Памятник Тишине

      Интерьер столовой был выдержан в приятном коричневато-красном цвете: красными панелями были выложены стены, стулья и стол были вытесаны из красного дерева и украшены затейливой, немного геометрической резьбой; под потолком висели красные фонарики, а у выхода в сад — красная табличка с каким-то иероглифом; но было здесь кое-что, что не вписывалось в общую композицию и мешало всякому эстетическому удовольствию.       На стене напротив Вани висела крупная, вытянутая вертикально картина, выполненная на желтоватой бумаге в типичном для китайцев стиле «что-то-там-хуа», и была на ней изображена молодая девушка, в приятного цвета синем платье и с несколько задумчивым выражением на круглом китайском лице; она сидела над неким музыкальным инструментом, похожим на стол, с которого сняли столешницу и на место ее прицепили струны; и волосы китаянки были собраны в странную прическу из петелек и цветочков, тонкие руки покоились на струнах, будто она задумчиво их перебирала, а черные глаза были устремлены на Ваню, и, как он ни пытался спрятаться от их пытливого взгляда, они продолжали следить за ним.       Под этим пытливым взором кусок в горло не лез, и все мысли были заняты только попытками улизнуть из-под ее внимания.       Ваня отложил палочки, встал и отошел к двери в сад, но даже сейчас он словно чувствовал, что нарисованная девушка глядит ему в спину; тогда, не выдержав, он подошел к ней, дерзко взглянул в ответ, обхватил края картины руками и попытался снять со стены, чтобы навсегда доказать ей, кто здесь человек, а кто — разводы цветной краски на бумаге.       Но не то картина была как-то особо хитроумно прикручена, не то у Вани что-то случилось с руками, но даже когда он потянул со всей силой, «что-то-там-хуа» не сдвинулась с места, даже ни на миллиметр не оторвалась от стены, а позади послышался удивленный возглас и взволнованный голос:       — Ваня, тебе понравилась моя картина? Не переживай, я тебе другую подарю!       — Не надо, — Иван повернулся к Яо и состроил недовольную мину. — Не дари. Меня просто раздражает, что она на меня смотрит.       — Смотрит? Она просто читает стихотворения про себя.       — С чего ты взял?       — Она всегда так глядела, когда читала стихотворения.       Ваня пожал плечами, обошел стол и занял свое место, а Ван Яо подошел к картине, сел на стул, и, к великому облегчению Вани, полностью скрыл образ девушки за своей спиной.       И положил на стол стопку свитков.       — Вот!       — Что?       — Как что? Полный список всех людей, что работают в шахтах. Имена, родной город, жены и дети…       — Покажи, — попросил Ваня; Яо развернул свиток, демонстрируя содержимое издалека, Иван сощурился и сплюнул. — Тьфу на тебя, Ван Яо! Это же все по-китайски!       — Я тебе переведу.       — А сразу по-русски написать не мог?       — Я не умею, — потупил взор Яо. — Я только говорить умею…       Ваня понял несостоятельность своей претензии и махнул рукой.       — Ладно, потом мне все это зачитаешь. А пока скажи: есть среди этих ребят подозрительные люди?       — Да тут при желании каждого можно назвать подозрительным. Ты кушай.       — Уточняю: молодые, образованные мужчины, недавно переехавшие в город?       — Молодые точно есть, а вот образованные уголь не добывают. К тому же, недавно переехавших не найдешь, все живут в нашем городке чуть ли не с рождения. Шахта кормит. И кушай, Ваня!       — Сейчас. Ну, послушай, может быть есть парни из соседних деревень, женившиеся на девках из вашего города?       Ван Яо пробежался глазами по строкам.       — Парочка, но только эти переехали десять и больше лет назад. Почему ты не ешь?       — Я ем, — Ваня скривился и демонстративно засунул себе в рот кусок чего-то в карамельного цвета соусе с ближайшей тарелки. — Я просто спрашиваю… ой, господи!       