Памятник Тишине

      Как только Иван продрал глаза и сумел более-менее понять, чего всем этим людям от него, бедного, надо, он сразу же, лишь успел запрыгнуть в брюки, побежал к спальне Вана Яо, где и застал его сладко спящим под толстым одеялом.       — Просыпайся! — бесцеремонно схватив китайца за плечо, воскликнул Ваня, и принялся трясти. — Работа не ждет!       Ван Яо морщился, вяло отбивался и не хотел открывать глаза.       — Давай же, друг! Что, уже забыл, как ко мне в помощники напросился? Вставай, неси службу!       Широко зевнув, Ван все же разомкнул веки, сонно уставился на Ивана и прохрипел:       — Чего тебе?..       — Новый труп нашли, совсем свежий, нужно осмотреть!       — Давай утром, пожалуйста…       — Или ты сейчас встаешь и идешь со мной, или я выкидываю тебя из игры!       Пришлось Яо поморщиться и встать.       Накинув на плечи ближайшее же платье и кое-как завязав пояс, Яо, растрепанный и вялый, направился с Ваней к скромному домику горняка, где и был найдет труп; у входа гостей встретила ревущая навзрыд женщина с грудным ребенком на руках да еще четверо ребятишек, разных возрастов, что плакали, стоя вдоль стенки, как солдатики на полке.       — Ван Яо, кто это?       — Жена и дети хозяина дома.       — Убили кого-то из детей?       Ван Яо покачал головой, и Ваня понял, почему дама так убивается.       — Пошли, поглядим.       Труп лежал на кухне, развалившись на стуле и запрокинув голову, и в глазах его, казалось, отпечатался страх, рот был приоткрыт, руки и ноги раскинуты в стороны, а в груди зияла дыра.       Яо поплохело от этого зрелища, он весь позеленел и зажал рот рукой, но Ваня не дал ему возможность даже выйти на свежий воздух.       — П-почему здесь так воняет?!       — После смерти все мышцы расслабляются, и происходит невольная дефекация.       — Невольная что?       — Он обосрался.       Китаец еще более позеленел и с трудом сдержал рвоту.       — Я к нему не подойду!       — Не забывай о нашем договоре.       — Но, Иван!..       — Или ты все делаешь со мной — либо ты идешь домой и ждешь, пока я поймаю убийцу!       Ван стиснул зубы и пошел.       На столе, у которого сидел погибший, стоял чайник и лежала перевернутая пиала, а на полу, возле стула, валялся надкушенный пирожок.       — Полагаю, господин либо рано завтракал, либо поздно ужинал, — усмехнулся Иван, осматривая комнату на предмет улик.       — Не думаю, — Ван Яо поднял крышечку чайника и наклонился к нему, вдыхая запах. — Он пил. Тут вино вместо чая. Наверное, жена запрещала ему просто так пить. Говорят, она довольно сварливая женщина.       — Значит, он был пьян?       — Вероятно. И поэтому не услышал, как к нему подошел убийца       — А как он сюда попал?       — Да хотя бы через окно! — Ван Яо показал на приоткрытое окно в комнату, через щель в котором врывался влажный ночной воздух. — А уходя, закрыл его снаружи!       Иван выглянул в сад.       — Маловероятно, трава у стены совсем не примята.       — А он допрыгнул от дорожки!       — Ван Яо, тут несколько метров! Не будешь же ты утверждать. что этого человека убил кровожадный кенгуру?       — Нет, но демон…       — И слышать не желаю! Уверен, убийца пришел через дверь.       Ван надул щеки и смолчал.       Осмотр тела и места преступления был завершен лишь после рассвета. Выйдя к воротам, Ваня со вздохом сказал сам себе, что хитроумный преступник опять обвел его вокруг пальца: ни зацепочки, ни уликочки, ничего…       Хотелось курить, но весь привезенный табак сгорел. Зато черти в аду накурятся.       