Памятник Тишине

      Дождь не успокоился и на следующий день.       На этот раз за завтраком было непривычно многолюдно: компанию Ване составлял не только Ван Яо, как и вчера напудренный сверх меры, но еще и его брат, Хонда Кику, и разговор за столом велся на китайском, а потому Ваня мог только жевать жестковатую лепешку и наблюдать.       К его вящему удивлению, с одежды Хонда Кику снова стекала вода, волосы его опять были мокры, а лицо бледно; Ваня думал о том, что, наверное, сидеть в луже не очень приятно, и недоумевал, какая религия не позволила японцу переодеться к завтраку в сухое платье, но заговаривать с ним об этом он пока не стал, а только перевел взор на Яо. В этот день он был даже более расфуфырен и разодет, чем вчера, и под тяжестью дорогих тканей его плечи клонились к земле; черные волосы его были собраны в тугой пучок на затылке, закрепленный золотой полусферой, которую Ваня, не зная другого слова, обозвал «напучечником», и двумя золотыми шпильками с подвесками; а на лице его все так же были нарисованы черные брови и рубиновые губы, и за всем этим шелком и красками едва ли можно было разглядеть того человека, что победил вчера вечером в соревновании на руках.       А потому Иван сам для себя решил, что этого не было.       Тем не менее, образ Ван Яо, такой далекий от всего того, что могло пробудить в Иване симпатию, все равно приковывал к себе его взор и мысли. Пяля глаза на его руки, Ваня пытался разглядеть в широких рукавах те сильные мышцы и выпуклые вены, что заметил вчера, а вместо этого видел грацию и изящество, когда закованные в кольца пальцы брались за палочки для еды; наблюдая за лицом, Ваня пытался увидеть те самые надутые от натуги щеки и рассмотреть азартный блеск в желтых глазах, а видел вместо них мудрость и спокойствие, равнодушный интерес к беседе; и, наконец, глядя на его тело, укутанное в пышный ханьский халат, Ваня пытался разглядеть фигуру и понять, наконец, каковы те шрамы, которые Ван Яо так тщательно скрывает под красным золотом; но вместо этого видел только узоры на поясе и целомудренную нательную рубаху, прижимавшуюся к шее так, чтобы ни капли непудренной кожи не могло открыться взору.       Неожиданно Хонда Кику с едва различимым стуком отложил палочки для еды, сложил руки ладонями друг к другу, поклонился, что-то говоря, и встал.       Ван Яо поднял к нему свое раскрашенное лицо, тепло улыбнулся и задал вопрос; Хонда Кику посмотрел на него спокойно, улыбнулся сдержанно, только краешками губ, и ответил; Ван Яо вздохнул. Японец повернулся к Ивану, поклонился ему всем телом, объявил:       — Я пойду в сад.       И покинул столовую, медленно ступая своими деревянными сандалиями по мокрому от его одежды полу, словно боясь по собственной же вине поскользнуться и расшибить себе голову.       Иван проводил его взглядом и уставился на Вана Яо.       Тот был как будто занят едой.       Ваня не поверил.       — Так, и о чем это вы так увлеченно говорили, ребята?       Ван Яо поглядел на него пристально, с любопытством, но ничего не ответил, и продолжил делать вид, что больше всего на свете его интересует процесс обмакивания маленького, похожего на пельмень, пирожка в соевый соус.       — Что за секреты от меня, Ван Яо? Я думал, мы друзья.       Китаец, наконец, отложил палочки, встал со стула, степенно и грациозно подошел к Ивану и вдруг щелкнул его по кончику носа.       Ваня опешил, а потом весь содрогнулся от гнева.       — Что ты себе позволяешь?       — Ты ша-алун!       — Чего это вдруг?       — Думаешь, я не заметил, что ты рассматривал меня? Думаешь, я не почувствовал твой пристальный взгляд на моих руках, лице, теле?       