Рот Вани объял небывалый жар, глаза заслезились, щеки покраснели; Ван Яо взглянул на него удивленно и немного злорадно рассмеялся, отчего зазвенели стеклянные украшения в его волосах.       — Осторожнее! Я говорил тебе не есть это блюдо.       — То ешь, то не ешь, — ворчал Ваня, осушая стакан чая и не чувствуя облегчения. — Не угодишь тебе, загадочная ты китайская душа!       Яо снова рассмеялся.       — Давай спокойно поужинаем, а о делах будем потом.       — Хорошо. А, только, послушай! Вчера вечером я…       — Прошу тебя, поешь, а то совсем ослабнешь!       — Не ослабну. Так вот! Вчера вечером я шел по улице и немного заблудился…       — Испугался, бедняжка?       — Хватит перебивать! — Иван легонько стукнул ладонью по столу. — Послушай меня уже наконец! Вчера вечером я шел по улице и немного заблудился, а потом вдруг увидел, как по крышам что-то прыгало…       Глаза Вана Яо заблестели интересом.       — Как оно выглядело?       — Я не рассмотрел. Похоже на человека, но очень быстрое, такое все черное, развевающееся, и с дома на дом скакало так, словно между ними и метра не было…       Ван всплеснул руками так радостно и резко, что едва не опрокинул чашу с супом.       — Это демон! Это точно демон! Демоны так умеют! Я был прав, это демон, какой я молодец!       — Не торопись, — махнул рукой Ваня. — Этому может быть и другое объяснение.       Яо откинулся на спинку стула, чуть запрокинул голову назад, опираясь затылком на стул, и поглядел на Ваню уничижительно, презрительно и насмешливо.       — Готов выслушать твои варианты.       Ваня несколько оскорбился.       — Ван Яо…       Китаец залпом допил суп из чаши, встал, тяжело дыша, и несколько раз обошел столовую прежде, чем снова заговорил.       — Они получаются из очень злых людей, которые умерли. Небесный император не хочет таких людей в своей империи, и поэтому они остаются бродить по миру. Их вид ужасен и отвратителен…       — Бедные их жены.       — Но при помощи колдовства они придают себе красоту!       — На детях все равно все будет видно.       — Отнесись серьезнее! Для того, чтобы поддерживать свой молодой и цветущий вид, им нужно есть сердца людей.       — Это я уже слышал.       — Ваня! Они могут быть легки, как пух, а могут тяжелы, как горы; они бессмертны и их почти невозможно убить, любое оружие разрушается о их тело, ни один яд их не возьмет; но существуют люди, чья кровь…       — Ты зря думаешь, что я в это верю, — Ваня встал из-за стола, угрюмо хмуря брови. — Я вырос из сказок, Ван Яо. Все зло, что есть в этом мире, совершают люди, и очень малодушно пытаться скидывать ответственность со своих плеч на плечи выдуманных демонов, фей, кого там еще…       Ван Яо был зол, но Ваню это в тот момент не волновало.       — Ты упрямый, как баран! Я докажу тебе, что за этим стоит демон, и то существо…       — Птица или крупная кошка.       — Такая же крупная, как и твой твердый лоб! — воскликнул Ван, подобрал подолы своего одеяния и, красный от негодования, покинул столовую, а в спину Вани снова уставились нарисованные глаза девушки в синем, и потому он, собрав в охапку свитки, тоже направился прочь, к себе, где изучил списки Яо, делая вид, что понимает хоть что-то, сделал небольшую зарядку, поразмыслил о том, что видел вчера, и спокойно лег спать.       В ночи зарядил дождь.       В планах у Ивана было пойти еще раз к убитому шахтеру и изучить еще более внимательно тот куст, где была найдена заколка; но если там и оставалось хоть что-то занимательное, то этот стеноподобный ливень точно все благополучно смыл, так что Ване ничего не оставалось, кроме как скучать в своей комнате и кусать губы.       Ближе к обеду служанка принесла ему зонтик и с трудом произнесла, очевидно, повторяя заученную наизусть со слов Вана Яо фразу:       — Господин передает вам, чтобы если пойдете гулять.       — Спасибо, очень мило с его стороны.       