Сложив руки на ограду и опершись на них, Иван вздохнул, цокнул языком и сам себе покачал головой; а сзади послышались шаги, и по шуршанию дорогих юбок и звону браслетов он сразу понял, кто идет.       — Что, спать хочется?       — Ваня! Ваня, я что-то нашел, пошли, посмотрим!       Иван не поверил, но все же развернулся и пошел, со злорадным нетерпением предвкушая то, как снова ткнет Яо лицом в его несостоятельность как детектива.       За домом руками не то старательной хозяйки, не то вышколенных слуг были рассажены пышные кусты пионов, стоявшие без цветов; их веточки мирно покачивались на легком ветерке, раннее солнце ласкало густые зеленые листья; а у самой стены один из кустов был примят, словно в него случайно наступили при попытке покинуть сад.       — Хм, — глубокомысленно изрек Ваня.       — Вот! Видишь! Кто-то сломал куст! — Ван Яо вертелся вокруг, как пташка, выпрашивающая кусочек хлеба. — Это же может быть убийца, да?       — Я посмотрю.       Оттолкнув от себя Вана, Иван наклонился над кустами и осторожно раздвинул ветви, рассматривая то место, где они были примяты; к вящему его шоку он обнаружил на земле заколку, с пышными искусственными цветами и двумя красными подвесками, что лежала на поломанных ветвях и будто кричала Ивану о том, что слона-то он и не заметил.       Мужчина аккуратно поднял предмет и повертел перед глазами.       — Красивая вещица.       — Дешевка! — презрительно махнул рукой Ван Яо. — Тряпичные цветы! Стекляшки! Грош ей цена.       — А я говорю — красивая.       Сердце Ивана бешено колотилось в груди, душу заполняла ярость. До этого момента он сам не знал, что для него так важно сохранять в глазах Вана Яо образ всезнающего и могучего сыщика, которому какой-то там китайский парнишка и в подметки не годится; а теперь, когда Яо заметил то, что Ваня пропустил, последний ощутил себя на краю агрессии, и поколебленная гордость подбивала его на грубости, а раненное самолюбие помутнило разум.       Яо подлил масла в огонь.       — Это я заметил поломанные кусты! Я молодец, да?       Все в его облике просто кричало: «скажи, что я молодец, похвали меня, скажи, что я хороший, что ты был не прав на мой счет, что я могу быть детективом!», и Ваня, сжав заколку в кулаке, буркнул:       — Заткнись.       И отправился прочь.       Выловив в коридорах дома Николку, Иван вручил улику ему и послал искать человека, которому эта вещица принадлежит; а сам пока расселся на полу в своей комнате, обложившись рисовой бумагой, и принялся скользить по ней кистью, вырисовывая образы: убитого китайца, его несчастную семью, примятые кусты, сад и заколку; и все пытался продумать, как убийца попал и покинул дом, и что такое могло произойти, что он смял пионы и выронил заколку, хотя до этого не оставлял даже малейших следов.       И почему-то вскоре он подумал, что его просто пытаются обмануть и сбить со следа настоящего убийцы.       Ван Яо, похоже, обиделся, и обед Ивану принесли в комнату, а сам хозяин дома не попадался ему даже в коридорах; впрочем, Иван, не желавший нянчиться с надоедливым китайским мальчишкой, был даже рад этому.       В начале следующего дня заглянул Николай, что уже нашел, кому принадлежала заколка; по его словам, это была молодая девушка, из соседнего городка, недавно вышедшая замуж за местного пекаря и уже как три года живущая здесь; по словам селян, она была вздорной и неприветливой дамой, часто скандалила, не подчинялась мужу, а порой и поколачивала его и его пожилого отца; короче, все указывало на то, что именно эта дама может быть живодером, ворующим людские сердца.       Но, как ни странно, чем больше Ваня слушал об этой персоне, тем больше он убеждался в том, что ее подставили.       