Памятник Тишине

      Камни, намокшие от дождя, выскальзывали из рук и резали ладони; мокрая одежда липла к телу и мешала двигаться, глаза застилала льющаяся с волос вода, дышать было больно, а из глубины, из-за каменной завесы, доносились отчаянные человеческие крики.       Иван не позволял себе ни секунды отдыха.       Они кричали, мяукали, каркали, но даже если он не мог понять их слов, ему было вполне достаточно чувствовать их страх, их ужас, их отчаяние, те общечеловеческие чувства, что в равной мере можно обнаружить и на западе, и на востоке; и благодаря этим чувствам, читавшимся в их голосах, боли в ладонях и горечи в разодранных мокрым воздухом легких, Иван понимал, ради чего он надрывает свой живот.       Они кричали и звали на помощь. По-своему, по-китайски, но понятно и ясно всякому, кто способен слышать.       Отбросив очередной скользкий камень в сторону и едва не поскользнувшись на размытой каменистой земле, Иван схватился окровавленной ладонью за выступ скалы, убрал со лба прилипшие волосы, тяжело дыша, и обернулся, выискивая в пелене дождя и толпе китайцев Вана Яо.       Он стоял под раскрытым зонтом, и за его краем не было видно желтых глаз; красное платье его намокло и повисло, но все равно бросалось в глаза, особенно яркое на фоне серой стены ливня; его усыпанные кольцами, как яблоня яблоками, пальцы впивались в ручку зонта, белели от холода; волосы его, спускавшиеся по груди на грудь и к животу, слиплись и висели сосульками, и весь он, от кончика зонта до широкого подола, был похож на куклу, случайно выпавшую из рук ребенка и оставшуюся стоять не в своем месте не в свое время.       Иван сделал несколько жадных глотков ливня, утоляя жажду, вздохнул, пытаясь успокоить и насытить легкие, и вернулся к работе.       На спасение шахтеров выбрались все мужчины города, но даже так их было не более тридцати человек, и большинство этих бравых солдат едва могли поднять крупные каменные глыбы, поэтому самая сложная работа доставалась Ивану, высокому, могучему, белым драконом возвышавшемуся над всеми ними. Если на пути ему попадался зазевавшийся китаец, то Ваня, не церемонясь, брал его за плечи, поднимал в воздух и отставлял в сторону, как деревянного болванчика с полки, но они не возмущались и не злились на него, ведь все прекрасно понимали, что без его помощи шахтеров не спасти.       Камни выскальзывали из рук и резали уже и без того резаные ладони.       Николка подоспел, похожий на мокрую гвинейскую свинку, и так же хрюкающий, схватился за камень, поднял его, прислушался к голосам людей из недр земли и воскликнул, повернувшись к Ване:       — Иван Мстиславович, они там по пояс в воде!       Иван произнес некоторые слова, которые мама всегда запрещала произносить.       — Тогда надо поторопиться, Николка!       С удвоенной силой все начали разгребать камни, но их навалилось так много, что, казалось, нет им конца; Иван уже был вынужден сильно согнуться, пролезая все глубже и глубже в заваленную камнями пещеру, и, неудачно двинувшись, ударился головой о потолок так, что из глаз посыпались искры; и через приступ боли он вдруг услышал, как что-то звякнуло снаружи.       Он обернулся, прижал ладонь козырьком ко лбу, и поглядел наружу; красное платье лежало на земле, на нем валялась горстка колец, золотое украшение для волос, а рядом — раскрытый зонтик, брошенный неаккуратно; и, рассмотрев все это, Ваня вдруг понял, что Ван Яо стоит прямо перед ним, и что Ваня глядит через его плечо.       — Ван Яо?       — Что?       Желтые глаза глядели с вызовом и строгостью, лицо было румяно — дождь смыл всю пудру и сурьму — волосы были схвачены тонкой лентой, а из одежды на нем остались только штаны, подпоясанные бечевкой.       — Ты чего разделся?       — Рукава мешают.       — Чему мешают?       Не отвечая ему, Ван Яо проскользнул мимо, схватился белыми руками за очередной камень, вытащил его и отбросил в сторону, откуда его тут же оттащили другие китайцы; здесь все было не таким мокрым, но на ладони все равно немедленно заалел разрез от неудачно вошедшего в кожу скола, а Ван Яо как будто и вовсе этого не заметил.       С Вани сошла оторопь, и, не спрашивая больше ничего, он встал рядом с ним и присоединился к работе.       