что принес столько боли в этот красивый и гостеприимный дом, и собственноручно наказать его, не дожидаясь суда и трибунала!       — Послушай, — заговорил он, не отнимая от плеч Яо ладоней. — Я обещаю тебе, я найду того урода, что убил твою подругу, и накажу его!.. По всей строгости закона, конечно же. Только потерпи немного, и я приведу его, и ты отомстишь!       Ван снова нашел в себе силы взглянуть на Ваню и наивно улыбнулся.       — О-обещаешь?       — Клянусь своими погонами, Ван Яо, я найду его!       — Спасибо…       На лице Яо лежала глубокая печать усталости, исчерпанности, слабости; он попытался встать и Ваня подал ему руку, чтобы тот не упал.       — Я лягу…       — Да, ложись.       — Ты поймаешь его?       — Непременно поймаю.       Ваня довел китайца до постели и направился к двери, полный решимости возобновить расследование прямо сейчас, но вдруг вспомнил, что хотел спросить у Яо по поводу профессии одной из жертв — было подозрение, что этот человек торговал наркотиками — а потому остановился у двери и обернулся.       И его глазам предстала белая спина Вана Яо, а его красное платье беспечно валялось на полу; Ваня невольно задержал взор на открывшейся взору шее в пятнах пудры, но затем взглянул ниже, и там, на фарфоровой коже, обнаружил уродливый красно-коричневый косой шрам, идущий через всю спину, от самой поясницы к плечу.       И, почему-то испугавшись, что не должен был это видеть, что Ван Яо будет недоволен, Ваня зажмурился, отвернулся, и быстро-быстро пошел к себе.       А назавтра снова погрузился в свои размышления и изыскания.       Три дня спустя, на закате, к нему прибежал Николка и заявил, что хозяин дома приглашает Ваню отужинать, и что отказаться никак нельзя, грубо! Ивану как раз начало казаться, что он напал на след сердцееда, и, склонившись над столом, он рисовал на рисовой бумаге дурацкие картинки, изображавшие предполагаемого преступника и все его действия, а потому откровенно считал, что для ужина в компании Вана Яо нет времени, но и сам понимал, что отказать гостеприимному хозяину было бы ужасно невежливо; а потому, высказав Николке все то, что он думает о подобных, отвлекающих от работы, приглашениях, Иван напялил свою единственную одежду и пошел вслед за пареньком.       Ван Яо сидел в кресле, напудренный, насурьмленный и усталый, и глядел тусклым взором на тарелки.       — Здравия! — попытался подбодрить его веселыми интонациями Ваня.       — Здравствуй.       — Что ты, все слезы льешь?       — Нет, я в порядке.       — Да ну хва-атит, вон, гляди, как много у тебя тут всего вкусного! — Иван сел напротив и обворожительно оскалился. — И откуда только у вас в горах столько еды, а?       — Приятного аппетита.       — И тебе!       Ваня взял деревянные палочки и начал пробовать угощения, стараясь нахваливать их вслух и даже пытаясь причавкивать, как это полагалось у китайцев, но Ван Яо, видимо, совершенно не ценил его старания, так что Ваня просто махнул рукой и стал есть спокойно.       После того, как его живот оказался наполнен с горкой, Иван отложил приборы и посмотрел на Вана, молча спрашивая, что ему было надобно, а тот, так ни разу и не прикоснувшийся к пище, неуверенно заговорил:       — Ты ведь еще не?..       — Еще не, но близок к этому!       — Насколько близок?       — Как татары к Киеву в тысяча двести сороковом!       Яо не понял.       — И кого же ты подозреваешь?       — Парня, что владеет трактиром! Он отлично знаком всему городу, говорят, получил образование в Шанхае, и чертовски не хотел, чтобы я снимал у него комнату!       — Он, вроде бы, изучал юриспруденцию, и не в Шанхае, а в Пекине…       — Ну, или он хочет, чтобы все думали, что он именно это изучал.       — Ну, а зачем ему убивать людей?       — Я могу допустить два варианта, — Иван откинулся на спинку кресла и сыто улыбнулся. — Либо наш друг — безумный извращенец, получающий удовольствие от убийства, либо он хочет, чтобы об этом городе узнали как можно больше людей, чтобы увеличился поток клиентов в его гостинице!       — Твоя теория не выдерживает никакой критики, — обстоятельно, но все еще довольно слабым голоском заявил Яо. — От того, что он убивает, здесь стало только меньше народу!       — Да, он совершил ошибку. Но мы все еще можем допустить, что он болен. К тому же, вот еще одна причина, почему я обвиняю его: в день, когда умерла твоя подруга, хозяин постоялого двора был в этом доме!       — Верно. Одна из наших служанок — его любовница, и я иногда позволяю ему остаться здесь на ночь. Но я уверен, он не покидал дворец в ту ночь.       — С чего ты взял?       — Спроси у Занзан! Они заснули лишь под утро.       — Он что, такой великий мастер?       — Скорее наоборот, понадобилась вся ночь, чтобы привести его стержень в боевое состояние.       Ваня посмеялся.       — Ну вот, неудачи на личном фронте могут…       — Он не покидал комнаты в ту ночь, Ваня.       — Ладно. Предположим, это не он. Но тогда кто? Может быть, у тебя есть теории? Предположения? Ведь ты знаешь этот город лучше, чем я!       Яо встал со стула и неспешным шагом, пошатываясь, подошел к окну, и прижал к раме ладонь.       — Да, у меня есть предположение.       — Внимательно тебя слушаю, — Ваня смотрел на него спокойно и прямо.       — Все эти убийства совершил… не человек.       — Не человек? Ты думаешь, это было животное?       — Нет! — Ван Яо приоткрыл окно и вдохнул влажный воздух улицы. — Это сделал демон.       — Демон? Такое существо с рогами и копытами?       — Рогами и копытами? Нет, с рогами и копытами козел! А я же сказал «демон», — не понял сравнения Яо.       — Не бери в голову. Послушай, даже если предположить, что я верю в демонов и разделяю твою безумную теорию, то в таком случае мне здесь делать нечего, и нужно звать экзорциста?       — Я не знаю, что такое «экзорциста», — прямо и спокойно ответил Яо. — Но я знаю, что в городе орудует демон. Есть древняя легенда о чудовище, которому нужно питаться человеческими сердцами, чтобы сохранить свою красоту.       — Красоту? Ты сказал, это чудовище.       — Да, но таким оно будет только если перестанет есть сердца. В остальное время оно прекрасно, словно ясный рассвет! Подумай сам, ведь человек не мог так аккуратно и быстро вырезать сердца!       — Ты, мой друг, просто не представляешь, на что способен человек.       Иван не верил, но оно было и понятно. Историй о всяких там чудовищах он наслушался в детстве от деревенской бабки, что была у него няней. Полоумная, она без конца кормила Ванечку рассказами о пепелюгах, болотницах и русалках, видела в каждом движении древесных ветвей волю лешего, а в каждом всплеске воды в реке — водяного; расставляла по комнате блюдца со сметаной и кидала за печь хлеб, отчего там заводились противные жуки; а маленький Ваня слушал, разинув рот, и верил каждому ее слову, и боялся прогневать банника или встретить на дороге бездомного домового.       Но в юношеском возрасте в Ване проснулось критическое мышление, а в доме появился поджарый француз, месье Гийом, объяснивший молодому Брагинскому, что деревья качаются от ветра, а не потому, что лесовички играют в их кронах; река бежит потому, что их тянет к морю гравитация, а вовсе не из-за ундин, поднимающих волны своими танцами у истока, а продукты из кладовой вовсе не ест никакой жирень, а просто таскают нечистые на руку слуги.       Осознав все это, Ванечка крайне разозлился на свою старуху-няню и заявил себе, что больше никогда и ни за что не поверит ни в какие рассказы о нечистой силе, перчатках на столе и неупокоенных мертвецах.       И потому, как бы ни старался Яо втолковать ему, что все убийства были совершены демонами, Ваня не мог ему поверить.       — Демоны! Это ненаучно.       — Это не наука, но это жизнь!       — Демоны — выдумка, которой пугают детей.        — Демоны — явь! И я говорю тебе, Иван, здесь поселился демон!       — Хорошо, — Иван сплел пальцы в замок и пытливо посмотрел на Яо. — Допустим, наш маньяк — действительно сверхъестественное существо. Тогда как его поймать?       — О, проще простого! — воскликнул, взмахнув широким рукавом, Яо. — Нужно собрать всех молодых и красивых юношей и девушек города; а затем по очереди заставить каждого до гола раздеться, и если есть среди них демон, то на его теле будет отметина!       — Отметина?       — Родинка или родимое пятно!       — Что? Не опускайся до инквизитора, Яо, нельзя казнить всех, кто красив, зеленоглаз, или уродился с мушкой!       — Нет-нет, не казнить. Послушай: после того, как мы отберем тех, у кого есть отметина, мы запрем их и будем следить, не спуская глаз — и тогда, спустя время, демон потеряет без сердец свою силу, и явит свой уродливый лик!       — «Мы», Яо? Кто-то говорит о «нас»? Послушай, не пойми меня неверно, но, если мы собираем всех молодых и красивых, то и ты под подозрением.       Китаец лукаво улыбнулся.       — Потому, что я красив?       — Потому что ты чертовски красив! — усмехнулся Ваня, вспомнил о выщипанных бровях и скуксился. — Ну, вот. И, надеюсь, мне не нужно объяснять тебе, почему нельзя просто так, без причины, заставлять людей приходить сюда и раздеваться?       — Но ты же хочешь найти убийцу!       — Пожалуй, я предпочту западные, законные методы.       Раздосадованный таким ответом, Яо недовольно всплеснул руками, сделал несколько кругов по комнате, произнес несколько китайских слов (явно невежливых), и вернулся к столу, да оглушительно шлепнул по нему ладонью.       — Эта тварь украла у меня подругу! Я не смогу спокойно спать до тех пор, пока не буду уверен, что ей воздастся по заслугам!       — Я же обещал тебе.       — Обещал! Но тебе, белый, нет никакой веры! И если я хочу, чтобы она была отмщена, то должен взять дело в свои руки.       — Ты начнешь собственное расследование?       — Собственное? Ха! Я присоединюсь к твоему.       — Я против, ты будешь мешать.       — Либо ты соглашаешься, либо выметаешься из моего дома, — легко пустился на шантаж Ван. — К тому же, Ваня, я тебе пригожусь. Я знаю китайский, а горожанам я более знаком, чем твой «приграничный» Николай Силич.       — Верно, но есть одна проблема. Небольшая такая проблемка, немногим крупнее слона. Ты одержим этой идеей о демонах и прочем, Ван Яо.       — Я докажу тебе, что это не человек! Но до тех пор, пока ты мне не поверишь, я не буду говорить тебе, как вести расследование.       Ваня холодно улыбнулся.       — Уже лучше, Ван Яо. Но еще ты обещаешь во всем меня слушаться.       Ван помялся, поскрежетал зубами, но кивнул.       — Обещаю.       — Даже если я попрошу тебя принести мне в зубах сапоги.       — 我不是狗!       Ваня не знал, но догадывался, что означал этот крик, и просто продолжал равнодушно, немного зловеще улыбаться, а Яо отвернулся, сжал кулаки, зашипел, изводясь от немой злобы, и Иван, уверенный, что на такие условия Ван ни за что не согласится, встал и собирался идти к себе.       Но желание мести оказалось сильнее.       — Иван!       — Что, Ван Яо?       Ван глядел на него исподлобья, все не расслабляя кулаков, и желтые глаза его пылали яростью и гневом, но, пересиливая свою гордость и самоуважение, он выдавил из себя:       — Гав-гав.       И вызвал этим задорный блеск в глазах Ивана и насмешливую ухмылку на его губах.       — Я удивлен. Ты настолько хочешь плюнуть в лицо этой мрази?       — Да, черт возьми!       — Ты готов пойти на все, чтобы отомстить за эту девчонку?       — На все, что угодно!       — Ну, тогда, — Ваня сделал глубокий, шумный вздох, и протянул китайцу руку. — Поздравляю с приемом на работу, рядовой Яо.       И Яо сжал своей узкой ладонью широкую руку Вани, и тот удивился, сколько силы было в хватке этого китайского мужеложца.       — Я не подведу тебя.       — Надеюсь на это.       А той же ночью Ивана разбудили китайцы во главе с Николкой, и заявили, что только что был найден новый труп.