Барышня перепугалась, не поняв ответа, опустила зонтик на пол и убежала, смешно перебирая ножками и оглядываясь на раскрытую дверь, а Иван вздохнул, взял вещь в руки, повертел, и вдруг понял, что это был тот самый зонтик, под которым Яо скрывался от дождя в день их встречи.       Бумажный зонт, который не мочит вода.       Немного нервно отложив его в сторонку, Иван встал на ноги и принялся кружить по комнате, скрестив руки на груди. Даже тогда, когда начала кружиться голова, он все продолжал ходить по кругу, повесив нос и ни о чем не думая, хоть и пытаясь лихорадочно ухватиться хоть за одну мысль. Затем, устав ходить, он взял чернила, бумагу, вывел с трудом кистью «здрав…» и бросил испачканную в чернилах кисточку прямо на пол; встал и снова начал ходить по кругу, метаться по комнате, словно голодный лев по клетке; а алый зонтик, стоявший в углу, мозолил глаза и притягивал взор, и постоянно возникал перед Ваней, будто ниоткуда.       Наконец, Иван не выдержал.       Вана Яо он нашел в его спальне, стоящим у узорчатого окна, прикрытого занавесками, с заложенными за спину руками; дождь все еще лил стеной, непроглядной и неприступной, и из окна ничего не было видно, так что толку стоять и смотреть туда не было; а все же Ван Яо стоял и смотрел, и по его пристальному взгляду Ваня смутно догадывался, что он вовсе не рассматривает деревянную резьбу, и в самом деле высматривает своими желтыми глазками что-то далеко за пеленой дождя.       Он хотел окликнуть его по имени, но вместо этого произнес как будто невзначай:       — А я вот спросить хотел, а как это вы делаете, что зонтики бумажные под водой не промокают?       Ван Яо вскрикнул и обернулся, глядя на Ваню испуганно, возмущенно, а на щеках его зажегся румянец.       — Без стука!       — А что такого?       — Так нельзя!       — Ах, да брось, да даже если бы ты был не одет. Мы же мужчины! Ведь ты же в какой-то степени мужчина, верно?       Ван Яо зарделся еще ярче.       — Дурак! Пошел вон! Я с тобой говорить не стану!       — Нет, подожди, — Ваню злила потребность приносить извинения, руки сами собой сжимались в кулаки от ярости, но он сдерживал себя и даже старался выглядеть дружелюбным - придавая этими стараниями больше жути выражению своего лица. — Ты знаешь… Я тебе, конечно, не верю. Но, если бы мы предположили, что это правда демон, то что бы ты посоветовал мне делать?       Ван смерил его презрительным взглядом и отвернулся к окну, снова заложив руки за спиной. Настало молчание, длившееся настолько долго, что Ваня собирался было повернуться и уйти, но вдруг Яо заговорил:       — Сейчас — ничего. В дождь они особенно сильны, дождь дарует им силы.       — Правда? Почему же?       — Не знаю, а все же это так. Есть даже такие, особенные, которые могут ходить по городам только в дождь. Пока сухо, они прячутся в камышах и подземных озерах, среди водомерок и червеподобных протеев; а когда наступает дождь, они вылезают из своих укрытий, ходят по дорогам и губят путников… Их так и называют, Ваня.       — Как?       — Люди дождя. Если встретишь на залитой ливнем дороге человека в светлых одеждах, что ловит капли на язык, не раздумывай, беги, без оглядки!       Иван раздраженно пожал плечами.       — И откуда в тебе это?..       — Я очень хорошо все это знаю, — он выразительно посмотрел на Ивана и улыбнулся краешками губ. — Я китаец.       — Вот это вообще не означает, что ты должен что-то знать.       За окном стеной лил дождь. В комнату медленно вошел человек в старом, потрепанном платье, подвесил на небольшой крючок под потолком красный фонарь, и убежал прежде, чем его заметили.       Благодаря фонарю стало немного светлее.       — Ван, — снова произнес Ваня. — Значит, я должен ждать, когда кончится дождь?       — Под дождем они сильнее.       — У меня вряд ли получится сидеть, сложа руки.       — А оно и не надо. Если ты поверил мне, то мы потратим это время на подготовку. Ну, что скажешь?       — Я не говорил, что поверил тебе.       — Тогда покинь мою спальню.       В груди Вани боролось сразу несколько тяжелых, неприятных, липких чувств: с одной стороны, он, как утопающий хватаясь за любую соломинку, хотел поверить Яо, но с другой, как человек образованный и культурный, не мог поверить в истории о демонах.       Наконец, стиснув зубы, он посмотрел на желтоглазого китайца, сидевшего теперь у чайного стола и готовившего чай, подошел к нему пружинистой, скованной походкой, прижимая с силой локти к бокам, и выпалил, стремясь как можно более сократить момент признания:       — Я верю тебе, Ван Яо!       И почувствовал заметное облегчение.       Яо, поднесший было к губам пиалу с ароматным апельсиновым чаем, тут же поставил ее обратно на чайный столик и взмахнул рукой, смахивая с лица непослушный локон.       — Черт возьми, как долго я этого ждал!       Ваня напряженно, нервно улыбался.       — Теперь ты расскажешь, что мне делать?       Вместо ответа Яо наполнил вторую пиалу чаем, и Ваня так же молча сел на каменный стул напротив него.       Заговорил Ван не сразу.       — Значит, слушай сюда, — он выглядел серьезным и даже деловым. — Обычное оружие им не страшно. Какие-то ваши штуки вроде распятия или святой воды я не проверял, но надеяться не стоит…       — Говоришь так, словно каждый вторник перед завтраком убиваешь по демону.       — Если ты будешь меня перебивать, мы поругаемся снова! Ладно. Вот, значит. Обычное оружие им не страшно. Чтобы победить демона, тебе нужна кровь охотника на них.       — И это, разумеется, ты.       — Нет, с чего ты взял? — озадаченно переспросил Ван. — Я обычный парень. Мои родители возделывали рис…       — Хорошо, хорошо. Давай дальше. Где мне взять охотника на демонов?       — Тут я тебе не помощник, — вздохнул Яо. — Никогда ни об одном не слышал.       — Великолепно.       — Не ворчи, Ваня, не то состаришься! Так вот. Охотников на демонов я никогда не видел, но зато я знаю, что, если какое-то время не давать демону есть людей, он умрет. Поэтому, чтобы остановить преступления, мы должны схватить его и запереть…       — Мы не можем запирать людей просто потому, что подозреваем их в том, что они не люди. Это противозаконно, не говоря уже о том, что подло. А если мы ошибемся?       — На войне без жертв не обойтись.       — И все же стоит постараться.       — Ладно. Не хочешь ловить, хорошо, есть другой, менее эффективный способ. Нам понадобится чеснок.       Ваня рассмеялся.       — Чеснок? Ты не шутишь? Что мы, собираемся отпугивать лешего?       — Чеснок, Ваня, это огонь. Он похож на огонь внешне и жжет, как пламя. А всякое зло боится огня. Если надкусишь зубчик чеснока рядом с демоном…       — Он закричит, что его это обжигает, я знаю. Мне рассказывала моя няня когда-то давно. Она на полном серьезе верила во всю эту ерунду, и клала зубчик чеснока мне во внутренний карман каждый раз, когда я уходил из дому. А ребята обзывали меня «барин-вонючка».       Яо прыснул, зажимая рот рукой, запрокинул назад голову и судорожно вдохнул несколько раз, сдерживая смех.       — Хорошо! Значит, нам нужен чеснок.       — Пойдем в погреб да возьмем.       — Нет, Ваня, у меня его нет. Я не ем, мне не нравится вкус.       — А может быть, просто ты демон, желтоглазый демон?       — Все может быть, только я твоих подозрений не боюсь, я же знаю, что я человек.       — Аргументация не выдерживает критики.       — Вот, — Ван протянул над столом свою руку, и широкий рукав накрыл чайник и чашки. — Возьми меня за руку.       — Зачем же мне это?       — Возьми, потрогай.       Ваня повел плечом и покорно пожал узкую ладонь с немного пухлыми пальцами, закованными в золотые кольца как в кандалы.       Теплая, мягкая, сухая. Человеческая. Китайская, конечно, но человеческая.       Ваня стиснул ее посильнее, прислушиваясь к своим чувствам в этот момент, и, ничего особенного не услышав, отпустил.       — Ну?       — Что?       — Убедился?       — Обыкновенная рука, как это должно было меня убедить?       — Когда коснешься демона — сразу это почувствуешь.       — Тогда зачем было нужно запирать его, если можно просто потрогать?       Ван Яо загадочно улыбнулся и встал, тряхнув черными волосами.        — Пойдем за чесноком, Ваня. Когда ты коснешься демона — ты сразу все поймешь.       — Говоришь так, словно тебе уже приходилось с чертями польку плясать.       Ван Яо ничего не ответил, только вновь загадочно улыбнулся, будто силясь показать Ване, что он, Ваня, ничего не смыслящий карапуз, а вот Ван на системе мироздания собаку съел.       Но Ваня только пожимал плечами и продолжал сомневаться.       У выхода из дома слуги раскрыли над их головами зонты; вцепившись в их рукояти, Ван и Ваня шагнули на улицу, и тут же оказались по колено мокрые и грязные (особенно пострадало пышное платье Яо), но оба даже не помыслили о возвращении, и, тяжело поднимая ноги да прислушиваясь к хлюпанию в ботинках, они двинулись через сад, к воротам, вышли на залитую водой дорожку и неспешно двинулись по ней.       Рядом с Ваней качнулось, будто на ветру, дерево, хотя никакого ветра не было, и ему вдруг почему-то стало страшно. Он считал сам себя человеком мудрым и зрелым, не способным бояться всяких там навок и гринменов, но рассказы Яо о демонах так нагнали на него страху, что, словно в детстве, в движении ветвей дерева ему почудилась воля чего-то разумного, злобного, прячущегося в листве и готового напасть.       К тому же, дождь все еще лил так, что дерево было едва различимо, и на нем и в самом деле мог кто-нибудь припрятаться.       Ваня вздрогнул и схватил Яо за край мокрого рукава. Тот тоже вздрогнул и взглянул на него удивленно, приподняв зонт.       — Я запнулся, — соврал Иван. — Боюсь поскользнуться и упасть, вот и решил подержаться за тебя. Ты против?       Китаец покачал головой и снова взглянул вперед, продолжая идти по размокшей дорожке, проваливаясь в размякшую землю почти по щиколотку.       Ваня шел рядом, сжимал в пальцах мокрый шелк и не смотрел по сторонам.       Наконец, они добрались до небольшого дома, в окнах которого горел свет. Пройдя через приоткрытые ворота, Яо несколько раз постучал костяшками пальцев по двери, подождал немного, и коротко кивнул вышедшей из дома тонкой и белой барышне с усталым лицом.       Они обменялись несколькими фразами, после чего барышня пригласила их войти; в лицо Ване ударил поток жара от стоявшей в комнате печи, и, опустив зонтик, он с наслаждением растер руками щеки и шею, стряхнул воду со своих рукавов и огляделся.       Домик был бедно обставлен, почти лишен украшений или уже привычных Ваниному глазу орнаментов; в прихожей вокруг печи собралось несколько человек, несколько поколений этой китайской семьи: седовласый дед с длинными усами, румяная и пышная мадам с толстыми темными волосиками над верхней губой, тщедушного вида мужчина, весь осунувшийся и сморщенный, двое малолетних детей в курточках и с румяными круглыми щеками, да та покачивающаяся девушка, что встретила их у входа.       Ваня обвел всех собравшимся взглядом и кое-как улыбнулся. Дети перепугались и начали рыдать, зарывшись личиками в складки одежд своей крупнотелой матери. Ван Яо достал из рукава маленькую деревянную коробочку, открыл ее, вытащил несколько засахаренных долек мандарина и сунул детям под нос; те сразу вытерли слезы, заулыбались, прочирикали что-то на китайском и набили сладостями рты.       Яо погладил их по блестящим волосам и повернулся к Ване.       — Идем в погреб.       Ваня кивнул; бледная барышня передала Вану фонарь и открыла дверь.       — Она выглядит больной.       — Беременная.       — С чего ты взял?       — Весь город знает. Она незамужняя. Позор для всей семьи! Пытаются вытравить плод, да толку нет, уже прославилась, бедняжка.       — Что ее жалеть? Сама виновата, что не под мужа легла.       — Верно, но под такого бравого воина, как тот, и я бы лег.       Иван хмыкнул.       — А ты не блещешь супружеской верностью.       — А я неженат.       — Забавный ты человек, Ван Яо, — Ваня медленно спускался в подвал, держась рукой за стену. — Минуту назад гладил и подкармливал детей, а теперь уже заявляешь, что готов прыгнуть в постель к кому-то просто потому, что он бравый.       — Что же здесь такого? Мой господин предал меня. Я могу предать его.       — А я думал, ты добрый.       Ван Яо осветил подвал слабым светом фонаря, разглядывая нагроможденные вдоль стен ящики с овощами и соображая, в каком из них может быть чеснок.       — А я добрый. Я всегда был добрым. Я давал милостыню бедным, а однажды отдал последнюю горсть риса ребенку.       Ваня вдохнул запах влаги и подгнивающих плодов, взглянул на китайца и саркастически воскликнул:       — Как благородно!       Ван даже не дрогнул.       — А потом, знаешь, что?       — Что?       — Этого ребенка на моих глазах разорвали на куски другие бедняки, чтобы отобрать у него мою милостыню. Хотя я дал и им всем. Я роздал весь свой рис. А потом не ел шесть дней.       — Говорят, голодание полезно для здоровья.       Ван Яо поставил фонарь на пол и повернулся к Ване, уперев руки в бока. В тусклом свете было едва различимо его лицо, и вся фигура скорее напоминала тень, чем осязаемого человека, но Иван все равно знал, что Яо хмурится — будто чувствовал.       — Нельзя быть таким равнодушным! Я страдал, а хотел сделать доброе дело!       — Знаешь, Ван Яо, жалостью не сделаешь добра. Отдавая последнее, ты унижаешь того, кому отдаешь. Тебе, может быть, кажется, что ты совершаешь доброе дело, но на деле, Ван Яо, ты даешь ему знать, что он еще более ничтожный, чем ты сам. Жалость унизительна.       — Какой же ты противный!       Он отвернулся и начал шарить по ящикам в поисках искомого овоща; Ваня некоторое время смотрел ему в спину, наблюдал за движениями его укутанного в ткани худого тела, а затем, вздохнув устало, прервал тишину:       — Ван Яо, я не хочу с тобой ругаться.       — Не разговаривай со мной, ты мерзкий!       — Ван Яо, я всего лишь говорю, что думаю!       — Ты думаешь всякие неприятные мысли!       — Вот такой вот я неприятный, люби меня таким!       — И не подумаю. Я только хочу, чтобы ты поймал…       — Послушай, — Ваня сделал к нему шаг, минуя желтый фонарь. — Послушай, Ван Яо, ты очень хороший парень, и я думаю, мы смогли бы стать друзьями.       — Я не дружу с противными.       — Прямо сейчас ты сам ведешь себя противно! Я пытаюсь открыть тебе свою душу, а ты надулся, как ребенок!       Рука Яо наткнулась на шершавую кожицу чеснока.       — Пытаешься открыть свою душу? А мне все время кажется, ты насмехаешься надо мной.       — Нет же, Ван Яо, я правда, правда хочу, чтобы мы были друзь…       Позади Вани вдруг с оглушительным грохотом повалились на землю коробки, завалив фонарь; он вспыхнул и погас, но прежде, чем комнату охватила тьма, Ваня смог увидеть, как из-за его спины в сторону Яо бросилась человеческая фигура, закутанная во все черное, будто замотанная в черную ткань; затем, уже в темноте, послышался звук удара и стон, возня, будто битва. Трещали доски, из которых были сколочены ящики с овощами, кричал по-китайски и стонал Ван Яо, слышались чьи-то тяжелые шаги, удары и лязг оружия; Ваня, улегшись животом на землю, чтобы не потеряться в пространстве, напряженно прислушивался и пытался разглядеть, что происходит, как вдруг рядом с ним что-то упало, и Ван Яо оголтело, испуганно выкрикнул:       — Ешь!       Ваня пошарил руками по полу, схватил предмет и понял, что это головка чеснока. Не очищая ее, он впился в жгучий плод зубами, и глаза его заслезились; а где-то впереди вдруг застонал, будто умирая, Яо и еще кто-то, с низким, мужским голосом, и Иван четко услышал, как некто прыжками взобрался под потолок и будто исчез в нем.       