Руки у Яо были сильные, рельефные, крепкие; он легко поднимал довольно крупные камни, стиснув зубы и тяжело дыша от непривычной нагрузки, но не жалуясь; и Ваня, бросавший иногда на него короткие взгляды, вдруг понял, что там, где до этого момента он видел только надоедливого паренька да недалекого юношу, теперь внезапно оказался сильный и зрелый мужчина, в котором Иван, действительно впервые, по-настоящему почувствовал равного себе.       Лицо Вана Яо было строгим и серьезным, глаза блестели; в движениях его чувствовалась усталость, но она не делала слабее его руки и ослабляла духа, а Ваня, уже было почувствовавший отчаяние, в присутствии этого человека, не золотого, неблагородного, некрасивого и неслабого, вдруг вновь ощутил воодушевление и с новыми силами принялся за разбор завала.       И если этот мужчина не был Ваном Яо, то Иван решительно больше никогда не хотел обедать с Ваном Яо за одним столом.       Некрупный камень упал из рук Яо, за ним показалась тьма; Ван тут же погрузил в дыру свою ладонь, Иван вытащил камень совсем рядом с нею, и увидел, собственными глазами увидел, как черная, худая рука шахтера отчаянно вцепилась в белоснежное запястье Вана Яо.       И сердце Ивана вдруг на мгновение перестало биться.       Последний рубеж был разобран, из-за камней хлынула накопившаяся вода, а шахтеры, мокрые, заплаканные, усталые и напуганные, были один за другим выведены под капли дождя, и, тяжело дыша и дрожа всем телом, подставляли свои чумазые лица под его капли, улыбались и не могли поверить, что вновь видят свет.       Ван Яо, полуобнаженный и спокойный, стоял среди них и каждого успокаивал, и каждого обнимал, как брата.       Всех тех, кто помогал спасать шахтеров, а также их самих, отвели к дому градоначальника, где добрые слуги любезно накормили их супом и рисом, позволили умыться и обработали раны, отпустили домой; а Яо, тоже весь черный, кровавый и уставший, до последнего не дававший себе ни секунду отдыха, ослаб и уселся на полу, прижавшись плечом к стене, спиной к Ване. Несколько долгих минут Иван разглядывал его шрам, видный между слипшихся локонов волос, а затем, с трудом переставляя одеревеневшие ноги, подошел к нему, обошел, сел напротив и заглянул в усталое лицо.       — Я удивлен, Ван Яо.       Китаец приоткрыл один из своих желтых глаз, икнул, зажал рот рукой, повел тем местом, где должна была быть бровь, и кисло улыбнулся.       — Ладони болят просто ужас.       — Ага, и мои.       — Ноги просто как из камня.       — Да, у меня тоже.       — Живот и голова раскалываются.       — Та же проблема.       — Но, Ваня…       — Что, Ван Яо?       — В тот момент, когда он схватил меня за руку… ты ничего не почувствовал?       Иван широко улыбнулся и смежил веки.       — Конечно, почувствовал, Ван Яо. Ты поступил как настоящий герой. Ты протянул им руку помощи.       — Никогда не думал, что сделаю что-то подобное.       — И я от тебя этого не ожидал.       — Но они бы все там умерли.       — Ты хороший парень, теперь я в этом уверен.       — А раньше сомневался?       Ван Яо начал смеяться, глядя устало, но весело и задорно, и Иван улыбнулся ему в ответ, но тут же, вздрогнув, помрачнел и воскликнул:       — Ван Яо, где твои синяки!       Китаец удивился.       — Какие синяки?       — Те, что должны быть на твоем лице! Тебя всего пару дней назад так жестко избили!       Яо несколько раз моргнул, протер лоб, оставив на нем кровавую полосу, и произнес:       — Я же тебе говорил, у нас есть таблетка из…       — Нет-нет, не повторяй, — замахал руками Ваня. — А то придется стирать ковры! Но не могла же она за несколько дней вылечить твое лицо!       — Она все может. Хочешь, и тебе дам — мигом раны на руках затянутся!       — Лучше я съем свой чулок, — честно ответил Ваня. — И все-таки это подозрительно.       — В чем ты меня подозреваешь?       — Не уверен, но фингал не мог так быстро сойти.       — Да кого угодно спроси! Это особенная таблетка…       Вошел Николка с красным платьем в руках. Подойдя к Яо, он почтительно опустил его рядом с китайцем, положил сверху украшение для волос и по одному высыпал кольца, демонстративно пересчитав, желая показать, что не присвоил себе ни штучки.       