Памятник Тишине

      Ван Яо кутался в небрежно наброшенный на плечи цыганский платок, расшитый крупными цветами, склонялся над кустиком хризантем, изучая пушистые оранжевые цветки, и рассказывал, тепло улыбаясь воспоминаниям:       — А она запрыгнула на свою повозку, крикнула что-то по-своему, по-цыгански, и бросила мне этот платок, на, выходит, прощание; а я положил его в свою котомку и дальше пошел. Я юный тогда был, только-только на щеках пушок появляться начал; вот и верил, что раз уж один раз было — то любовь навечно. Да только она уехала на север, я ушел на юг, и не встретимся мы больше никогда.       Ваня стоял в каких-то зарослях, скрестив руки на груди, глядя в серое небо тоскливым взором и облизывая губы кончиком языка.       — Оно и к лучшему, Ван Яо. От цыган добра не жди!       — Она мне будущее предсказывала.       — Оно и ясно.       — Предсказала, что найду дом в горах.       — Не удивительно — в горах всегда место найдется.       — А все же это была волшебница.       Ваня вздохнул, но как-то мягко, сладко, по-доброму, словно молодой отец, чей карапуз в который раз падает, пытаясь сделать первые шажочки.       — И все же ты дурак.       Ван Яо взглянул на него загадочно, игриво, выпрямился и неспешно двинулся по саду.       — Правда ведь, женщины — удивительные существа?       Иван пожал плечами и пошел за ним следом, смахнув жучка со своей руки.       — Должно быть.       — Из-за Елены десятилетиями шла война! Как там город-то звался?       — Троя.       — Столько людей погибло!       — Ты еще Еву припомни.       — Ах да, Ева! Она съела персик, да?       — Так вроде бы яблоко.       Они шли по цветущему саду, держась в отдалении друг от друга, не позволяя себе лишних касаний, и говорили о Библии, о Греции, о Фоме Аквинском и Спинозе; но, хоть Ванин язык и произносил какие-то осмысленные реплики, мозг его при этом от разговора был очень далек. Они могли начать обсуждать зеленых бегемотов, живущих в водах Ниагары, и Иван продолжал бы отвечать с тем же рвением и знанием дела. Его волновала не тема диалога и даже не сам диалог; он просто хотел идти подле Вана Яо, слушать голос Вана Яо, чувствовать на себе его взгляд; он просто хотел видеть улыбку на припудренном лице, слышать глубокое, спокойное дыхание этого человека, ощущать его внимание и близость, одним словом, он просто хотел быть с Ваном Яо, и то, что они при этом делали, куда двигались и что обсуждали, не имело для Вани никакого значения.       Расследование стояло на месте. Минувшие с последнего убийства недели Иван даже не пытался что-либо делать; все его мысли и действия были сосредоточены на стремлении к сближению с Яо, о котором он мечтал, которого желал и вожделел. Сердце Вани принималось отчаянно колотиться о ребра всякий раз, когда Ван был рядом, и ныло от тоски, когда они расставались; голова кружилась от счастья, если Яо улыбался, и руки тряслись от гнева, если он по чьей-то вине грустил.       Позабыв о работе, об убийствах и о долге, вдыхая запахи цветов и поднимая глаза к серому небу, Ваня, становившийся вдруг посреди дорожки и прервавший таким образом рассуждение Яо о месте человека во вселенной, вдруг улыбнулся, сложил руки на груди и воскликнул:       — Ван Яо, ты такой!..       — Какой?       Ван Яо охотно подогревал увлечение Вани собой. Всякий раз, когда ему начинало казаться, что что-то отвлекает Ивана от любовных дум и фантазий, он вновь подогревал в нем страсть, неловким прикосновением к руке, загадочным взглядом или еще каким жестом, демонстрировавшим его симпатию; прогуливаясь в его компании, обедая вместе или распивая чай, Яо тщательно следил за тем, чтобы его платья всегда были свежи и хороши, улыбки солнечными, взгляды томными; ведя с Иваном беседы на философские темы, Ван Яо всегда оставлял Ване право «победить» в дискуссии, верил всем его речам, источал комплименты, граничащие с лестью; и так, играясь друг с другом, пуша хвосты и хлопая всеми четырьмя глазами, эти двое не заметили, как влюбились по уши.       — Особенный!       Яо засмеялся, прикрыв лицо рукавом; Ваня глупо улыбнулся и пожал плечами.       — Ты знаешь, я в таких вещах не мастер…       — Нет-нет, все в порядке.       — Мне просто очень нравится говорить с тобой! Ты, оказывается, так много обо всем знаешь…       — Да, я самый умный дурак в Китае.       — Никогда бы не подумал, что буду обсуждать философию с китайцем!       — Через наш город пролегает один из путей на запад; ну я и наслушался от образованных гостей.       — Ты… удивительный человек, Ван Яо.       — Не более удивительный, чем ты, Ваня.       Обменявшись многозначительными улыбками, они сделали еще пару кругов по саду уже в молчании; вернулись в дом, присели за чайный стол, и Яо сделал так, чтобы локон его волос как бы невзначай коснулся руки Вани, а Ваня в ответ как будто не нарочно коснулся его ладони пальцами.       Яо заварил чай.       — Кстати говоря, — мурлыкнул он нежно. — А что там с убийцей?       Иван глядел на него влюбленными глазами.       — Каким таким убийцей?       — Тем, что убил мою подругу.       — Какую такую подругу?       Ван Яо вскинул брови и поглядел на Ивана удивленно, почти что гневно.       — Что значит, «какую подругу»? Ты обещал мне найти его!       Ваня вспомнил.       — А! Ты об этом… Ну, я пока в тупике.       — В тупике? — Яо начал хмуриться, и Ваня почувствовал себя крайне паршиво.       — Ну, у меня кончились идеи…       — Как это! Ты дал мне обещание.       — Да, я знаю, дал, но, Ван Яо! Я ловлю преступников-людей, не демонов!       — А что, есть разница?       — Конечно есть! Демона не поймаешь человеческими методами. Тут замешана… магия…       — Совсем не обязательно быть колдуном, чтобы победить демона, — Яо увидел печаль в глазах Вани и смилостивился. — Достаточно иметь в друзьях такого отличного парня, как я!       — Самонадеянно.       — Я тебе гарантирую! Во-первых, тебе нужно орудие…       — Чеснок все еще ждет своего часа. И знатно попахивает.       — Чеснок поможет найти демона, заставит его показать свое истинное обличие, но не сумеет его убить, — возразил Яо, наполняя чашу Вани золотистым чаем. — Тебе нужен меч.       — Ты вроде говорил, что простое оружие бессильно против демона.       — Простое да! Но я говорю не о простом. Тебе нужен серебряный меч!       — Где же такой взять?       — Изготовить! Я тебе помогу. Я знаю, как.       — Это свое удивительное знание ты тоже объяснишь национальностью?       Ван Яо посмеялся и кокетливо прикусил губу.       — Важно, что я знаю, а откуда я знаю — не важно.       — Не могу согласиться.       — Молчи и слушай. Когда я был ребенком, в нашей деревне тоже нашли труп с вырезанным сердцем… И откуда-то из столицы явился человек, с белыми-белыми волосами, белым-белым лицом и голубыми-голубыми глазами! Он рассказал нам, что такие убийства — свидетельство появления демона где-то поблизости, и пообещал помочь избавиться от него. Он не был тем человеком, чья кровь способна ранить нечисть, но он обладал великим знанием; я был маленьким и любопытным ребенком, и он взял меня в услужение. Он рассказал мне, как поймать демона, и научил, что может уничтожить его. Да, его кровь не была особенной, но вместо крови он использовал кинжал, выкованный из серебра, и этот кинжал можно было погнуть руками, но только он мог разрезать плоть демона. К сожалению, я не видел самой битвы; она случилась ночью, когда я спал, но наутро тот удивительный белый человек показал мне пыль, оставшуюся от демона, и сообщил, кем из наших соседей он притворялся. Все были в ужасе! Я очень хотел отправиться вместе с этим человеком, ловить с ним демонов и быть героем, но он сообщил, что не желает возиться с ребенком, дождался ночи и ушел, пока я спал; а я прожил еще несколько лет под родительским крылом, а потом нас нашли и депортировали, а потом дядька и все такое…       Ваня пытливо поглядел в лицо Яо и вздохнул, а его сердце болезненно кольнула ревность.       — Что, симпатичный был тот парень?       — Какой парень?       — С которым ты демона ловил? Понравился он тебе?       Яо кокетливо хихикнул и прикрыл лицо рукавом.       — Еще как!       — Вот как.       Ваня злился и на него, и на себя, и на весь мир, а Вана Яо это потешало; но долго сцена не продлилась, и, встав со своего места, Яо грациозно кивнул Ване.       — Поэтому ты должен выковать серебряный меч.       — Брось, я даже не представляю, кто этот таинственный демон.       — Этот вопрос я возьму на себя, — усмехнулся Ван Яо. — Доверься мне! Я что-нибудь нарою.       Повинуясь минутному побуждению, Ваня тоже встал.       — Как ты собираешься это сделать? Если уж даже я…       — У тебя больше опыта, я не спорю, ты силен, внимателен и умен, но я хорошо знаю всех жителей города, да и многому успел научиться у тебя; так что я просто присмотрюсь к людям (благо их не так уж у нас много), подумаю, поанализирую, и сообщу тебе свои выводы.       — Пообещай хотя бы, что будешь осторожен.       — Я всегда осторожен.       — Да уж, осторожен, ничего не скажешь! А помнишь как тогда в подвале…       Но договорить он не успел; Ван Яо, махнув хвостом, убежал прочь из комнаты, Ваня вздохнул, потоптался на месте, чувствуя тяжелую тоску на сердце, допил залпом чай, сказал сам себе, что Яо все равно ничего не добьется и скоро они смогут как прежде вместе гулять и наслаждаться друг другом; успокоил себя этими мыслями и направился в свою комнату.       К величайшему его сожалению, смелый прогноз не оправдался. Ван Яо пропал из жизни Вани на несколько недель; изредка Ваня встречал его в коридорах и пытался позвать на разговор, но Яо отмахивался тем, что крайне занят, и исчезал; а Ване, остановившемуся в расследовании и лишившемуся общества возлюбленного, стало так скучно, что он едва не рвал на себе волосы.       Дом был обойден им уже не одну сотню раз, прогулки осточертели, да к тому же небо, серое и низкое, давило на голову; и дошло до того, что Ивану совершенно расхотелось покидать постель, но, опасаясь за свое здоровье, он все же заставил себя откинуть одеяло, встать и пуститься в сто двадцать четвертую прогулку по дому Вана Яо.       Обойдя все коридоры трижды, Ваня начал дергать двери, но большинство из них были закрыты; лишь одна поддалась на его давление, и взору Ивана предстала лестница, ведущая куда-то далеко вниз.       Смекнув, что это может быть интересно, Иван разыскал фонарь (теперь он очень хорошо знал, где они лежат), разжег его (это тоже уже не было проблемой, ведь он наблюдал за этим процессом сто миллионов восемьдесят две сотни раз), и, удостоверившись, что остался незамеченным, медленно пошел по ступеням вниз.       Вскоре он и в самом деле оказался в подвале; здесь пахло влажностью, воздух был густой и терпкий, стены поросли мхом; на полу стояла пара ящиков с овощами да несколько мешков с рисом, которые Иван без интереса осмотрел и пощупал; а у противоположного угла громоздилось несколько огромных, с человеческий рост высотой бочек, открыв одну из которых Иван с удивлением обнаружил, что они полны воды.       — Зачем держать в подвале бочки воды? — сам у себя просил Иван, открыл соседнюю, обнаружил воду, открыл третью, снова увидел воду, а в четвертой нашел лицо Хонда Кику.       Закричав, Иван отпрянул и едва не выронил фонарь, рухнул на пол, ударившись головой о стену; из четвертой бочки послышался тихий плеск, вода в ней всколыхнулась и выплеснулась на пол, а затем медленно показалась белая голова Хонда Кику, мокрая, облепленная черными волосами; а вслед за головой высунулась шея, а затем и плечи, к которым плотно прилипла одежда.       Взор мужчины был полон зла и негодования, губы плотно поджаты, брови сведены; Ваня, закусив губу, отполз, прижимаясь к стене спиной, и сжал в дрожащих руках фонарик.       — Хонда Кику! Что ты здесь делаешь! — он сам понимал, как глупо это звучит, но ничего другого произнести не мог.       Хонда Кику сверкнул глазами и изрек, сверля Ивана полным ненависти взором.       — Купаюсь.       Иван нервно засмеялся.       — Купаешься? Да брось! Кто же купается в бочке с водой в подвале!       — Я купаюсь.       — В одежде!       — Моя религия запрещает мне обнажать свое тело.       — Какая глупость!       — С чего ты взял?       Ваня забегал взглядом по полу и сам себе констатировал, что понятия не имеет, как принято купаться в Японии.       — Но Хонда Кику, — произнес он робко, даже испугано. — Почему в подвале…       — Потому что я так захотел, а что, нужны еще причины?       Кику говорил сквозь зубы, отрывисто, будто лаял; Ваня невольно почувствовал, что чертовски мешает этому странному господину, и попытался встать, но его длинные ноги вдруг совсем перестали его слушаться.       Хонда Кику вздохнул, схватился за край бочки и подтянулся, поднимаясь; Ивану наконец удалось встать, и, заметив, как тяжело это же действие дается японцу, чьи ноги будто размокли и стали ни на что не годными, он подошел к бочке.       — Позволь, я помогу тебе…       Хонда Кику попытался увернуться от его рук, но Ваня не заметил этот жест; его широкая ладонь легла на локоть японца, обнаженный из-за задравшегося рукава, и в момент, когда рука Вани соприкоснулась с мокрой белой кожей, от самой ладони и до плеча его пронзило будто разрядом электричества, будто ударом молнии. Боль была настолько ощутимой, что Иван не удержал крика и отшатнулся, схватив себя за ладонь, поднял испуганный взор на Хонда Кику; а в памяти его, будто начитанные внутренним голосом, прозвучали слова Вана Яо: «Когда ты коснешься демона, ты поймешь это».       И больше Ваня ничего не помнил.       Очнувшись в свой постели, он первым делом ощутил волну страха, сковавшую все члены. Руки и ноги словно онемели, голова была будто отлита из свинца, и все, что он в тот момент мог, это лежать в постели и слышать гулкое, напуганное биение собственного сердца.       Понадобилось больше часа, чтобы уговорить себя встать. Не совсем замечая, что он делает, Ваня надел кафтан, натянул на руки перчатки и вышел из комнаты; обошел все коридоры, вздрагивая от каждого шороха, но понемногу успокаиваясь; и наконец встретил Вана Яо.       Тот хотел снова, как и прежде, отмахнуться от разговора и уйти по своим делам, но Иван так крепко схватил его за рукав, что бегство не удалось.       — Ну, в чем дело? У меня еще планы!       — Ван Яо! — Ваня прижал шелк его рукава к губам. — Ван Яо, я его нашел…       — Кого же?       — Демона…       Даже сквозь пудру было видно, что Яо шокировано побледнел.       — Что?!       — Я точно в этом уверен, — шепнул Иван. — Ты тогда сказал: «если потрогаешь — поймешь», я потрогал, и так стало больно!.. Это Хонда Кику!       Ван Яо шумно вздохнул.       — Какой ужасный сон, Ваня… Но все позади! Этот кошмар больше не вернется!       — Сон? — Иван даже покраснел от гнева. — Это не сон! Это было в реальности! Я просто решил спуститься в твой подвал, и нашел его там, сидящего в бочке!       — Бочке? — переспросил Яо. — Но в моем подвале нет бочек!       — Да нет же, есть, с водой…       — Зачем хранить воду в бочках?       — Не знаю, но ты это делаешь!       Яо взглянул на Ваню недоуменно, и тот, разозлившись, нащупал в рукаве его запястье, сжал его пальцами и двинулся с места, волоча Яо за собой.       — Вот я тебе сейчас покажу!       Ван покорно волочился следом, глядя в Ванин затылок испуганным, овечьим взором. Дверь в подвал оказалась на том же месте, где и в прошлый раз; спустившись вместе с Яо по лестнице, Иван оказался в полной тьме, чертыхнулся, наказал китайцу стоять и ждать, сбегал за фонарем и осветил, наконец, перепуганное лицо Яо, после чего приблизил фонарь к нужному углу.       — Вот они, твои бо!..       Но на том месте, где раньше стояли бочки, теперь было нагромождение ящиков, из которых пахло подгнившими овощами. Иван так и замер с открытым ртом, чувствуя, как сердце стремительно убегает в пятки; а Яо подошел к нему вплотную и сочувственно погладил по плечу, нарочно привстав для этой цели на цыпочки.       — Тише, тише, это был всего лишь сон…       — Бред какой-то! Этот подвал не мог мне присниться, я здесь никогда не был! А видел его точно таким же, как сейчас!       — Ничего удивительного, — мягко, чуть снисходительно говорил Ван Яо. — Этот подвал точно такой же, как тот, в который мы за чесноком ходили.       Иван попытался припомнить тот подвал, но понял, что совсем почти его не помнит.       — Да я его не помню…       — Ну, твоя голова не помнит, но твое подсознание запомнило. — попытался втолковать ему Яо. — Такое бывает, что людям снятся места, которые они не могут осознанно вспомнить…       Иван опустил фонарь и почувствовал себя полным болваном.       — Ван Яо…я...       — А Дзи Хуа давно ушел, — Яо по-братски обнял Ваню за локти и повел к лестнице. — Ты, наверное, просто очень устал, вот и снится всякое… Ты ведь работаешь над серебряным мечом?       Ваня не понял смысла этих слов — для него они звучали как бессмысленный набор слогов.       — Каким мячом?..       — Серебряным! Мечом… Я тебе говорил!       Ваня вздрогнул и понял.       — А, это… я забыл…       — Что? — разозлился Яо. — Я тут как белка в колесе ношусь, демона ищу, а ты о мече забыл? И не стыдно тебе?!       Ваня взглянул на него, злобного, надутого, с проступившим на щеках румянцем, едва заметным из-за макияжа; и этот образ, этот маленький человек вдруг показался ему таким родным и любимым, что на сердце сразу потеплело.       — Стыдно, очень стыдно, — со сладкой улыбкой произнес он. — Обещаю, я возьмусь за ум. Ван Яо…       Охваченный любовью, Ваня протянул руки и попытался обнять Вана, прижать его к своей груди, которую просто разрывало от нежных чувств; но Яо неожиданно вырвался, вывернулся из объятий и отскочил на шаг, глядя при этом задорно, хитро и с усмешкой.       — Ван Яо, что…       — А мне надо идти, — кокетливо, игриво, со смешком заявил тот, скрестив руки на груди. — У меня море дел! И ты занимайся!       — Но, Ван Яо…       Но Яо не слушал: показав Ване кончик языка и подмигнув, он плавно и степенно удалился, оставив Ивана в компании недоумения, поселившегося в душе, но в то же время какой-то эйфории, азарта, возбуждения; и, весь дрожащий и взбудораженный, Ваня вернулся к себе, и при следующей встрече с Николкой поставил его перед фактом: нужно изготовить серебряный меч.       К несчастью вскоре выяснилось, что дело это не из простых: один только материал пришлось собирать несколько дней по всем селянам, хорошо еще, что Ван Яо, вдруг совершенно пропавший из виду, передал Николке повеление менять серебро на золото, что большинству китайцев пришлось по душе; еще целый день ушло на уговоры кузнеца, что явно был несколько озадачен данным заказом и думал, что его пытаются обмануть, а потом, убедившись в серьезности Вани и Николки, пытался втолковать им, что толку от такого меча не будет — пустой перевод металла; но Иван был непреклонен, Николай предложил за работу хорошую сумму, и кузнец, почесав в затылке, дал свое согласие.       В тот день, когда удалось его уговорить, Иван вернулся домой довольно поздно, помылся, разделся, лег в постель и заснул; но буквально через несколько часов его сон был нагло прерван.       Распахнув глаза, он увидел над собой Вана Яо и ухмыльнулся.       — Привет, Ван Яо.       — Привет, Ваня! — китаец был чем-то взволнован. — Ваня, я нашел его!       — Кого?       — Да демона, дурак! — засмеялся Яо. — Нашего убийцу!       Ваню словно водой из ведра окатило, в секунду пропала вся сонливость, и тело объяла небывалая бодрость.       — Шутишь!       — Не шучу, честно! Я точно уверен, что это он!       — Почему? Может быть, ты ошибаешься?       — Да нет, ты слушай, — Яо упал на кровать рядом с Ваней, опустил голову на соседнюю подушку и широко ему улыбнулся. — Я тебе точно говорю!.. Лет десять назад пришел в наш город молодой парнишка, еще совсем ребенок; устроился в шахту работать. Подрос, возмужал, женился, деточек завел, все, как положено… С женой хорошо обращался, не бил, любил, и она его любила, дети здоровые росли, умные, сын — здоровяк, дочка — красавица…       — Какая прелесть.       — Ну, вот! А потом его жена как-то проснулась поутру, пошла готовить, значит, еду; потом и он проснулся, да только, понимаешь, есть стал не так, как раньше!       — Чего? — Ну, привычки изменились! Обычно-то больше пирожки любил, а тут вдруг риса захотел…       — Какое страшное преступление, отличный повод считать кого-то демоном.       — Да ты слушай! Стал, значит, рису хотеть; а потом поцеловал ее не так, как обычно целует, на работу ушел; а через пару дней жена встретила другого шахтера, и тот пожаловался, что муж-то ее словно все шахтерское дело забыл!       — Хм, — Ваня почувствовал интерес.       — Ну, значит, вот как… Все, конечно, поудивлялись, я даже ходил справляться о его здоровье, но потом вовсе как-то само собой в норму пришло, и работать он стал, как раньше, и жену любил, и деток… в общем, и думать мы об этом перестали! А тут я, понимаешь, стал ходить, искать, вынюхивать… Помнишь, составлял список шахтеров? Так я каждому визит нанес и лично пообщался! Только ничего такого не спрашивал, понимаешь, говорил как будто ни о чем: «как ваши дела, как жена, как работа», а сам все присматривался к ним, к их домам, искал зацепки! И вот пошел я, значит, к нему…       Иван подпер голову рукой и жадно взглянул на Вана Яо, ожидая продолжения. Тот перевел дух и продолжил:       — Вот, значит, пришел я к нему, жена его чай налила, сынок рядом арифметику учит; и вот говорим мы, значит, о всякой ерунде, я на него смотрю, смотрю-смотрю, и вдруг как вспомнил, у меня сразу пиала из рук выпала, упала, на половинки раскололась, жена подбирать бросилась…       — Что вспомнил-то, Ван Яо?       — А! Понимаешь, у него на лице родинка! Вот тут, — Яо ткнул пальцем чуть правее своей носогубной складки. — Большая такая! Вот на этом самом месте!       — И-и что?       — А была-то на этом! — и он передвинул палец гораздо левее. — Была слева, а стала справа!       — Уверен? Тебе не кажется?       — Уверен! Я очень хорошо помню, что она была справа! Понимаешь, эти жуткие убийства начались за несколько месяцев до того дня, когда он сам не свой проснулся; сперва убийства, как ты помнишь, случались в соседнем городе, а потом случилось в нашем, и буквально через пару дней он и переменился! Мы все этого парня, конечно, знаем, но не так уж часто видимся, к тому же, после убийства всем было совсем не до его родинок!       — Хорошо, ладно вы, но жена-то как не заметила?       — Не знаю, — признался Яо. — Конечно, она должна бы заметить… Но, может быть, она и заметила! Просто побоялась рассказать, побоялась остаться вдовой, если его казнят.Ведь на ней вряд ли кто-то женится, с двумя-то детьми!       Ваня подумал, цокнул языком, но кивнул.       — Возможно. У нас пока нет других зацепок, поэтому…       — Это еще не все причины, почему я подозреваю его! В тот день, когда убили мою служанку, он был в моем доме! Его дочь тут работает…       — Не шутишь?!       — Не шучу! Он иногда к ней заглядывает… девица на выданье, замечательная… ах, я отвлекся! Вот, и в день, когда последний раз убили, он тоже здесь был! Его слуги видели, он заносил дочери гостинцы… слишком много совпадений!       — Не верю своим ушам!       — Да, да, и по поводу той заколки… Ваня, он ведь работает в шахте! Женщина могла ее потерять при встрече с любовником, а он мог заметить это, поднять…       — Тогда она была бы вся в грязи.       — Он мог успеть ее почистить!       — Мог, но…       — Ваня, — Яо стало вздохнул. — Я уверен, это он… люди не могут менять расположение родинок на своем теле. Давай хотя бы проверим этот вариант?       Иван мягко улыбнулся.       — Непременно проверим, мой милый детектив.       На лице Вана Яо лежала глубокая печаль усталости, так что Ваня, вздохнув, поинтересовался:       — Хочешь спать?       — Хочу.       — Давай я тебя отнесу…       Ван Яо взглянул на него каким-то странным взором и натянул на себя край Ваниного одеяла.       — Я хочу… остаться.       Сперва Ваня растерялся, не зная, как реагировать на такое заявление, но затем, улыбнувшись, подтянул одеяло на Яо выше.       — Конечно, оставайся… Ван Яо.       Он лег на свое место, и долгое время они просто смотрели друг на друга, чувствуя трепет от такой ясной и тесной близости, но не нарушая личных границ друг друга, не касаясь; скоро усталость взяла свое, и глаза Вана Яо сами собою закрылись. Иван еще какое-то время глядел на его спящее лицо, любовался им, пытался разъяснить себе самому собственные свои чувства; но потом повернулся на другой бок и тоже заснул.       Они провели ночь как братья, спина к спине, так и не коснувшись друг друга; но, проснувшись поутру в одной постели, и Ваня, и Ван Яо поняли, что отныне о них уже точно нельзя сказать «друзья».