Стало тихо, только Ван Яо тяжело дышал где-то неподалеку.       Ваня поднял голову.       — Ван Яо!       Китаец закашлялся и слабым голосом произнес:       — Он ранил меня.       — Кто это был?       — Демон.       — Да брось!       — Чеснок спугнул его, но я сейчас истеку кровью…       — Я тебя не вижу, — Ваня поднялся на локтях и принялся отчаянно вглядываться во тьму. — Мне бы только найти тебя!       Что-то зашлепало по полу, поползло на Ванин голос, и он почувствовал, как его схватили за плечо.       — Ван Яо!       Рука была горячая, мокрая; Ваня сжал ее своей ладонью, нащупал другой рукой плечо и понял, что оно обнажено, а кожа рассечена.       От прикосновения к ране Ван Яо зашипел.       — Тш-ш, тихо, — Ваня осторожно ощупал китайца, подхватил под мышки и подтянул к себе. — Никогда не видел подобного! Ведь все произошло за пару минут, а он двигался так быстро, как… как.       — Как демон.       — Не болтай, тебе сейчас не надо. Вот так, — он осторожно прижал раненого к себе, поддерживая его за спину в районе лопаток, встал и потащил к лестнице.       — Стой, возьми чеснок!       Пришлось вернуться, подобрать надкушенный овощ и спрятать его в карман, а уже после этого найти в темноте лестницу, прижать покрепче к себе стонущего китайца и двинуться наверх.       Яо дышал жалобно, хрипло, глубоко, но не плакал. Ваня старался отвлечь его от боли всякими разговорами, и говорил непривычно добрым и нежным голосом:       — А что, ничего ты его так! Молодец! Я хоть и не видел, но слышал, что ты сражался, как тигр! Теперь он долго к тебе в дом не сунется, помнить будет! А мы его найдем, поймаем и накажем! Да, Ван? Ты ему ка-ак дашь промеж его грешных глаз! Ка-ак врежешь! Аж искры полетят! Да?       Ван Яо неразборчиво что-то пробормотал.       Когда маленькая лестница, показавшаяся Ване бесконечной, наконец завершилась, и он смог вытащить Ван Яо на свет, то первым делом устремил взор на его лицо, и едва сдержал испуганное восклицание. Вся правая половина лица китайца заплыла, опухла, желтого глаза не было видно под отекшими веками, из небольшой ранки на скуле бежала тонкой струйкой кровь; платье было спущено с плеч, болталось на локтях, тонкая ткань нательного белья была разорвана и висела обрывками, а плечо было разрезано будто ножом, и Ваня невольно подумал, что еще чуть-чуть — и дела Вана Яо были бы плохи.       К ним тут же подбежали перепуганные обитатели дома, принялись скакать вокруг Вани и Вана, вытирать тому кровь и чирикать, а Ван Яо все молчал и молчал, и скоро Иван решил, что тот просто лишился чувств.       Но он вдруг открыл глаза и требовательно спросил:       — Чеснок взял?       — Взял, — ответил, кивнув Ваня.       — Хорошо…       И после этого Ван совсем отключился.       Перепуганные китайцы обработали чем-то его раны, перемотали плечо и благоговейно поправили и снова завязали платье. Ваня молча наблюдал за ними, стоя в сторонке, а они без конца пытались заговорить с ним, но Ваня все равно ничего не понимал.       Когда же первая помощь была оказана, и добрые люди попытались подыскать для Ван Яо постель, Ваня подошел к ним, бесцеремонно вырвал бессознательного товарища и взвалил себе на плечо, разыскал зонтик, раскрыл, и, не слушая отчаянные крики китайцев позади себя, шагнул под дождь.       Слуги в доме Яо, куда он добрался, лишь немного поплутав по улицам города, выглядели обеспокоенными и до конца дня бросали на Ивана испуганные взоры, но ничего не говорили, только молча забрали своего господина, промокшего под дождем до нитки, унесли куда-то, а затем накрыли для Вани стол в его покоях.       Он вытащил из кармана головку чеснока, положил на стол, походил кругом по комнате и лег спать, а во сне перед ним снова и снова мелькал тот черный человек, нанесший Ван Яо такие увечья, и каждый раз Ваня просыпался с ужасом, прислушивался к шуму дождя за тонкой стеной, и вновь засыпал.