Это было слишком откровенно, чтобы быть правдой: барышня, что недавно перебралась в город, шумная и склочная, каких не выносят соседи; наверняка она уже успела не один раз перейти дорогу всей деревне, и теперь каждый крестьянин даст показания против нее; но для бабы из соседнего аула сердца были извлечены слишком ловко, слишком искусно были заметены все следы, и слишком открыто в кустах валялась злополучная заколка.       Что это значило? Ваня знал: убийца знает о нем и пытается отвести от себя подозрения. Снова обложившись листами бумаги, Иван перечислил в одному ему понятных символах всех более-менее молодых и образованных жителей города; в число прочих, разумеется, попал Ван Яо, и, нашедший «улику», он был в списке подозреваемых на первом месте, даже несмотря на смерть подруги, по которой так убивался. Иван прекрасно понимал, что он мог убить ее, чтобы никто не посмел его заподозрить, а затем просто изображать траур; к тому же, он подозрительно активно напрашивался Ване в компаньоны, что дало бы ему возможность следить за всем ходом расследования; в итоге, изрисовав своими размышлениями лист, Иван решил начать вести одновременно два расследования: с одной стороны следовать «подсказке» и подозревать ту девушку, которой принадлежит заколка, а с другой — искать новые улики, и не пускать в это Вана Яо.       Так, удовлетворенный своими размышлениями, Ваня спокойно лег спать, а на утро явился на пороге комнаты Яо, глядя как будто бы равнодушно.       Китаец валялся в постели и рассматривал потолок, но когда Ваня вошел, отвернулся.       — Уходи, грубиян.       — А, значит, грубиян? То есть, ты больше не хочешь отомстить за свою подружку?       — Хочу! Но не с тобой. Ты меня не ценишь.       — Ты не сделал ничего, чтобы я тебя ценил.       — Но я нашел заколку!       — Ну и что? Мы еще не знаем, почему она там лежала. Может быть, это ничего не значит. Я, кстати, прямо сейчас собираюсь это выяснить.       — Ну и выясняй себе на здоровье!       — А ты со мной не пойдешь?       — Не пойду! Ты мне не нужен, я и без тебя справлюсь!       — В каком смысле?       — В таком, Ваня! Я начинаю свое, собственное расследование, и найду убийцу раньше, чем ты!       Ваня даже удивился такому детскому духу соревнования, но сделал скидку на юный возраст и явный инфантилизм Вана Яо.       — Ну что же, удачи тебе, — он саркастически усмехнулся. — Надеюсь, этот парень не подпалит тебе косу, когда вы встретитесь.       В Ваню полетела подушка — но тот уже успел скрыться за дверью.       Вернувшись к себе, он умеренно позавтракал, перечитал еще раз свои записи и вышел на улицу, следуя к дому, о котором ему вчера сказал Николка — самого переводчика он брать с собой не стал, ведь прекрасно понимал, что его услуги не понадобятся.       Ван Яо не заставил себя долго ждать.       Он появился из-за угла, взволнованно бегущий, раскрасневшийся и растрепанный, с небольшой кадкой в руках; увидев, что Ваня на него смотрит, он гордо вздернул подбородок и нагнал его как будто случайно:       — А я иду за хлебом!       — И давно ты стал ходить за хлебом сам?       — А что такого? Лучше меня никто не выберет!       — Ладно. А я как раз иду на постоялый двор.       — Что, на постоялый? Но Николай Силыч сказал, шпилька жены пекаря!       Иван ехидно улыбнулся.       — Ай-я! Я иду за хлебом, не к ней! За хлебом!       — Я понял.       Дом пекаря был довольно далеко, и совершенно не выделялся среди прочих домиков, даже в неизменном саду за оградой росли только сорняки да пара увядающих кустов роз; у входной двери гостей встретил сам хозяин, выслушал китайскую речь Яо и кивком попросил их следовать за собой; его жена, как оказалось, сегодня утром почувствовала себя плохо и осталась в постели.       