И произнес, смущаясь:       — А зонтик улетел…       Яо понимающе ему кивнул, вытянул руку, взял одно из колец, наугад, и бросил парню:       — Возьми, Николай Силыч, за работу.       Николай осмотрел награду.       — Господи помилуй, да это же рубин!       Яо нервно дернулся, кашлянул в кулак и посмотрел на Ваню виновато:       — Мне совсем дурно… хочу принять ванну. Поможешь дойти до спальни?       — Николка, жди здесь, — Ваня погрозил сияющему от счастья пареньку пальцем, встал, взял Вана Яо за локоть, поднял на ноги и неспешно повел по коридорам к двери его комнаты, где передал спокойным служанкам и с чистой совестью вернулся к Николаю.       Тот сидел, скрестив по-турецки ноги, и разглядывал свое новое кольцо с таким восхищением и алчностью, что слюна едва не бежала по бронзовому от загара подбородку.       — Николка!       — Ваше благородие, рубин! Рубин! С ноготь величиной, ваше бла…       — Прекрати, — махнул Иван рукой. — Я с первого раза все прекрасно понял.       — Рубин…       — Еще одно слово — и я этот рубин тебе в задницу засуну так глубоко, что только через неделю увидишь, — Николка испугался и поджал ноги, замолчав. — Ты мне лучше вот что скажи. Есть у китайцев такая таблетка, из желчи коров…       — Коровье золото? Оно не из желчи, а из шерсти. Которая растет в желчных пузырях. Есть такое…       — Ты пробовал? Работает?       — Нет, она жутко дорогая, у меня таких денег нет! Но, говорят, она лечит все, что только может быть вылечено…       — И даже раны?       — Ну, наверное, — Николка пожал плечами. — А чего вы спрашиваете, Иван Мстиславович.       — Не «чего», а «почему», Николай. Не твоего ума дело. Все, иди, восхищайся своим рубином где-нибудь, где меня нет.       И парень, зажав кольцо в кулаке, убежал так быстро, только пятки засверкали, желая поскорее остаться наедине с кольцом.       — Вылитый чертенок! Значит, коровье золото? Ну, Ван Яо, предположим, теперь я тебе поверил, — Ваня взглянул в окно, на серый дождь, увидел там серую фигуру Хонда Кику с высунутым языком, поморщился и побрел к себе.       Добравшись до своей спальни, Ваня лег на кровать, не раздеваясь, и заснул так крепко и сладко, как не спал уже, наверное, с самого детства, с тех пор, как Рождество перестало казаться ему сказкой, и стало обычным днем.       Это было... довольно много лет тому назад.       К сожалению, чудесный сон его был вскоре прерван визгом, потрясшим весь дом.       Вскочив на постели, Ваня сперва водил носом и не мог понять, где и что случилось, но затем, немного придя в себя, он вскочил на ноги и бросился бежать, искать, что стряслось, кто кричал и чем помочь.       Промчавшись, подобно сонному и усталому урагану, по коридорам, он ворвался в комнату, откуда доносились истеричные женские рыдания, запнулся о порог и растянулся на полу, уткнувшись носом в чьи-то ноги.       И почувствовал, как на этот самый нос что-то капнуло.       Подняв взор, он вскрикнул и попятился на четвереньках, будто таракан. Лишившись жизни, тело упало на стоявшую у стены этажерку и зацепилось за нее рукавом, повиснув в полусидячем положении; глаза были широко раскрыты, губы глупо разомкнуты, а из дыры в груди текла еще теплая кровь.       В углу сидела служанка и дрожала в истерике, у двери столпилась куча народу, а мертвый китаец, бездвижный и бледный, пялился прямо на Ивана.       К стыду своему он почувствовал, что его немного мутит, и зажал рот рукой; несколько человек вбежали в комнату и принялись успокаивать заходившуюся в истеричном смехе служанку, а Ваня, немного придя в себя, встал, сглотнул, и сделал несколько шагов к телу.       Его кожа еще хранила живое тепло, значит, прошло совсем немного времени, значит, убийца еще здесь, рядом, почти что в руках, значит, нужно только взять и…       — Всем сто!..       Он хотел приказать им стоять и начать прямо сейчас разбираться в ситуации, пока ублюдок еще не успел скрыться, но, обернувшись, наткнулся на непреодолимое препятствие, разрушившее все его планы.       Ван Яо стоял, держась за косяк двери. Его тело, прикрытое наскоро накинутым халатом, было красным от горячей воды, волосы потемнели и отяжелели, лицо лишено всякого макияжа, а взор встречался со взором покойника; Ваня хотел было что-то ему сказать, но в этот момент худые колени Яо подкосились, и он упал на пороге, схватился пальцами за волосы и издал стон, похожий на мычание коровы.       