Ваня покраснел, не то от смущения, не то от гнева.       — Да я!..       — Все не можешь смириться со своим поражением? Ну же, будь мужчиной!       — Нет, я…       — Собирайся, пойдем учить китайский!       — Вот еще.       — Ну, Ваня, что ты? Если бы я проиграл, то сбрил бы себе все волосы! Но проиграл ты, и должен, обязан выполнить мое условие.       Ваня искал любой способ увильнуть от ответственности.       — Я еще не наелся.       — Если бы ты не наелся, то ел бы, а не пялился на меня. Пошли.       — Я неспособный к языкам.       — Это ничего, я тебя учить, а не оценивать буду. Идем.       — У меня голова болит.       — Я попрошу заварить тебе лечебный чай. Пойдем!       — Ван Яо, — Иван бегло осмотрел комнату, ища в ней подсказку, какую еще отговорку можно было бы придумать, и отчаянно выдохнул:       — Ван Яо, хорошо, только разреши мне сходить ненадолго к себе, а?       — Зачем?       — За… Ну… Придумал! За финтифлюшкой.       — За чем? — опешил Яо.       — Финтифлюшкой! Мне это очень надо, точно тебе говорю, — Ваня встал, улыбнулся китайцу, развернулся на пятках и быстро-быстро поспешил покинуть его, пока тот не опомнился.       Ван Яо удивленно глядел ему в спину, смутно чувствуя, что был обманут.       Убежав от нежеланного урока, Ваня почувствовал необычайный подъем чувств и пружинистой походкой направился в свою комнату. Ему было немного стыдно, что он так поступил с Ваном Яо, и как будто неловко, ведь, вроде как, они были друзьями, а обманывать друзей плохо; но, с другой стороны, китаец сам виноват, что пытался потратить время взрослого, серьезного человека, офицера полиции, на такую ерунду, как изучение совсем ненужных языков!       Так что Иван ни в чем не виноват.       Проходя мимо двери в сад, Ваня краем глаза заметил за пеленой дождя человеческую фигуру, но справедливо предположил, что это снова Хонда Кику лечит свою анемию по методу японских шарлатанов; однако, не успел Иван скрыться из виду, как фигура сдвинулась с места и начала, стремительно набирая скорость, приближаться к нему.       Иван почувствовал заинтересованность и остановился.       Когда фигура приблизилась к открытым дверям, стало ясно, что это не взрослый человек, а ребенок, мокрый и грязный, в рваной рубахе до колен и без штанов; подбежав к Ване, он остановился, улыбнулся широко и глупо, вытаращил свои черные глаза и издал неопределенный звук.       Ваня немного сконфуженно помахал ему рукой.       — Привет.       — Ы-ы-ы.       Иван растерялся. Ребенок был болен, его широкое лицо, широко посаженые глаза и толстый язык ясно указывали на это; и, технически, ничего плохого или постыдного в этом не было, а все-таки он явно не должен был находиться здесь, в доме градоначальника, да еще и без сопровождения взрослых.       — Ы-ы-ы, — повторил ребенок, и по его голым ногам потекла темно-желтая моча.       Ивану стало неприятно, мерзко, и он попятился, стараясь не глядеть на то, как под детскими ногами расплывается лужа, но все равно туда глядя; а дитя, вытянув вперед одну руку, начало наступать на Ваню, явно желая познакомиться с гостем издалека.       — Не надо, не подходи ко мне!       — И-и-и!       Ситуация была почти что смешная. Ваня бы никогда не подумал, что может испытывать страх перед ребенком, да это чувство и не было страхом. Его охватила смесь презрения и отвращения, охватило желание спрятаться и укрыться. Он никогда не имел дело с больными детьми, и, хоть учителя и взращивали в его душе терпимость и снисхождение к прокаженным и инвалидам, но при встрече с недугом лицом к лицу все это искусственное благородство как водой смыло, и вместо него остались только вполне человеческие брезгливость и недовольство.       — Отстань!       — Ы-ы-ы.       Ребенок заставлял Ваню пятиться до тех пор, пока тот не уткнулся спиной в стену; увидев, что объект его интереса больше не убегает, больной заулыбался и замычал веселее, и схватил кривыми, мокрыми от слюны пальчиками Ивана за край одежд.       Все шло к тому, что дело закончится банальной и непедагогичной оплеухой, и Ваня успел было поднять руку, готовясь к удару; но вдруг, на спасение нервов Ивана и лица больного китайца, прозвучал бодрый голос Вана Яо:       — Ван Шан! Ля-ля-ля! Чик-чирик, люли-люли!       Приподняв подолы платья, Ван Яо спешил по коридору к Ване и ребенку, и на его лице застыло выражение волнения и испуга, показавшееся Ивану довольно приятным.       — Ты знаешь это дите?       — Конечно, знаю! Это же Ван Шан, он у нас один такой на весь город, — добежав до цели, Ван Яо наклонился и взял ребенка на руки, отнимая от Ивана, чему тот был несказанно рад; больной мальчик немного покуксился, явно не желая пока расставаться с Ваней, но быстро отвлекся на ощупывание руками украшения на затылке Яо.       — Он тебя напугал?       — Нет, — соврал Ваня. — Только побеспокоил. А что, ты ему родственник?       — Нет, с чего ты взял?       — Фамилия одна — Ван.       — Эта фамилия много у кого в Китае.       Больной ребенок пускал слюни и дергал Вана Яо за волосы, но тот будто не замечал.       — Ясно. А где его?..       — Не знаю. Ван Шан, — и задал вопрос.       Ребенок, ничего не понимая, болтал ногами и, наконец, дернул Яо за волосы с такой силой, что тот зашипел и несильно ударил его по ручке.       — Хулиган!       — И не говори.       — Неужели перебрался через забор?       — Мало ли? Я слышал, дураки ловкие и сильные.       — Он не дурак, он просто… родился таким… понимаешь, с рождения...       — Единственный во всей деревне?       — Во всем городе, да.       Ван Яо начал покачиваться из стороны в сторону, успокивая Ван Шана, что начал почему-то хныкать; а Ваня глядел на них, рассматривая разительные отличия между красивым лицом Вана Яо и круглой головой Ван Шана; и вдруг едва не вскрикнул.       — Ай!       — Что случилось? — тут же спросил Яо.       Ваня хотел было все ему объяснить и поделиться, но что-то остановило его, и в душе всколыхнулась недоверчивость, сомнение, подозрение; и, достав из кармана платок и промокнув им лоб, он заявил:       — Да что-то колено стрельнуло. Случается.       И Ван Яо ему поверил.       — Ван Шан, наверное, голоден. Надо отнести его к матери, пойдем.       — А что, ты не найдешь плошку овощного пюре для своего маленького безмозглого друга?       — Нет, Ван Шан еще пока ест свою мать.       Ваня всплеснул руками, молча спрашивая «как же он еще жив при этом», но решил не лезть не в свое дело, и просто пошел вслед за Ваном Яо, стараясь держаться чуть поодаль, чтобы Ван Шан не дотянулся до него своими обслюнявленными ручонками.       И как только Ван Яо не брезгует держать его на руках?       — Слушай, а тебе не неприятно, что он тебя трогает?       Китаец повернулся и удивленно взглянул на Ивана:       — Что ты хочешь этим сказать?       — Ну, как что? Он же все руки в своем рту…       — Ваня, это всего лишь ребенок.       — А еще он не так давно описался, а ты его за ноги держишь…       — Сменю потом платье. Ты пойми, он неплохой парень, просто таким родился…       — Я понимаю. А что, много в городе больных?       — Такие, рожденные — только Ван Шан.       — А других? Больных стариков, бесплодных женщин, одноглазых мужчин?       — Дай подумать… Ну, человек двадцать найдется. Кто травму в шахте получил, кого дикие звери порвали, кто с горы упал, а у одного однажды глаз заслезился, заболел — и выпал!       — Мгм, — произнес Ваня. — А вот скажи мне, а среди тех, кому сердца вырезали, были раненные или больные?       Ван Яо призадумался.       — Хм-м… Нет! Только здоровые!       — Можно подумать, что наш демоненок больными сердцами брезгует, — пошутил Иван.       Яо поджал губы.       — Ну, ты же больную свинью есть не захочешь!       — Ты сейчас людей со свиньями сравнил, Ван Яо.       — Я никого не сравнивал, я просто говорю!       — Ы-ы-ы, — потянул ребенок, опустил голову на плечо Яо и закрыл глаза.       — Вот хорошо, спи. Ваня, возьми, пожалуйста, зонтик и раскрой над нами.       Иван послушно взял указанный ему предмет, встал чуть позади Яо и Шана, раскрыл зонт над их головами и ступил под проливной дождь, мгновенно промокнув.       — Не простынешь?       — Не говори глупостей, вот у нас, в Петербурге, таки-ие дожди бывают!..       — Из белых медведей?       Негромко обмениваясь шутками и издевками, Ваня и Ван Яо со спящим ребенком на руках добрались до ворот и вышли на городскую дорогу; Ваня внимательно следил, чтобы вода не намочила китайцев, а Яо крепко держал ребенка на руках и старался игнорировать то, что изо рта мальчика сочились слюни, стекавшие ему за шиворот.       Видя это, Иван восхищался его терпеливостью и любовью к детям.       Но не успели они пройти и пары шагов, как завидели вдали Николку, мчащегося босиком по лужам, и испуганно, взволнованно глядевшего на них.       — Николка! Ты что!       — Здравствуйте, Николай.       — Ван-сяншен! Ван-сяншен! — парень подбежал к ним, остановился, упершись ладонями в колени и тяжело дыша, и, с трудом пересиливая тяжелые, свистящие вдохи, попытался все пояснить:       — Ван-сяншен, катастрофа! Ужас! Беда! Что теперь! Делать! Ван-сяншен!       — Успокойся, — Иван, продолжая держать зонтик над головой Вана Яо, подошел к Николке и хорошенько встряхнул его одной рукой. — Говори, что случилось!       Подействовало.       — Да там… шахта обвалилась! Вход завалило!       — Какой ужас! В ней кто-то был? - ахнул Яо.       — Да, человек пятнадцать, Ван-сяншен… Их слышно; кричат, что вода прибывает! Если их не вытащить, они все потонут, понимаете?!       — Пятнадцать человек! — ужаснулся Ван Яо. — Это просто трагедия! Теперь, когда здесь нет путешественников, гибель шахты означает разорение города! Пятнадцать человек утонут, а еще несколько сотен будут голодать! Нет, нельзя, нельзя, мы должны спасти их! Ваня!       Впрочем, Ивану не нужно было ничего говорить.       — Ведите меня, — заявил он, закатывая рукава одежды и вручая зонт Вану. — Я раскопаю вашу шахту. Можете на меня рассчитывать.       Ван Яо ахнул, задрожал всем телом, всучил спящего ребенка Николке и произнес, до хруста сжав руки в кулаки:       — И я пойду! Я должен быть там, Ваня! Николай, отнесите мальчика к ему домой, это пять домов отсюда.       Николка удивленно уставился на всученное ему дитя, но был все еще слишком взволнован, чтобы что-то сказать.       Ваня взглянул на Вана Яо, взволнованного, напуганного, но готового броситься в самое пекло ради спасения простых людей, и улыбнулся чему-то особенному, только одному ему понятному, коротко кивнул, стряхивая с волос крупные капли дождевой воды, и бросился бежать к скалам, с такой скоростью, что китаец едва поспевал за ним, путался в своем промокшем платье, спотыкался и падал руками в грязь, но не думал останавливаться ни на секунду.       И, хоть и следовало бы нервничать, но Ваня чувствовал в душе небывалый подъем, и даже тогда, когда перед ним развернулись скалы, полные испуганных людей, и послышались крики запертых под землей шахтеров, он не испытал ни страха, ни беспокойства.       Только жажду действий.