Широкая, почти необъятная, особенно для китаянки, женщина лежала на четырех подушках под тремя одеялами и томно вздыхала, а по ее лицу ручьями лился пот, оставляя желтые пятна на воротнике платья.       Ваня поморщился, но работа обязывала.       — Ван Яо, — позвал он своего спутника, доставая заколку. — Спроси, ее ли это.       Китаец окликнул даму, и та открыла едва различимые за щеками глазки и утвердительно что-то прочирикала.       — Ее. Да оно и очевидно было, Ваня: вот тут, на шпильке, вырезано ее имя.       — Тогда спроси, где она была вчера вечером.       Жена пекаря ответила не сразу, а ее глазки нервно забегали из стороны в сторону.       — Говорит, что навещала сестру в соседнем городе, — перевел наконец прозвучавшие слова Яо. — Но я не верю, Ваня, никогда не слышал, что у нее есть сестра…       — Цыц, — Иван погрозил Яо пальцем. — Теперь спроси, можем ли мы спросить об этом ее сестру.       Женщина покраснела, начала еще заметнее потеть и ничего не ответила; подождав немного, Яо произнес что-то уже с заметным нажимом, почти угрозой, и дама вдруг схватилась за горообразную грудь и принялась пищать и стонать, будто умирала.       — У нее сердечный приступ! — ахнул Ван, всплеснув руками и выронив кадку.       — Очень вовремя, — нахмурился Иван и приблизился к постели.       Вокруг больной, размахивая руками и болтая на своем языке, метался супруг, то обмахивая ее складным веером, то поправляя подушки, то поднося к губам чашку с чем-то. А та все охала, пищала и держалась за грудь; но, странное дело, стоило Ване наклонить к ней свое белое лицо и уничижительно посмотреть, старательно хмуря брови, как от внезапного приступа не осталось и следа.       Румяные щеки побелели, а сама дама начала испуганно лепетать, а Ван тут же все перевел:       — Говорит, что солгала, что не была у сестры, да и нет у нее сестер (я же говорил!). Говорит, что на самом деле ходила к шахтам, потому что там работает один парень, которому она каждый день к обеду лепешки носит… Ваня, я думаю, это ее любовник.       Взглянув на лицо мужа дамы, Иван понял, что Ван Яо не ошибается: на его челе было написано столько гнева и обиды, сколько и в самом деле бывает только у верных мужей, узнавших о измене жен, которых они только что любовно обмахивали веером.       Размахнувшись, тщедушный пекарь попытался ударить блудницу, но та перехватила его руку, словно не умирала в постели еще пять минут назад, и отвесила супругу такую звонкую оплеуху, что у бедняги искры из глаз посыпались да ноги подкосились, и он плашмя упал рядом с кроватью.       Ваня, не выдержав, рассмеялся.       — Ну, раз ее муж больше нас не слышит, спроси-ка, как зовут ее сестру-горняка.       Яо что-то спросил, женщина назвала имя и Яо его повторил, но Ваня все равно не запомнил.       — Пошли, поищем его и спросим, действительно ли эта необъятная мадам вчера вечером была с ним.       Ван Яо подобрал свою кадку и молча ушел — Ване льстила эта покорность.       По дороге они не обменивались ни словами, ни даже взглядами; наконец, когда в серой скале показалась расселина — вход в шахту, укрепленный деревянными балками, Яо всучил Ивану свою кадку, объявил, что шахта не выдержит Ивана (причем сказал не то «твою тушу», не то «твою душу») и исчез в темноте; Ваня же равнодушно поглядел в кадку, удостоверился, что хлеб в нее был положен заранее, достал пирожок и начал жевать.       Время шло, утреннее солнце осветило город через облака серым светом и ознаменовало очередной дождливый день, угощение в кадке уже почти закончилось, проглоченное ненасытной русской утробой, а Яо все никак не появлялся; и Ваня, сам того не заметив, как-то резко начал волноваться.       