Ваня отпустил шутку:       — Что, этот тоже был твоим лучшим другом?       Но тут же позабыл об этом.       Вана Яо трясло, дергало, его бил озноб, по щекам скатывались крупные, как морской жемчуг, слезы, рот был растянут в истеричной улыбке, а взгляд все устремлялся в глаза мертвого человека, а плечи все дрожали, и туловище само собой качалось из стороны в сторону.       Сердце Вани защемило, мысли об убийце и долге офицера умчались прочь; он в два шага пересек комнату, опустился на колени перед другом и обхватил его горячее мокрое тело руками.       — Эй, Ван Яо…       Истерика слишком душила его, чтобы тот мог говорить; с растянутых губ срывались стоны, крики и какие-то слова, похожие на мяуканье новорожденного котенка; заметив, что китаец не отводит взгляд от трупа, Ваня нарочно заслонил его собой и попытался улыбнуться:       — Эй, Ван Яо…       Ван Яо взвизгнул и упал головой ему на грудь, вцепляясь пальцами в одежду и безжалостно срывая пуговицы с и без того несчастного камзола.       — Он здесь! Он в моем доме! Он убьет меня, я покойник, я покойник!       Прижимаясь губами к Ваниному воротнику, Яо бился и рыдал, шептал ему в шею отчаянные мольбы и ронял стоны; а Иван, растерянный и искренне взволнованный, гладил рукой его оголившуюся спину, чувствуя через перчатку грубую линию косого шрама, и не знал, что и сказать.       Наконец, самообладание возвратилось к нему, и, понимая, что истерика в Ване Яо не думает успокаиваться, он начал шептать ему на ухо, предварительно убрав за него прядь мокрых черных волос:       — Ну, как же он тебя убьет, если я рядом? Какой же из тебя покойник, курам на смех, пока Ваня тут, а? Что меня, просто так сюда послали, что ли? Не-ет. Я тебя защищу!       Ван Яо несколько раз всхлипнул, оторвался от Вани, оставив широкое мокрое пятно на его воротнике.       — Но ты сейчас уйдешь…       Ваня выдавил из себя улыбку.       — Уйду? Да куда же! Разве тебя такого оставишь?       — Ра-расследовать, — заикаясь от всхлипов, пояснил Яо. — И спа-спать…       — Сложно «ра-расследовать» и «спа-спать» одновременно, — передразнил его Иван, пытаясь обратить свершившуюся драму в трагикомедию. — Я утром порасследую, а спать с тобой пойду. Идет?       Яо зябко натянул мокрый халат на дрожащие плечи.       — С-со мной пойдешь?       — Буду сидеть у твоей постели и следить, чтобы ни один подонок не нарушал твой покой! — бойко пообещал Ваня, ухватившись за эту идею. — А утром будем искать! Вместе! Ну?       Яо вытер кулаком щеку и кивнул, глядя грустно и устало, погасшим взором. Ваня встал с колен, нагнулся, подхватил китайца на руки, словно барышню, и понес прочь, а Ван цепко впился пальцами в его шею.       Каким-то мятежным уголком своего разума Ваня понимал, что совершает ошибку. Убийца сам пришел ему в руки, и все, что требовалось, это отбросить личные мотивы и делать свое дело, выполнять свою работу, бегать и ловить живодера, который наверняка был где-то в толпе зевак, глядевшей на всю эту сцену; но почему-то именно в этот момент Иван Брагинский, суровый, холодный, неподкупный и неприступный Иван Брагинский оказался готов пойти на любую глупость, если только она была нужна одному китайскому мальчишке, которого он еще вчера, вроде как, недолюбливал.       И, ставивший работу превыше всего в своей жизни, в тот вечер Иван плевал и на нее, и на убийства, и на жертв, и на кровь, и даже на императора; и всем его миром был лишь один-единственный человек, которому настолько была нужна помощь, которому настолько был нужен Иван, что он, ослепленный этим чувством собственной необходимости и важности, ослеп и отдался ему без остатка.       Дойдя до спальни Вана Яо, Ваня бесцеремонно раскрыл дверь пинком ноги, внес китайца в темное помещение и уложил на кровать.       — Погоди, я сейчас открою окна, — по-хозяйски закатав рукава, заявил Ваня. — Чтобы было, чем дышать.       — Нет! — Яо поднялся на локте и протянул к Ване ладонь с растопыренными пальцами — и из-за отсутствия на ней колец Ивану показалось, что эта рука неприлично нагая.       — Чего «нет»-то?       — Не открывай! Я боюсь!       — Да не достанет он тебя!       — Нет, не этого… Т-то есть, этого тоже, но… — Ван Яо всхлипнул и оторвал от своего бока прилипший мокрый халат. — Я окон боюсь…       — Чего? Окон?       — Открытых.       — Что за глупый страх, господи.       — Не открывай, п-пожалуйста.       Ваня пожал плечами, покачал головой, махнул рукой и оставил окна закрытыми.       — Я раньше за тобой не замечал.       — Еще высоты…       — Ты что, падал из окон в детстве?       Ван Яо отвел взгляд.       — Вроде того… Меня нужно расчесать…       Ваня помялся, поморщился, но, смилостивившись, взял со стоявшего недалеко низенького стола несколько гребней и вернулся на кровать, вручив один из них Яо.       — Значит, открытых окон и высоты, — он обхватил прядь холодных влажных волос пальцами и начал неспешно скользить по ней зубцами гребня. — А я боюсь свою младшую сестру и тех картинок, что генерал Мороз рисует зимой на окнах. В детстве няня мне сказала, что через эти цветочки Мороз смотрит на нас, а у меня в комнате было окно большое, и я после этих слов переодевался только под одеялом — боялся, что Мороз увидит мою попу.       Яо слабо, но весело посмеялся.       — А я никогда не видел картинок на окнах, только по рассказам о них знаю.       — О, очень жаль, они довольно красивы! Если, конечно, не думать, что через них на тебя смотрит злобный бородатый мужик.       — Охочий до детских поп.       Оба посмеялись и некоторое время чесали волосы молча. Потом Ваня, закончив свое дело, прошелся по блестящим гладким прядям пальцами и оставил их в покое.       — Вот и причесали. Ну, что еще тебе сделать?       Яо бросил гребни на пол и прижал колени к груди.       — А ты правда останешься?       — Я же обещал.       — Точно не уйдешь от меня?       — Точно, Яо.       — Господин Чжан говорил, я во сне соплю, как ежик.       — Ну что ж. Надеюсь, мне не приснится, что я сплю в ежатнике. Фыр-фыр-фыр.       Яо не понял, что это было, и недоуменно поднял брови. Ваня равнодушно вздохнул.       — Ничего, не бери в голову. Спи, ты устал.       — Я голый не сплю!       — Ай, какая привереда! Вот, завернись в свою шевелюру и спи. Я буду здесь.       Яо поднялся на руках и пододвинулся ближе.       — Возьми меня хотя бы за руку.       Иван поколебался, но все же сжал его ладонь пальцами, давая почувствовать, что никуда не ушел.       Яо улыбнулся краями рта и закрыл глаза.       — Спокойных ночей…       — Сладкого сна, — усмехнулся Ваня, сделал глубокий вздох и положил руку Яо себе на живот.       В темной комнате было трудно понять, сколько времени уже прошло. Сперва дыхание Вана было шумным, надрывистым, неровным, он то и дело затихал, будто прислушиваясь, и в эти моменты Ваня сжимал его ладошку крепче, то начинал дышать коротко, отрывисто и испуганно, и тогда Иван гладил тыльную сторону его руки подушечкой большого пальца. По щекам Яо скользнула пара предательских слезинок — должно быть, он вспоминал тот труп и заставлял себя снова пугаться, но Иван смахнул эти слезы пальцем и прошептал Вану Яо на ухо строгое требование немедленно успокоиться.       А через некоторое время дыхание стало глубоким, медленным и мирным, губы китайца разомкнулись, а рука расслабилась и все тело перешло в состояние покоя; он заснул. Ваня зачем-то начал пялиться на него, продолжая сидеть на месте, а потом поднес руку к губам и поцеловал полусогнутые пальцы.       В нос ударило терпким запахом ароматического масла, и, хотя в первый момент от его терпкости едва не начали слезиться глаза, Ваня все равно задержал руку у своего лица и начал нюхать кожу, одновременно и размышляя о чем-то, и как будто вовсе не думая.       Натертые цветочным маслом запястья, желтые глаза, каменные руки и вздорный, детский нрав — этот парень настолько талантливо привлекал к себе внимание и таил в себе столько любопытного и очаровывающего, что, черт возьми, ни капельки ни удивительна была страсть градоначальника к этой персоне!       И, конечно, не только лишь градоначальника.       Встав с постели, Иван осторожно положил руку спящего рядом с его лицом, натянул ему одеяло по самые уши, разгладил, поправил подушку под головой; и, шепнув на прощание что-то преувеличенно нейтральное, покинул комнату, оставляя Вана Яо спокойно спать.