Это волнение, это неприятное, колкое чувство стало первым звоночком его симпатии к китайскому вертихвосту; Ваня был не в состоянии осознать, что открытость, наивность и честность пленят его, как всякого человека, уставшего от лжи и шума больших городов, что звонкий голос, красивое лицо и легкий характер влекут его, как муху варенье; но его сердце, истосковавшееся по искренности, таяло при мысли о Ване Яо, а недавняя эгоистичная обида уже лишь тлела, как огонек в почти догоревшей свече; и теперь, когда объект всех этих неосознанных пока чувств неожиданно исчез в не слишком безопасных глубинах угольной шахты, Ваня так начал волноваться, что, опустив кадку на пол, сунул в темный проход свою голову, силясь разглядеть что-то в темноте.       Но уже почти в шаге от входа тьма была такой густой, что нельзя было рассмотреть ни потолок, ни стены, а проход и в самом деле был слишком узким, чтобы Иван смог туда пройти хотя бы на пару метров; а вдали, на самом дне этой черной бездны, вдруг появился маленький желтый светлячок.       Ваня понял, что светлячки вряд ли водятся на глубинах угольных шахт, и быстро высунул голову, облокотился спиной о скалу и начал изучать ногти на своей руке, проговаривая про себя стихи одного знакомого поганого поэта.       Сперва на улицу высунулся круглый китайский фонарь на палке, затем — весь в грязи и рваных тряпках шахтер, а следом вышел и Ван, чье красное платье заметно замаралось, а лицо было исчерчено черными полосами — должно быть, он вытер грязными пальцами пот — но Ваня улыбнулся и украдкой радостно вздохнул, ведь на полном серьезе испугался за этого паренька.       Шахтер глядел на Ивана как на восьмое чудо света, и тот продемонстрировал ему свои белые зубы.       — Здравствуй!       Яо встал между ними и зачирикал.       Ваня равнодушно вслушивался в его голос и разглядывал чумазое лицо шахтера; тот мрачнел с каждой секундой все больше, а к концу реплики Вана и вовсе повесил нос и забормотал что-то, стеснительно и смущенно.       Ваня повел бровью.       — О чем он?       — Признался, что правда был с этой женщиной вчера. Что они встречаются почти каждый день и… как тебе сказать… сближаются в шахте. Ее муж ее не привлекает. А она беременна от шахтера. Вот, — Яо растерянно поглядел на Ваню. — Ты ведь не расскажешь ему, правда? Может быть, бедняжка пекарь обрадуется этому малышу?       Офицер махнул рукой.       — Не хватало мне только в вашем китайском белье копаться! Скажи, пусть возвращается к работе.       Яо что-то мяукнул, горняк кивнул, поклонился ему в ноги, поцеловав черный от грязи подол платья черными губами, и исчез в шахте.       Помолчали.       — Значит, это не она, — подытожил Ваня. — У нее есть алиби.       — А я сразу подумал, что это не она, — ответил Яо. — Уж слишком она толста и неповоротлива для того, чтобы пробираться в дома. К тому же, в моем особняке я ее ни разу не видел, а ведь ты знаешь, тот, что убил мою подругу, скорее всего, пришел из дома…       — И то верно.       Ваня опустил взгляд, Яо спрятал руки в рукава; долгие несколько минут они молчали, не зная, что делать дальше и куда податься; но в итоге Ивану это надоело, он сделал шаг к китайцу и положил широкую руку на его плечо.       — Я же говорил, что эта шпилька была бесполезной находкой.       — Но она лежала у убитого в саду…       — Согласен, — вдруг разоткровенничался Иван. — Я тоже сперва подумал, что это неспроста. И я все еще так думаю, Яо. Может быть, она была при убийце, но не принадлежала ему.       — Тогда как он ее добыл? — поднял на Ивана растерянный взор Ван Яо.       — Это нам и предстоит узнать, — заявил серьезно Ваня. — Как, кто и зачем. Говоришь, она ходила к своему шахтеру и заимела от него ребенка? Извращенец, такую груду сала и… Но это значит, что заколка могла выпасть у нее из волос в порыве страсти. На ней нет грязи, значит, это случилось либо не в шахте, либо ее помыли. А среди шахтеров есть образованные люди?       — Не знаю.       — Надо узнать. Это будет твоим заданием, Яо: иди и разузнай для меня все-все о парнях, что работают здесь. Я жду от тебя максимально подробного и исчерпывающего отчета!       Глаза Яо восторженно заблестели, щеки запылали румянцем, и он всплеснул руками, воскликнув:       — Ты правда доверяешь это мне?       Ваня посмеялся уже более добродушно.       — Я надеюсь, ты меня не подведешь. Чтобы все было готово завтра к ужину! И попроси своего повара приготовить для меня те шарики с кунжутом…       Ван закивал, радостно улыбаясь, подхватил свою кадку и быстро-быстро сбежал со скалы, видимо, направившись выполнять задание, Иван некоторое время глядел ему вслед, размышлял и качал в воздухе ногой; но затем его взбодрил голод, и, потянувшись, он направился домой.       Однако, дойти до цели он не успел; вернувшись в город, Ваня немного заплутал, хоть здесь и была всего пара улиц, и остановился на месте, чтобы разобраться, где примерно он оказался; и тут вдруг, подняв голову, он краем глаза заметил что-то, что очень быстро бежало по крышам, перемахивая с одной на другую с той же легкостью, с какой Ваня перепрыгивал ступеньки.       Это был черный, смазанный человекоподобный образ, похоже, одетый в очень широкие и легкие одежды; ему понадобилась всего пара секунд, чтобы пробежать по крышам и скрыться вдали, а Ваня остался стоять, разинув рот и пытаясь хотя бы предположить, что это могло быть.       Птица? Слишком большое. Животное? Слишком легкое и быстрое. Человек? Невозможно…       Иван в растерянности замер, испуганно глядя туда, где исчезла темная фигура, а в голове вдруг всплыли рассказы суеверной няни о нечисти и зле, а затем в душе вдруг невольно всколыхнулось воспоминание о том, как Ван Яо стоял у окна и рассказывал о демонах, и ноги сами собой оторвались от земли и бросились туда, где исчезло таинственное существо, ведь Ивану было просто необходимо догнать и разузнать…       Но он не догнал.       Он бежал так долго, как только позволяло дыхание, и остановился лишь тогда, когда в легких стало до боли сухо, а маленький китайский городок сменился горами.       Ни следа, ни зацепочки, ни… Черное существо исчезло так же стремительно и невероятно, как и появилось.       Опершись ладонями о колени, Ваня некоторое время тяжело дышал, восстанавливая силы и успокаивая сердце, а затем поднял голову, огляделся так внимательно, что начала болеть голова, громко выругался самыми низкими словами и, раздраженный, вернулся в город, ища дорогу к своему дому.       Там он первым делом попытался найти Вана Яо, но в спальне его не оказалось, а слуга, менявший простыни, жестами и чириканьем дал Ване понять, что хозяин куда-то удалился.       Иван подумал, что Яо, наверное, и в самом деле всерьез воспринял его просьбу узнать все о шахтерах и теперь крайне этим занят; мысль о том, что его приказания ценятся, успокоила бурю волнения в душе, вернула холодную улыбку на лицо и сдержанность в жестах, и, уже не так сильно беспокоясь о своем видении, он вернулся в свои апартаменты, сел на пол, обложился листочками и занялся привычным и знакомым делом, решив обсудить произошедшее с Ваном при встрече на следующий день.